Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
... Здешние
места облюбованы были студентками из ближайшего campus'a:
первой древнейшей
девчонки предавались не из крайней нужды и уж точно не из алчности; одни — из
любопытства, другие — развеять скуку и нищету; кто-то хотел приодеться, кто-то
— подрабатывал на учебу; Данилов, как представитель
второй древнейшей
,
чувствовал к ним даже некую корпоративную симпатию. С какой-нибудь из них уже
шел в ресторан, потом — домой.
Светленькие, темненькие, рыженькие, кареглазые, светлоокие... С одними
дело ограничивалось горячечным сексом, с другими — еще и разговорами до утра, а
иные — пели песни... Некоторые были не прочь оставить
стезю порока
и
встречаться
по любви
, но Данилов, как странствующий рыцарь, верный прекрасной
даме, никогда не повторял приглашений, за что и получил от девчонок странное
прозвище: Таинственный Монах. Что целомудренного было в его поведении, какое
любой обыватель счел бы предельно разнузданным, — неведомо. Но, как известно,
женщины, как и звезды, могут разглядеть в ночной тьме сокрытое и сокровенное.
А иными ночами он зависал в
паутине
Интернета и бродил там часами... И
когда с тяжелой головой заваливался спать с рассветом, оставалось ощущение
того, что мир беспределен, но ирреален. И снились ему похожие на стихи сны, где
странник шествовал от дома к дому и все не находил своего...
И лишь иногда, когда полная луна особенно неистово проливала сквозь
деревья магический свет, когда дожди шелестели по листьям ночи напролет, словно
шепча слова любви или молитвы, и жизнь виделась сплошной цепью потерь, Олег
скручивался клубком на жестком лежаке у стены, чувствуя, как тает горький комок
в горле, вырывается с хрипом, как спина вздрагивает, словно от ледяного ветра,
и океан, безбрежный и сонный, заливает лицо солоноватыми брызгами, сорванными с
сияющих гребней волн.
Глава 101
А в этот день Данилов проснулся улыбаясь. Проснулся раньше обычного, и
вместо привычного утром сока и чашки чая захотел омлет. Кошка Катька вернулась
с ночного гулянья и ласково терлась о щиколотки.
А потом раздался звонок в дверь. На пороге стоял сияющий Ермолов. От него
пахло свежепринятым коньячком, да и сам он был какой-то торжественный. В руках
его было полотно на подрамнике, небрежно занавешенное дерюгой.
— Данилов! Ты ведь не откажешься разделить мой триумф?! — произнес он
несколько патетично для раннего часа.
— Разделю. И Катька разделит, — кивнул он на кошку.
Катерина неодобрительно мявкнула и забилась в угол: может, ей не
понравилась излишняя фамильярность художника, а может, она просто опасалась,
что гость будет претендовать на персональный кусок сырокопченой, каковой ее
баловал Олег.
— Я нашел ее!
— Кого?
— Женщину!
— Которая поет?
— Нет. Но она все чувствует, все понимает! Смотри!
Он сорвал дерюгу. На холсте искрились, переливались, жили краски: теплая
охра дерева и прохладный ультрамарин неба, малиновые соцветия и рубиновые
грани, глубина воды и жар солнца...
— Видишь?!
Данилов ответил не сразу. Картина была хороша. В довольно сумрачной,
захламленной комнате словно стало светлее...
— Покупаю.
— Данилов... Ты меня хочешь обидеть?
— Прости, Кириллыч. Просто она так хороша, что я хочу видеть ее утром, как
только проснусь.
Ермолов потеплел разом, расплылся в улыбке:
— Вот! Вот высшая награда художника! Возьми эти признанные авторитеты: их
уродцев не каждый рискнет и в дом взять, а если картину какого-нибудь Маргала
повесить в спальне, то гарантирую, там поселится столько тоски и уныния, что
через неделю повесится сам хозяин! — Ермолов достал из кармана початую флягу
коньяку, плеснул, по обыкновению, в две чашки, свою долю немедленно выпил,
провозгласил: — Я нашел цвет, ты понимаешь? Я снова нашел свой цвет! — Одним
движением подал Олегу полотно, бросил коротко: — Дарю.
— Погоди, Иван, это как-то... Вещь действительно стоящая, и я...
