Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
Петр Катериничев
Любовь и доблесть
Это роман о любви. О двух одиноких людях, пытающихся ее обрести, и об
остальных — жаждущих власти, богатства, подчинения и потому — подчиненных и
подвластных им.
Журналист Олег Данилов невольно втянут в борьбу за богатство, влияние,
власть. А еще — его прошлое, полное огня, далекой войны, крушения иллюзий,
вторгается в настоящее, подтверждая истину, что дар любви беззащитен... Но —
только любовь, отвага и благородство придают жизни смысл, которого в ней порой
недостает.
Внимание: конкурс!
Уважаемые читатели! Предлагая вам новый роман Петра Катериничева, мы
хотели бы узнать ваше мнение об этом произведении писателя и его творчестве.
Просим подробно заполнить помещенную на 527-й странице анкету и прислать
ее в издательство. Каждого участника опроса, предоставившего полную информацию,
ждет приз — интересные книги популярных писателей.
Автор и издательство учтут ваши пожелания при переиздании.
Роман является художественным произведением, а потому не стоит
отождествлять точку зрения того или иного персонажа с позицией автора, как не
стоит искать в романе прототипы тех или иных персон или аналогии бывших,
теперешних или будущих событий. Люди, полагающие себя вершителями судеб, порой
столь ничтожны, что только кисть художника способна превратить их в героев, а
действительность порой столь скудна, что только воображение может обратить ее в
живую реальность.
Автор
Книга первая
ПРИНЦЕССА
Пробуждение было подобно рождению. Свет проникал сквозь сомкнутые веки,
обрывки полусна еще носились в ближней памяти клочьями ветреного и прохладного
тумана, а Олег Данилов понял, что уже не спит.
Да еще и кошка. Сквозь сон он слышал настойчивое мяуканье, но подниматься
не желал. Тот участок сознания, что отвечал за
рацио
, решительно противился
окончательному пробуждению, подтверждая, что никакой кошки, ни черной, ни
белой, ни серо-бурой в загогулину, в его квартирке сроду не водилось, а значит,
и мяуканье было пустым фантомом. И вставать в угоду мнимой игре неопохмеленного
воображения не было ни необходимости, ни резона. Особенно после вчерашнего,
мутного и далекого теперь, как унылое средневековье между столетними войнами, и
томительного, словно голос преподавателя катехизиса в какой-нибудь
добропорядочной бурсе ушедшего века.
Но мяуканье было проникновенным. Неведомый зверек старался вовсю. Кое-как
Олег продрал глаза и увидел барышню семейства кошачьих, сидящую на подоконнике
и выводящую приятным дискантом: — Мя-а-а-у!
У кошки — четыре ноги,
Позади у нее длинный хвост,
Но трогать ее не моги —
За ее малый рост, малый рост!(1)
— завертелась в сонном мозгу мелодия. Она крутилась и крутилась в такт
требовательному мяуканью и не давала никакой возможности от нее отвязаться.
1 - Песня из кинофильма
Республика ШК.ИД
. (Здесь и далее примеч.
автора.)
Олег опустил ноги на коврик, привстал, постаравшись из суеверия ступить
сначала правой, неловко подвернул лодыжку и чуть не упал. Кошка метнулась в
угол, замерла на мгновение в искреннем испуге, заглянула ему в глаза желтым
рысьим взглядом и мявкнула, на этот раз коротко и кротко. Кошка была красива:
черная, с белой грудкой и белыми носочками на лапах. Происхождения самого
аристократического. И запрыгнула она в его зарешеченную, но открытую всем
ветрам хибару на первом этаже, надо полагать, из чистого любопытства: глаза у
кошки были доверчивые и детские.
— Есть хочешь? — спросил Олег как гостеприимный хозяин и выжидательно на
нее уставился.
