Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...лы, силою волшбы ставшие жидкостями и
подвластные воле искреннего последователя древнего Гермеса...
Здесь было все. Фирмы, корпорации, через которые, словно расплавленный
свинец, финансы перетекали из страны в страну, воспламеняя пожары войн в одних
и превращая в пустыни другие, определяя условия и порядок существования целых
народов и тем — превращая свинец в золото.
Страшная тайна
алхимиков оказалась
проста, как ночь: свинец становится золотом, смешиваясь с кровью!
Головин, несомненно, великий математик. Он сумел просчитать, вычислить
алгоритм кризисов. Но он был игрок. Рамзес играл крупно, на всех кризисах
минувшего века и на многих — века наступившего. Поражало то, что он делал
ставки за несколько месяцев до начала события или процесса, осторожно наращивая
суммы... Он успел слить колоссальные пакеты
мыльных пузырей
— виртуальной
компьютерной империи Кейтса до начала системного кризиса... Российский и
гонконгский кризисы прибавили к его активам еще двести миллионов; крушение
башен-близнецов в Нью-Йорке принесло уже четверть миллиарда, а последующая
свистопляска с ценами на нефть и пакетами акций крупнейших американских
концернов — и того больше...
Алгоритм кризисов. Пустая фраза. Головин не только просчитал возможную
динамику, он, судя по всему, вычислил все финансовые центры, откуда, словно из
мозговых придатков, расходились по финансовой паутине понятные команды; с таким
знанием игра на финансовых и фондовых биржах мира стала для него такой же
беспроигрышной, как и для тех, кто
карты
крапил и сдавал. Головин
страховался. Система оф-шоров и посредников, через которые он отдавал команды и
прогонял финансы, была тщательно продуманной, но это была пусть и сложная, но
тоже просчитываемая схема. Реализованный математический и финансовый гений
Головина... Он оказался необходим, чтобы сделать своего обладателя
миллиардером, и достаточен, чтобы не оставить ему ни малейшего шанса на жизнь.
— Первый вызывает четвертого.
— Четвертый слушает первого.
— У вас все готово?
— Абсолютно. Кто даст команду?
— Я сам. На каком расстоянии действует передатчик ?
— На любом. Сигнал к взрыву пойдет через спутник.
— Мощность?
— Это зажигательный, заряд. В замкнутом пространстве он выжжет все.
— Наверное, это выглядит красиво...
— Простите?
— По крайней мере, представляется мне таким. Чужую смерть нужно
приукрашивать, чтобы когда-нибудь не испугаться своей.
Представительский лимузин Головина мчался за город. Впереди —
ауди
с
охраной, позади —
мерседес
-фургон. Скорость была значительной. Взрыва ни в
первой, ни в замыкающей машине сопровождения никто не услышал. Вглухую
тонированные стекла лимузина вдруг налились оранжево-белым огнем, казалось, еще
мгновение, и он вырвется наружу адским всполохом... Но ничего не произошло.
Просто лимузин не вписался в поворот, плавно, словно в замедленной киносъемке,
слетел с шоссе и, подминая редкие деревца, ухнул на плоскую обочину и замер.
Когда встревоженные охранники, ощетинившись автоматами на все окружающее,
подбежали к лимузину и сумели открыть заклинившую дверь, все уже было кончено.
Два обгорелых остова — водителя на переднем сиденье и пассажира на заднем.
На лицах охранников не читалось ни недоумения, ни растерянности: только
усталость. К тому же то, что произошло — термический взрыв внутри салона, — не
входило непосредственно в их
зону ответственности
. Да и отвечать по большому
счету было уже некому.
Старший охранник взял рацию и сообщил о происшедшем по команде.
Налетел кратковременный летний дождик. Охранники покорно мокли под
струями, кое-как пытаясь прикрывать от косых порывов зажженные сигареты. Ждали
большое начальство — и из Генеральной прокуратуры, и из Службы безопасности, и
из иных верхов.
— Говорят, Папа Рамзес с ихними министрами был вась-вась, и выпивал с
ними, и все такое... — сказал охранник помоложе, перетаптываясь.
— Ну и что с того? — меланхолично отозвался другой, постарше. — Оно ему
помогло? — Криво усмехнулся: — Был человек: и денег, и всего в избытке. И —
что? И ему теперь ничего не нужно, и он никому не нужен. Вот и вся жизнь.
Глава 92
Даша спала. Один раз она вскрикнула, вскинулась, глядя на Данилова полными
ужаса глазами... Олег прижал ее к себе, прошептал на ухо что-то успокаивающее,
и девушка снова уснула.
Данилов и сам метался, будто по клетке. И беспокойство его было странным,
— словно он пытался освободиться от навязчивого морока и не мог. Чужая комната,
чужие картины, чужая жизнь... А он занесен сюда неведомой песчинкой из дальней
дали и, по правде, даже не знает, как здесь существовать.