— Не спорь! Можешь дарить радость — дари! Не можешь — уйди в туман, не
засти! Я — могу! Ты понял?! Могу! Мо-гу! — Ермолов улыбнулся, прикрыв глаза: —
Вот что я тебе скажу, Данилов. Жизнь подкидывает невыигрышные билеты только
затем, чтобы человек перестал играть в чужую игру на чужом поле. И поискал
свое. И там ждет его тот самый успех, которого он так горячо жаждет. А я
слишком долго топтался как раз на чужом, — великие всходы развитого социализма
приносили богатую деньгами жатву, но я же не комбайнер, вошь меня заешь!
Увидел на столе яблоко, подхватил, аппетитно хрумкнул.
— Бава-ва-ва-ваа-ва...
— Что?
— Когда-то во всех злачных местах, от Министерства культуры до Академии
художеств, болталось ленинское изречение, которое казалось нам тогда тошным до
оскомины:
Искусство должно быть понятно народу и должно быть понято им
. Уж
очень резало слух это
д о л ж н о
. А с годами понимаешь: прав был Владимир
Ильич, тысячу раз прав! Искусство только тогда становится таковым, когда
вызывает музыку в душе — зрителя, читателя! Возьми книгу: писатель реализуется
не тогда, когда ее создает, и даже не по выходе книги в свет, а когда ее
читают! Именно в тот самый момент! Это и есть — момент музыки! Представь: у
читателя другой опыт, другая жизнь, все другое, но мир — один, и земля —
круглая, маленькая и беззащитная! И потому — он тебя понимает... Если, конечно,
ты этого стоишь.
И даже если картины уже нет перед глазами, она остается в душе. Вспомни
саврасовских
Грачей
, вспомни
Ночь на Днепре
Куинджи, вспомни Рафаэлеву
Мадонну
,
Голубых танцовщиц
Дега или
Виноградники
Ван Гога... Звучит
музыка, хотя бегут века и уходят люди... И — будет звучать.
— Так уступаешь?
— Полотно? Да. И не нужны мне твои зеленые бумажки. Во-первых, ты же
понимаешь, я себе нарисую таких сколько угодно! Я снова могу писать! А
во-вторых, ты сам говорил, деньги эти подлые, их нужно пропить. Мы еще не все
пропили?
— Нет.
— А старались. По крайней мере, в долг я у тебя набрал столько...
— Я не даю в долг.
— Значит — просто так набрал. И — пропил, ты не сомневайся! — Он,
прищурившись, снова посмотрел на картину, резюмировал: — Да. Хороша. А раму я
тебе сам подберу, из английского багета, только нужен непременно светлый,
ореховый. Пусть пока без рамы постоит.
— Пусть. — Данилов помялся, но потом все же спросил: — Ты, пожалуй,
Кириллыч, не обижайся, я вообще-то далек от искусства...
— Какой — далек! Ты его чувствуешь! И — умеешь видеть. Очень редкий дар.
Очень. Уж поверь мне.
— Нет, я к тому, что... Что здесь символизирует женщину?
Ермолов смеялся громко, раскатисто, откинувшись назад и похлопывая себя по
колену. Он был все в тех же широченных штанах и сейчас очень походил на
запорожца, придумавшего удачный оборот для письма известному султану. Кошка
съежилась неодобрительно, фыркнула и прыгнула на диван, чтобы показать, кто в
доме главный.
— Данилов, ты меня уморил. Это пейзаж. Несколько экстравагантный, но
пейзаж. А я говорил о живой женщине. О живой. У меня появилась хозяйка. Считай
— жена. Зовут Галина. Она меня понимает.
— Да? — Данилов был удивлен безмерно. — А почему я не знаю?
— Чем ты был занят последние три недели?
— Крайние?
— Ну крайние. Чем?
— Как бы тебе сказать, Кириллыч...
— Да никак не говори. Вон, даже кошка покраснела. А я познакомился с
женщиной, молодая, тридцать девять годков, и я с ней рядом — орел! Да что орел
— сокол!
—
Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю...
— затянул шутливо Олег, но
Ермолов подхватил серьезно, во всю мощь легких:
—
...чому ж я нэ сокил, чому ж нэ лэтаю...
Но я — снова пишу! Ты понял?