Чего он ждал? Что кошка скажет
хочу
или хотя бы кивнет? Не дождался,
помотал головой, ухмыляясь самому себе, своей утренней неловкости и мысли,
посетившей не тяготеющую к философичным обобщениям голову:
Как ее зовут?
Олегу показалось невежливым называть ее просто
кошка
.
— Как тебя зовут, барышня? — спросил он. М-да. Язык снова сработал быстрее
рассудка, а впрочем... кошка мяукнула.
В некотором смущении Олег потер переносицу, уточнил:
— Муська?
Кошка мяукнула длинно и оскорбленно.
— Извини. Катя?
Кошка умиротворенно сощурилась и потянулась на передних лапах. Подошла к
Данилову, потерлась о щиколотку, пропела совсем тихонечко, умиротворенно:
— Мя-а-а-у.
— Ну вот и прояснили. Екатерина, значит. Кэт.
Данилов проснулся окончательно. Встал, прошлепал босиком на кухню,
распахнул допотопный
Саратов
, вынул пакет, отодрал зубами уголок, пометался
глазами в поисках чистого блюдца, не нашел, выплеснул из пиалы в раковину
остатки заварки, кое-как сполоснул, налил молоко, опустил на пол, предложил:
— Кать, ты пока беленьким разомнись?
Кошка опустила мордочку в пиалу, и ее алый язычок азартно замелькал.
— Не торопись, горло простудишь, — назидательно посоветовал Олег. Катька
промолчала.
Нет, с горлом он переборщил. Холодильник, выпущенный до эпохи
исторического материализма, морозил на честном слове и приводил помещенные в
его нутро напитки в состояние приятной кустарниковой прохлады. Ну а закусок там
не было.
Олег забрался под душ и стоял, чувствуя, как улетучиваются остатки сна и
похмельной мути. Пока не замерз. Выскочил, промокнулся полотенцем, мельком
взглянул на собственное отражение в зеркале. Бриться он не любил и не
собирался, благо небритость уже лет пять считается бородой. Вот только ссадина
над левым глазом. И кровоподтек. Ему повезло: удар рассек кожу и дурная кровь
покинула дурную голову. Это радовало. Иначе под глазом и вокруг него красовался
бы фиолетово-черный бланш самого содержательного размера. И опадал бы, желтея,
с месяц. А так — вид боевой и бывалый; ну а легкая припухлость через часок
пройдет. Особенно если помочь голове встретиться с телом путем
принятия на
грудь
. Естественно, в гомеопатической дозе и исключительно с лечебной целью.
Олег осторожно потрогал кровоподтек, вздохнул, отметив, что костяшкам
пальцев тоже досталось... Впрочем, вспоминать об этом сейчас было ни к чему.
Если хранить в памяти каждую собственную глупость, то... Все, мысль ушла.
Данилов завернулся в махровый халат и вышел в комнату.
Взгляд ничто не радовало. Его квартира представляла собой нечто среднее
между сараем и ангаром. Не по размерам, а по царящему в ней бедламу. Книги,
газеты, чашки с остатками кофе и чая, пустые пивные банки, перевернутые
пепельницы, листы бумаги с обрывками недописанных фраз — это был обычный
антураж. К этому следовало добавить разбросанные по трем убогим комнатухам в
совершеннейшем беспорядке свитера, джинсы, ботинки, кеды, мятые галстуки...
Последнее было особенно удивительным: галстуки Данилов никогда не носил и
чувствовал себя в этом аксессуаре как лев в ошейнике. А костюма у него не было
вовсе. Сию униформу деловых и чиновных Олег искренне полагал чем-то из разряда
скафандров: как любая униформа, костюм броней сковывал эмоции и защищал
астронавта
на нетоптаных тропах отечественных политики и бизнеса: ничего
личного. Мысль о том, что профессии бизнесмена и киллера в чем-то схожи, была
не новой, но сейчас забродила в похмельной голове как откровение. Ну да: только
киллеры убивают сразу, а
работодатели
высасывают соки у своей
скотинки
по
капле, пока в паутине не останется никому не нужный и ни на что не годный
иссохший остов.
Ничего личного
? Как бы не так. Любовь к деньгам у многих
индивидов была очень личным чувством; что удивляло Данилова в наших богатых,
так это причудливое сочетание алчности и мелкотравчатой плюшкинской
скаредности. Это было противно.
Если уж Данилову предстояла встреча, которую принято считать деловой, он
просто менял свитер на пиджак, надетый на футболку, ноги запаковывал в туфли
вместо привычных кроссовок, и на этом уступки принятым в тех кругах правилам
считал исчерпанными. Сегодня встреч не предвиделось. Ни деловых, ни личных.
Никаких. С сегодняшнего дня он был безработным. Маргиналом. Люмпеном. Впрочем,
не в первый раз.
— Мя-а-а-у, — подала голос кошка, объявившись из кухни. Присела,
обернулась хвостом и мечтательно огляделась. Кошке у Олега нравилось.
— Ну что, оттянулась на молочке, аристократка? Данилов прошел на кухню,
кошка двинулась следом, потерлась о ногу.
— Не подлизывайся, все равно покормлю. — Данилов распахнул дверцу
холодильника, вздохнул, закончил: — Если найду чем.
Колбасы остался ровно кусочек. Правда, это была настоящая домашняя
колбаска, приконченная, в аппетитной шкурке. Олег с треском разломил кусок на
два равных поменьше и кинул один кошке. Та выгнулась, поиграла, упруго присела
на четырех лапах, словно затаившись перед броском, накрыла
добычу
, выпустив
коготки, и с хрустом впилась зубами.
— Странные мы звери, хищники, а, Кать? Просто так сожрать мало, хорошо бы
еще и натешиться.
Кошка подняла голову, глянула на Олега взглядом пантеры и вернулась к
прерванному занятию.
— Да я не в обиду, просто настроение такое, — словно оправдываясь перед
зверьком, произнес Данилов, выудил из холодильника плоскую фляжку с джином,
плеснул в стакан на треть, долил за неимением тоника лимонадом, приподнял
емкость. — Ну, доброй охоты?
Кошка хрумкала колбаску, припав на лапы и щурясь от удовольствия. Олег
выпил полстакана джина, морщась, как лекарство. Даже привкус можжевеловой ягоды
показался каким-то валериановым. Подхватил губами сигарету из пачки, чиркнул
спичкой, прошел в комнату, упал в кресло. Закрыл глаза. Джин подошел сразу,
сделав настроение летящим и мимолетным, будто сорванные шапочки одуванчиков, а
его собственное пребывание в этом мире — необязательным и мнимым. Так и бывает.
Сначала ты яркий и лучистый, как солнышко, такой, что от тебя и взгляда не
оторвать, и кажется тебе, что так будет всегда, а зазевался — вот уже и жизнь
прошла, и остатки твоих надежд несутся шальным ветром неведомо куда.
Олег вздохнул: мысли покатились совсем не по тому кругу... А где он, тот
круг? Наверное, нужна и женщина, и семья, и кошка с собакой... Но не
складывается.
Рука пошарила в ворохе бумаг и книг на полу рядом с креслом и извлекла
средних размеров фолиант.
Психология бессознательного
Карла Густава Юнга. Как
у Экклезиаста?
От многие знания многие печали, и умножая познания, умножаем
скорбь
. А что делать? Человек создан хищником любопытным, вот он и пытается
познать себя вместе с миром. Олег вздохнул: вряд ли уважаемый Карл Густавович
объяснит все его порывы и промахи за вчерашний день и за прожитую жизнь, но
надеяться можно? Гадают же люди на книжках... Итак? Что день грядущий нам
готовит? Данилов открыл наугад, прочел:
Исходным материалом для нижеследующего
разбора мне послужили те самые случаи, в которых было реализовано то, что в
предыдущей главе представлено, как ближайшая цель, а именно преодоление анимы
как автономного комплекса и ее метаморфоза в функцию отношения сознания к
бессознательному. По достижении этой цели удается вызволить Я
из всей его
замешанности в коллективность и коллективное бессознательное
.