— Художник только что не пританцовывал на месте. Через секунду посерьезнел,
сказал: — Знаешь, в чем главная беда художника? В том, что его дар могут не
принять или отвергнуть люди, которым он хотел подарить вот такое вот небо и
такое солнце. Но это полбеды. Беда в том, что часто он одинок. Совсем одинок. И
близкие, если они у него есть, нередко считают его пустым эгоистом, думающим
только о себе... Но это не так, Данилов. Не так. Ермолов погрустнел:
— Внутренний мир художника требует заботы. Его заботы. Лучше и проще всего
это — у Корнея Чуковского, помнишь:
Если я потону, если пойду я ко дну — что
станется с ними, с моими зверями лесными...
Эта строчка пришла к нему в море,
когда он заплыл слишком далеко. И он — испугался. Не за себя — за них. Ведь это
только потом его Айболит или обезьянка стали живыми для всех; когда-то они жили
только в нем, как ребенок в матери, и зависели от него совершенно! А ведь и в
книгах, и в картинах, и в музыке — живут добрые и злые, и они, эти злые, могут
победить, если художник не позаботится о добрых! И слово, и цвет, и звук —
материальны абсолютно, и — как знать, насколько изменится мир, если дурные
головы будут плодить в книгах, на экранах, в полотнах ущербных уродцев?.. Мне
иногда страшно бывает от этого.
Внутренний мир художника требует его заботы обо всех живых. И в этом мире,
мире внешнем, человек может казаться черствым, невнимательным,
самовлюбленным... Чаще он еще и маску на себя примеряет для защиты всего
нежного, что есть в нем, и его считают кто — высокомерным, кто — пьющим, кто —
пустым, неловким и косноязычным. Жалко, что даже близкие порой его только
терпят.
Ермолов опечалился было, но печаль его была мимолетной, он заговорил
снова, чуть спокойнее:
— А знаешь, в чем беда всех людей, без исключения? Они все откладывают и
откладывают на потом, откладывают и откладывают... А приходит
потом
, и что?
Болезни, старость, безденежье и самое страшное — никакого будущего. И — ничего
уже нельзя отложить, но и получить это — сил уже нет. А я — словно второе
рождение обрел, ты понимаешь, Данилов? Мир снова играет красками, как в юности,
но теперь у меня есть опыт показать и их глубину, и их ласку, и их
непокорность, и — спокойную гармонию мудрости.
Ермолов прищурился, стал серьезен совершенно:
— Жизнь людей состоит из бесконечных одиночеств. И лишь на малый миг в
жизни нам дается шанс любить... Мне повезло: я встретил женщину, которая меня
жалеет. Жалеет... — повторил он раздумчиво. — Когда молод, думаешь, что жалость
унизительна, а теперь... Сколько ласки в этом слове... Я уже совсем не молод, и
я знаю, что говорю: нужно иметь доблесть любить, даже когда все, кажется, летит
в тартарары. И мир снова обретает потерянные краски. Он словно складывается из
малых частей и — образует с-частье. Счастье.
И в жизни человека происходит завершенность, свершение. — Ермолов
задумался на миг. — Да. Аристотель называл это:
Единство действия и
изменчивость судьбы
. В изменчивости моей судьбы действие проходило лишь
пунктиром, я начал правильно, а потом — путь сам собою и по моей жалкой, жадной
до удовольствий воле — скривился, скурвился... Сейчас — ты же видишь по
полотну, это так! — я снова обретаю единство с собою прежним. И обрету его в
деле. Дай я обниму тебя, Данилов. Мне нужно идти писать.
Ермолов уже уходил, но, по обыкновению, обернулся на пороге:
— А на картину смотри. Она — теплая. В ней много солнца. А то... Глаза
твои так и остались в зиме. Или — еще в зиме, или — опять. Не знаю. Помнишь у
Сираха?
Признак сердца в счастии — лицо веселое, а изобретение притчей
сопряжено с напряженным размышлением
. Коньяк эту муку не растопит. Терпи и —
пытайся согреться. Живи.
Олег остался один. Первым делом покормил кошку, тем более вела она себя
умницей: в рассуждения о природе вещей не вмешивалась, а скромно и смиренно
ожидала свой сервелат. Покончив с завтраком, села на подоконник, обернувшись
хвостом, навела туалет юрким розовым язычком, щурясь с лукавой ленцой в
разгулявшийся денек, скакнула за оконце и — была такова.
А Данилову никуда не захотелось. Он осмотрел свое неприбранное жилье, и
ему стало стыдно. За весь промелькнувший месяц. Полотно сияло свежими красками,
и даже запах его был приятен. А вот бардак в комнате... Убираться Олег начал с
ленцой, а потом — увлекся. Носился по комнатам, сгребал ненужный хлам в
полиэтиленовые мешки и ставил их у входа. Хлам понужнее запихивал от греха в
дальнюю комнату, превращенную в подобие кладовой и гардеробной.