Хорошо сказано! Ни прибавить, ни убавить!
Преодоление анимы как
автономного комплекса и ее метаморфоза в функцию отношения сознания к
бессознательному
— вот что ему сейчас нужно! Ибо без преодоления анимы он,
Олег Данилов, живет как сирота казанская! Если бы еще знать, что такое
анима
,
и каким образом она метаморфизирует... А впрочем, голова — предмет темный,
никакой наукой не проясненный. Но отдельными учеными мужами разумеемый. Вроде
Карла Густава Юнга, ныне покойного. Олег опустил книгу обратно, в пыль и пепел
малогабаритной квартирки. Как выражались латиняне:
Sic transit gloria mundi
.
Что в переводе с иноземного звучит примерно так:
Прошла любовь, повяли
помидоры
. Пусть смысл частично и утерян, зато образность налицо.
А разобраться в собственных душевных метаниях все же хотелось. И провести
метаморфозу. Сегодня. Немедленно. Нужен просто толчок. Мысль. Идея. И все
сложные вещи исчезнут, упростятся, как в некоем уравнении, до того главного,
что и составляет нашу жизнь. До
любви
и
смерти
. Ну а поскольку, пока ты
жив, смерть присутствует только как возможность небытия, а не как данность, то
в уравнении, называемом жизнью, останется лишь одно неизвестное, именуемое
любовью. И то, что может любовь защитить. Доблесть.
А если нет любви, что остается? Стены. Унылые стены обиталища, а не
жилища, больше похожего на ангар или сарай и оттого не называемого домом...
Олег дотянулся до кассетника, нажал клавишу, закрыл глаза, ощущая, как
несбывшееся дальнее заполняет его, словно зазвучавшая музыка...
Рыжая моя, веснушчатая юность,
Девочка распутная, курчавое дитя —
Легкого вина светилась гаснущая лунность
И сознанье путалось в мерцающих сетях,
Плакала недолгая любовь над расставаньем —
В полночи молитвы да гитарный перезвон —
Нам дарила осень спелых лоз очарованье,
Как цветок срывая с губ ночной любови стон.
Разговоры странные, тревожные знаменья
Рассыпались звездным переменчивым дождем,
И продрогший ветер отзывался волчьим пеньем —
Стужею и скукой покорен и побежден.
Помнишь, как усталая по полночи вернулась,
Помнишь, как смеялась ты, с тоской дневной шутя...
Рыжая моя, веснушчатая юность,
Девочка распутная, курчавое дитя (1).
1 Песня Петра Катериничева
Рыжая
.
Олег вздохнул. С расслабухой нужно заканчивать. Еще немного умствований и
самоистязательной рефлексии, и он с легким сердцем выудит из шкапчика
заныканную загодя литровую бутыль спирта, разбавит по вкусу и —
вези меня,
извозчик, по гулкой мостовой...
.
Данилов опустил руку, поднял с пола глянцевый журнал, пролистал несколько
страниц. Юмор? Очень хорошо.
Все о раздолбаях
.
Дятел оборудован клювом. Клюв у дятла казенный. Он долбит. Если дятел не
долбит, то он спит либо умер. Не долбить дятел не может. Когда дятел долбит, то
в лесу раздается. Если громко, то, значит, дятел хороший. Если негромко —
плохой, негодный дятел
1. Ну вот. Куда ближе к жизни, чем хваленый Юнг.
Не
долбить дятел не может
. В этом суть, смысл и квинтэссенция. Слегка отдающая
паранойей. Впрочем, в случае жизненного успеха паранойю нарекают
целеустремленностью.
1 - Из журнала
ТВ-Парк
.
Кошка неслышно подошла на мягких лапах, запрыгнула на колени, Олег почесал
ее за ухом, кошка довольно прищурилась и заурчала. Покой и умиротворение. Вот
только разбитая бровь саднит. Причина одна: глупость. Как ее ни называй —
чувством собственного достоинства, гордостью, желанием жить значимо и
осмысленно... Результатом тех или иных усилий является итог. И каков итог на
сегодняшний день? Он, Олег Данилов, уволен с
волчьим билетом
и безо всяких
перспектив. Что еще? Разбитая бровь. Похожая на ангар неприбранная квартира.
Похмелье. Тоска. Одиночество.
У той горы, где синяя прохлада, у той горы, где моря перезвон...
Мелодия
крутилась в голове сама собой и была из дальнего-дальнего детства. Еще бн
помнил сильные руки отца, край синего неба в окне, лимонад на прикроватном
столике... Ну да, тогда он умудрился простудиться в самую жару, и с
удовольствием болел с замотанным скипидарной повязкой горлом, слышал, как на
кухне в духовке доходят пирожки, и что-то особенное будет на ужин, и даже
шоколадка... Наверное, не он один детские недомогания вспоминал теперь как
праздник. И еще — тогда все были живы. И отец, и мама. А сам он был полон
утреннего света и радости.
На улицу Олег вышел без определенной цели, как и положено личности без
определенных занятий. Просто хотелось ощутить жизнь. Сидеть в квартирке и тупо
смотреть в стену, Размышляя о бренном и вечном, занятие, конечно, полезное, но
муторное. Все портило только одно: идти было некуда. И не к кому. Плохонький
результат после прожитых тридцати с изрядным хвостиком годков. Хотя, слава
богу, не в Швейцарии живем. В родных палестинах есть по меньшей мере два места,
где ты никогда не лишний. Храм и кабак. Туда идут за надеждой. Но к храму людей
чаще ведут слезы и горе. Не стоило отвлекать Всевышнего по пустякам. Данилов
свернул в кабак.
Ты шла ко мне по гулкому причалу, несла в ладонях запахи тепла...
Это
был даже не кабак, а питейное бистро во дворе магазина. По утренним часам —
отстойник. С полдюжины страждущих уже опрокинули по стаканчику и горячо
обсуждали вчерашний футбол. Оставалось присоединиться. И если и не постичь
смысл сущего, то хотя бы перестать беспокоиться о нем.
Олег взял пива, вылил в высокий бокал, подождал, пока осядет пенная шапка.
Пива не хотелось. Но назвался груздем...
— Не помешаю? — У столика остановился дядька лет семидесяти с лишним. Но
ни стариком, ни дедом назвать его язык не поворачивался: кирпичного цвета лицо
лучилось жизнерадостными морщинками, да и глаза были яркими. А голос, тот
вообще поражал густотой и силой. — Позволите?
Олег заметил черную палку, на которую опирался незнакомец, быстро
отодвинул стул:
— Присаживайтесь.
— Спасибо. — Пожилой уселся, нога так и осталось прямой. — Только не
принимай меня за инвалида, сынок: на протезе я ковыляю дольше, чем ты на своих
двоих. Просто не люблю пить пиво в одиночестве, а кроме тебя, здесь, пожалуй, и
словом перемолвиться не с кем.
— Разве?
— Ты об этих? Кладбища мозгов. Зачем мне такая компания?
Олег пожал плечами:
— Я тоже не весельчак.
Пожилой окинул его ясным взглядом, сказал:
— У тебя, мил человек, душевная несвязуха. Пройдет. Порой, чтобы на верную
дорожку ступить да за верное дело зацепиться, и перестоять не вредно,
перетоптаться. Вот ты и топчешься. Это совсем не то же, что плюнуть в лицо
жизни и доживать век растительно и квело. Так оно, конечно, спокойнее, но уж
очень противно.