В хлопотах пролетело часа четыре. Но Олег их не заметил. Он работал, как
когда-то в детстве, и это не было вполне работой: мама поручала ему приборку в
квартире лет с одиннадцати, он, как мог, противился, а потом стал даже находить
в этом удовольствие. Представлял себе пыль и непромытые части дощатого пола
скопищем варваров, которых оттесняли дисциплинированные римские легионы,
окружали, громили наголову... Заканчивал уборку всегда одинаково: наливал ванну
и лежал в воде расслабленно, чтобы потом с удовольствием шлепать босиком по
промытому с порошком блестящему полу и вычищенным, пушистым коврам.
Сейчас такого совершенства не получилось, но подобие порядка возникло.
Олег был этим горд. Из-под душа вышел совершенно счастливый, натянул вытертые,
вылинявшие добела джинсы, набросил ковбойку и неизвестно почему почувствовал
себя почти дома. Поставил картину на стул у стены, заварил крепчайшего чая и
сел в кресло напротив, покуривая, потягивая чаек и чувствуя тепло проникающего
сквозь шторы ветерка. Скоро вечер. И что-то тревожило его... Боязнь ночи.
Боязнь ночи — как боязнь одиночества. Олег прошел на кухню, вынул из
холодильника пузатую бутылку выдержанного французского кальвадоса, плеснул в
чистый стакан, ощущая уже приятный аромат спелых яблок. Но пить не стал.
Алкоголь теплыми лапками расслабит сознание, и куда он уведет дальше — в тоску
пустых воспоминаний и несбывшихся надежд или на вечерний моцион в студенческий
парк — неведомо. Ничего этого не хотелось. А хотелось сидеть у себя дома и
знать, что выполнена какая-то важная и интересная работа, и жена чтобы
хлопотала на кухне, а дети возились в детской или доделывали уроки, и чтобы за
ужином все собирались за общим столом, шутили, смеялись и подначивали друг
дружку... Олег даже улыбнулся: картинка получилась сусальной, и даже блеклая
позолота осени отдавала приторным рекламным роликом. Данилов всегда ел один,
урывками, на кухне, а вот чай или кофе любил пить в кругу друзей, за беседой, а
вино... Вино лучше делить с любимой, и любоваться его светящейся лунностью или
янтарным закатным переливом, и разговаривать обо всем на свете, и знать, что
впереди будет ночь, и в этой ночи на всей земле не останется никого, кроме
двоих, и будет гореть свеча, и ночь продлится бесконечно... До самого рассвета.
Звонок в дверь тренькнул коротко, будто ямщицкий колокольчик. Он был едва
различим, словно кто-то колебался, входить или нет, и легонько тронул кнопочку,
надеясь оставить себе шанс остановиться. Но звонок оказался чуток.
Олег быстро встал, подошел к двери, распахнул.
Даша стояла на коврике перед дверью, все еще держа руку у кнопочки звонка,
и вид у нее был такой, будто ее застали врасплох. Лицо ее было растерянно, а
глаза... Никогда он не забудет ее глаз, — столько в них было всего... Одетая в
стильный костюм от хорошего кутюрье, в туфлях на каблучках, тщательно и умело
причесанная, она все равно походила сейчас на беззащитную девочку-подростка,
которой вдруг, сразу, пришлось повзрослеть, и она еще не вполне освоилась в
этой чужой и чуждой для нее роли, но глаза уже научились смотреть серьезно, и в
глубине их было и затаенное горе, и бездонные ночи одиночества...
В другой руке у нее был котенок. Даша улыбнулась несмело, произнесла:
— Вот. Подобрала, пока к тебе ехала. Такой симпатичный полосатик. Он пищал
у дороги. Пусть пока поиграет с твоей кошкой, а потом я его заберу.
— Даша... — выдохнул Данилов, отступая назад, подхватил котенка, тот
жалобно мяукнул, когда его опустили на пол, потоптался на махоньких лапах,
повел мокрым носом и быстро устремился на кухню, учуяв Катькино блюдечко с
молоком.
— Ну вот. Проблема юного поколения решилась сама собой. А я... Мне... Мне
столько хотелось тебе...