Пожилой утопил в пиве усы и в три глотка выпил полбокала. Крякнул, отер
пену привычным жестом, кивнул:
— Меня Иваном Алексеевичем звать.
— А я — Олег.
— Так что не томись, Олег. Перемелется все — мука будет. Вот из нее-то и
можно хлебушко печь. Только позаботиться нелишне, чтобы очаг был.
— Лучше камин.
— Очаг. Дом. Место, где тебе не страшен мир, каким бы уродливым ликом он к
тебе ни оборачивался. — Пожилой вздохнул. — А к дому войну и близко подпускать
нельзя. А у нас... — Иван Алексеевич отхлебнул еще пива. — И не война вроде
еще, но уже давно не мир. Одни людишки по жизни волками серыми рыщут, другие —
стволами осиновыми стынут, да будто в сыром лесу... На волю дровосека.
Ивана Алексеевича повело быстро.
Олег только пожал плечами:
— А может, всегда так и было?
— Так, да не так. Просто тот огородик, на котором
зелень
зацветает,
лучше кровушкой удобрять: вот тогда баксы
лимонами
и восходят, как лопушьё! И
что там жизнь каких-то солдат? — Иван Алексеевич призадумался, сказал
неожиданно: — Вот я клешню нижнюю еще во Вьетнаме потерял, бог весть в каком
году! И, думаешь, жалко? Попервоначалу оно конечно. А теперь... Но и знаю я,
что не за товарища Хо Ши Мина на реке Бенхай я тогда загибался и не за товарища
Брежнева подавно! Просто раньше бойцы наши по миру были рассыпаны, и бились
неведомо где, и погибали безымянно, а потому в Союзе тишь была да гладь, и
война к нашим пределам даже приближаться не смела! — Иван Алексеевич вздохнул,
доцедил пиво до донышка. — Это я, Олежек, не жалуюсь. Просто злость порой
берет: сколько ж можно на людях верхом ездить, а? А потом поразмыслю себе, на
божий свет полюбуюсь, так на душе и мило, радостно. Живы. И бог даст — еще
поживем. И — победим.
— Кого?
— Да самих себя, кого еще побеждать? Свою лень, тоску, разочарование
жизненное, одиночество, неустройство. Возьми вот людей: летом жалуются на жару,
зимой — на стужу, осенью — на холод, весной — на слякоть... Дождутся они своего
счастья? Чтой-то сомнительно! А посмотри, как наши утренние компаньоны спиртное
потребляют? Словно повинность отбывают жестокую!
— Болеют, — кинул Олег.
— Именно! А почему так? Просто когда-то, изначально, не вкуса, не радости
в спиртном искали, а забытья от жизни! Вот и забылись так, что и просыпаться
больше ни к чему! Смысла жизненного не разумеют!
— А вы знаете?
— А то! И не нужно иронизировать, молодой человек! Ты водочку уважаешь?
— Не особенно.
— И я не особенно. А вот представь: сливаешь прозрачную, тройной очистки,
Столичную
в графинчик, да — в погребок его, а то — в морозильник, да не до
льда охлаждаешь, до холода! И вот графинчик тот уже на столе, на крахмальной
скатерке, и слезою пошел, а к нему — грибки белые в маринаде, лучок,
бутерброды: селедочка на бородинском хлебце, чуть-чуть поджаренном, чтобы дух
был! И — снимаешь притертую пробочку, наплескиваешь в лафитник, да не враз
водочку ту в рот бросай, отдышаться ей дай, чтоб аромат зерновой поплыл... Вот
тогда и пей: в три глотка, да не переводя духу — грибочком, а там — селедочкой
или икоркой! Вот тут и есть феерия: во рту послевкусие зернового спирта да с
маринованного белого, а водочка уже греет, и первый, легчайший хмель пошел по
жилушкам и касается души мягкой радостью. И все заботы от тебя отвалились,
отстали, а ты — папироску закури, отдохни, на мир оглядись: кругом красота
неодолимая. Вот это и есть та самая жизнь, какая тебе черной прогалиной горелой
виделась!
А дальше: то ли в компании за жизнь посудачить, то ли борща отведать, а то
— простой картошечки, да чтобы паром исходила, да желтого маслица сверху, пусть
тает, да огурчика ядреного бочкового, да телятинки с хренком, если Бог
послал... Важно, милый, не что ты пьешь-ешь, а как ты жизни этой радуешься: с
душой к ней — и она к тебе с лаской и сочувствием, ну а коли смотришь на мир
хорьком из норы, дескать, недодали тебе, болезному, ни коньяку, ни денег, ни
баб — так жизнь тебе тем же и ответит: ты на нее зверьком зубатым глядишь, так
и она для тебя нетопырем ночным обернется. — Иван Алексеевич вздохнул,
закончил: — Вот и весь смысл.
— А любовь?
— Если есть она в душе твоей, то и благо. Да только многие гонят любовь
ту... Чтобы любить — от себя отрешиться нужно, другим человеком жить. Часто не
любви людям нужно, а потачки: тщеславию своему, гордыне. И одиночества страшно,
и в жизни хочется как-то посподручней пристроиться, да и природа своего
требует. У меня ведь тоже требует, не дивись, что старый, а только... Да и что
сказать: хозяюшка моя, Наталья свет Юрьевна, в силах еще своих женщина, на
двадцать годков моложе... И коли б я сомневался и о себе, а не о ней думал, то
и гнил бы старым пеньком. А так — снова молодой! Так что — смысл простой: или
ты жизнь скрутить пытаешься да под себя заломать, или — радуешься ей, и она
тебе радуется! — Иван Алексеевич достал оловянный портсигар, извлек длинную
папиросу. — Табачок сам ращу, на даче, да английским капитанским сдабриваю, для
духовитости. И папироски не ленюсь набивать. Машинка у меня своя, еще с
пятьдесят третьего. А то те тряпки курить фабричные — ни сил никаких, ни
здоровья, ни удовольствия. — Он чиркнул спичкой, окутался ароматным дымом. —
Чуешь, каков табачок?
Олег кивнул.
— Угостишься?
— В другой раз.
— Хозяин барин. — Вздохнул. — Не, мрачен ты, паря, и не отговорить тебя.
Знать, зима пока в душе твоей властвует, а от холодов никак не убежать, пока
весна сама снега не растопит да не согреет душу ту. Ты жди и крепись: придет
весна. Будет. Это я верно знаю. — Иван Алексеевич вздохнул, в глазах его черной
полыньей метнулось что-то давнее, полузабытое. — Пойду я, пожалуй. Спасибо за
компанию и за беседу.
— Да я все больше молчал, — улыбнулся Данилов.
— Языками молоть все горазды, а слушать — искусство редкое, не каждый
может. Ты умеешь, да в своем ты. Умом слова слышишь, а до души не доходят.
Будто Кай из Андерсеновой сказки. Не щурься, детство свое я под Мурманском
провел, так уж вышло, и всех книжек у меня только Андерсен и был. Вот и помню с
той поры чуть не назубок. А от тех краев до Лапландии рукой подать... — Иван
Алексеевич снова замолчал, и снова глаза, пусть на мгновение, а затянулись
темною поволокой. — Ладушки, Олежек, пора мне: со смены я, сторожу помалеху,
поспать нужно. И прости, если за разговором глупость какую сморозил. Бывай
здоров. — Иван Алексеевич протянул широкую лапищу. — Глядишь, где и свидимся.
Олег пожал крепкую ладонь, Иван Алексеевич ловко встал и, припадая на
палку, пошел к вых
...Закладка в соц.сетях