Договорить ей Олег не дал. Обнял, рывком притянул к себе и целовал,
целовал, целовал... Губы, щеки, глаза, волосы, ресницы, подбородок, снова губы,
чувствуя, как слезы ручьем катятся по щекам девушки... Она прильнула к нему,
плакала и не желала останавливаться.
— Я очень... очень... очень... боялась... что... потеряла... тебя...
совсем потеряла... совсем...
Отстранилась, закрыла лицо руками:
— Не смотри, пожалуйста. Я так боялась... И так хотела быть красивой,
ослепительно красивой! Лучший стилист города колдовал надо мною все утро, я и
занята была только тем, что готовилась к встрече с тобой! Сколько я всего
напредстав-ляла! И — что ты будешь холоден и вежлив, и что... И как я гордо
уйду и буду жить всю жизнь такой вот гордой и одинокой, и ты когда-нибудь
вспомнишь о моей любви и придешь... Знаешь, все эти глупые любовные романы не
такие уж глупые: просто они рассказывают всем наши глупые-глупые мысли! —
Девушка тряхнула головой: — Самое главное, что ты — замечательный! И я люблю
тебя так, что... Нет, я тебя больше чем люблю! И даже не знаю, как сказать...
Ты тоже?
Я спросил сегодня у менялы,
Что дает за полтумана по рублю,
Как сказать мне для прекрасной Лалы
По-персидски нежное
люблю
? (1) —
промелькнуло в памяти, словно сон, но вслух Олег не произнес ни слова.
1 - Из стихотворения Сергея Есенина.
...Они молчали. Только смотрели друг другу в глаза и молчали. Иногда она
улыбалась ему, иногда — он ей... И так продолжалось, пока первые сумерки не
стали укутывать землю, и они целовались все там же, в прихожей, нежно, бережно,
словно это было первое свидание первых людей на всей огромной и пустой Земле...
...Потом руки ее скользнули по его плечам, и рубашка упала на пол, и
следом упал ее жакет, юбка кольцом легла у ног, он поднял ее на руки, а она,
казалось, замерла, превратившись в единое биение сердца...
...Их полет был долог и нежен, и делался неистов, и — снова становился
тих, как волна штилевого прибоя... И снова они смотрели друг другу в глаза, и в
душах звучала музыка, и не было слов, да и не нужны они были совсем...
Была уже ночь, когда Даша пошлепала босыми ногами в ванную, вернулась,
присела рядом с ним.
— Я нашла у тебя москатель. Ты его пил с кем-то?
— Пил.
— Все равно ты любишь одну меня, я это знаю. И не собираюсь скручивать
тебя сетями. Я же тебя люблю. — В глазах ее на миг мелькнула грусть. — Почему
ты не нашел меня?
— Я пытался пробиться к тебе, принцесса, но вокруг тебя — стена. И много
молодых людей. И всякие знаменитости.
— Ты ревновал?
Олег пожал плечами, покраснел.
— Ну какой ты милый, как насупленный барбос! Прекрати! Я же не ревную!
Данилов покраснел гуще, чем только развеселил Дашу.
— Данилов, я не старомодная тургеневская барышня. И мне трудно
представить, что два месяца ты томно вздыхал, глядя в этот вот потолок. А меня
можешь не ревновать вовсе. Во-первых, я упахивалась со всякими бумагами и
денежными разговорами, как грейдер! А во-вторых — не хотелось мне чего-то
худшего, если есть ты.
— Почему ты не пришла раньше, принцесса?
— Я не могла. И — не называй меня принцессой! — попросила Даша. — Мне
нужно выпить. Только не вина. Есть что-то покрепче?
Олег принес кальвадоса.
Даша выпила глотком, передохнула:
— Вот так легче.
— Ты снова сбежала от охраны?
— Нет. Мне больше не нужна охрана.
— Думаешь?
— Знаю. — Даша посерьезнела. — Сначала, когда папу... Когда папа разбился,
я была в полной депрессии. Да и вообще, очень смутно помню все, что произошло
до этого. Хорошо помню только папину квартиру, потом почему-то тебя, но у тебя
лицо было совсем неузнаваемым, ты был с пистолетом, но держал его неудобно,
как-то боком, а смотрел вроде на меня, но мимо, а меня что-то душило. И пахло
разлитым виноградным вином и жженой проводкой... И все же я думаю, это был не
сон. Что там было, Олег?
— Разговоры.
— Разговоры... Сначала я лежала как бревно и плакала, как только сообщили
о том, что папин самолет разбился. Медсестра колола мне какие-то успокаивающие,
потом меня наряжали траурной куклой, приходили какие-то люди и говорили те
самые бесконечные разговоры... Так было день, два, три... Я сначала попыталась
позвонить тебе, но ничего не вышло: верзила, что стал теперь начальником
охраны, заявил, что врач не рекомендует мне пока никаких лишних волнений. Ты
понимаешь?
Врач не рекомендует
.
Меня словно поленом по голове стукнуло. Полночи я пролежала, глядя в
стену, а утром проснулась совершенно спокойная, как каменная. Сначала вызвала
всю прислугу. Разговаривала с ними ледяным тоном, словно это не люди, а
функции... — Горькая улыбка-скривила Дашины губы. — И они —
построились
. Я
вела себя с ними как папа, и они —
признали во мне хозяйку. В это же утро я уволила того жлоба, что посмел
мне что-то запретить. Он хмуро ухмыльнулся, хотел перезвонить кому-то, но наш
дворецкий ему не позволил. Выставил. За спиной дворецкого стояли двое папиных
охранников. Они правильно все поняли: если они будут на моей стороне, то
сохранят и места, и жалованье; если нет — их самих рано или поздно выпихнут на
склад забытых вещей
. Туда, куда пытались выпихнуть меня.
Охранник-соглядатай все же отзвонился с сотового и сидел в машине за
пределами усадьбы, но на виду. Действовал на нервы. Я велела охране вооружиться
и сама взяла винчестер. Настоящий, как в фильмах про ковбоев. Папа питал к нему
слабость, отлично из него стрелял и меня научил. — Даша улыбнулась. — Не знаю
почему, но мой вид всех вдохновил. И я совсем не играла. Была настроена
серьезно.
— Очаровательная поселенка перед налетом краснокожих. Почему ты мне тогда
не позвонила?
— Зачем? Чтобы тебя тоже убили?
— Слава богу, не в Колумбии живем.
— Ага. Подъехал автомобиль, внутрь поместья моя охрана его не пустила,
оттуда вышел человечек, серый, как жеваная бумага. Александр Александрович
Вагин, так он представился. Он нудел больше часа. По его выкладкам, мне
следовало передать ему генеральную доверенность на все права по наследству,
потому что Головин был должен столько, что... И тут я взъярилась по-настоящему.
Заявила, что все долги будут выплачены. А поскольку смерть отца официально не
установлена, то я сама пойду на совет директоров и разберусь со всеми
проблемами. И показала копию документа, оформленного по всем правилам
юридической науки, согласно которому я имею право безраздельно распоряжаться
любыми активами в отсутствие отца. Кстати, лет с четырнадцати он меня
мало-помалу и в общих чертах посвящал в здешние дела.
Этот Вагин улыбнулся своими блеклыми губами, сказал:
Вы хотите ввязаться в войну с теми, кто сильнее? Может быть, мы решим все
проще?
Королева Елизавета однажды заявила своим генералам: Самый простой способ
закончить войну — это ее проиграть
. Простой — не значит лучший. Ибо
предводитель храбрых галлов Бренн за два тысячелетия до Елизаветы
сформулировал
к чему это приводит:
Горе побежденным
.
Вы высокомерны, как и
ваш отец. — Помолчал, сказал: — Я пришлю вам своих юристов. — Помедлил,
добавил: — Для решения проблем
.
В офис, — отрезала я. — Их встретят в офисе мои юристы
.
Ну а потом... Потом я месяц работала, как экскаватор. Чему-то папа меня
все-таки научил. В семь я была уже там и уезжала в первом часу ночи. Через пару
недель, продав кое-какие активы, сумела отбить основные претензии
живыми
деньгами
, остальным — кинула жирные куски. Не думай, я понимала, что меня
разводят
, причем делают это скоординированно, но что было делать? У папы
совершенно не оказалось свободных денег. Ни доллара. Ни на одном из счетов.
Причем я помню, что... Наверное, вся информация была на той, рабочей квартирке.
Я туда наведалась. Сгоревший компьютер и расколотый
винчестер
. Кто это
сделал, Олег?
— Папа Рамзес. Все данные о его активах и все тропы к ним остались лишь в
его голове.
— И из-за этого его... Он из-за этого пропал?
— Да.
— Ты знаешь, что было в том компьютере?
— В общих чертах.
— За это убивают? Папа все-так
Закладка в соц.сетях