Даша спала и казалась во сне почти ребенком. Тени легли под глазами
черным, а Данилов все всматривался и всматривался в ее лицо. Стараясь прозреть
ее будущее и в нем — свое?.. Как она сказала?
Нужно ведь совсем немножко...
Чтобы ты — сбылся. И чтобы я сбылась. И тогда все будет хорошо. Данилову вдруг
привиделось, что сидит он ясной летней ночью в домике с мутноватым стеклом в
маленьком оконце; невдалеке струится река, пение цикад стихло, и тишина
наступила такая... А вокруг пала странная, чарующая тревога, когда и бежать
хочется стремглав куда глаза глядят, и с места сдвинуться нет сил...
Ах, какая тревога опять
По сиреневой смутной росе...
Будто принялись кони плясать!
У реки, на песчаной косе
Обнаружились чьи-то следы,
Что ведут в одичалую топь.
В двух стволах, от нежданной беды
С заговором упрятана дробь.
Я грешу — на тебя ворожу
В узком пламени кроткой свечи.
Я от страха почти не дышу
В колдовской и ведьмачьей ночи.
Желтым воском застыла луна.
Очертанья медвежьи приняв,
Та сосна в перекрестье окна
Замерла. По-кошачьи маня,
Пробежали в траве огоньки,
Жутко ухнула щука хвостом,
Подвенечные чьи-то венки
Проплывают под старым мостом...
...Уже слышен русалочий смех,
Уже сердце готово сбежать!
...Нет, не лечит забвения снег.
Ах, какая тревога опять!(1)
...И вокруг уже были снег и сугробы, и короткий день затухал в прочерках
крон недальнего леса холодным, бледно-желтым, с яркой зеленой полосой, закатом,
и низкое, наполненное пургою облако наползало крылатым змеем, покрывая собою
звезды...
Данилов открыл глаза, вскинулся рывком, огляделся в полусумерках
зашторенной чужой комнаты, подошел к бару, налил мадеры в большой бокал и выпил
на этот раз махом. Ему казалось, что он замерз, продрог в этом сне, и сейчас
нужно было просто согреться.
1 Стихотворение Петра Катериничева
Ах, какая тревога опять
.
Теперь — в ванную. Данилов открыл холодную воду и сунул голову под кран.
Капилляры сжались на мгновение, запульсировали, подгоняя к мозгу ток свежей
крови. Чтобы принять решение, нужна ясность. Полная.
Все, что произошло за последние двое суток и с Дашей, и с ним самим, —
изощренная операция прикрытия. Цель — финансовые разработки Головина. И он сам.
Причина проста: олигарх заигрался, ступил на территорию, где правит незримый
мировой финансовый ареопаг, прикоснулся к их деньгам, к их тайнам и даже к
самой власти. Это не прощают.
Операция прикрытия дорога, но продуманна. Похищение дочери — повод, чтобы
забрать компьютер с материалом, да и самого Рамзеса
выманить на выстрел
-
ведь он умен и осторожен. Это с одной стороны. С другой — затушевать истинные
причины происходящего. Для этого тем или иным боком задействованы: прокупленные
милицейские чины,
дикие
бандиты, странное полулегальное агентство
Контекст
с неясными тенями за спиной, ну и, наконец, маргинал Данилов — журналист с
наемным военным прошлым
, человек
неуравновешенно-контуженный
и неадекватный
миру. И уж за его спиной можно напредставлять себе что угодно: руку Москвы,
руку Багдада, руку Кандагара или просто — черный выплеск безумия растерявшегося
и растерянного субъекта, озлобленного на мир и волею рока вовлеченного в
события.
Данилов поморщился досадливо: картинка вытанцовывалась складной; и таковой
она станет как раз в случае безвременной кончины
солдата удачи
Данилова: ведь
удача сопутствует не всем, не всегда и не во всем. И никогда не длится вечно.
Статья, которую Олег написал, чего греха таить, руководствуясь частью —
профессиональной злостью, частью — тщеславием, вызвала заранее проплаченный
отклик; вся
суета вокруг дивана
призвана была подкрепить ложную версию о
непримиримой борьбе газово-нефтяных кланов и ее обострении.
И когда проявится результат — труп олигарха Головина, — все будет
указывать на то, что тот безвременно пал от руки злого ненайденного или
мертвого уже наймита именно в результате нефтяных и газовых дел. Никто глубже
копать не станет, у всех заинтересованных сторон будет занятие поинтереснее:
делить оставшееся бесхозным хозяйство.
Таким образом, сейчас о настоящей подоплеке представления никто ничего не
знает наверное. Исключения только два: сам Головин и режиссер-постановщик
спектакля. Практик.
Олег вышел из ванной, энергично растирая мокрую грло-ву полотенцем.
Чувство опасности навалилось ватным комом, гормоны выбросили в кровь гигантскую
дозу адреналина, Данилов рывком сорвал полотенце, увидел в коридоре мутную тень
и готов был уже кувырком метнуться вперед, уходя с линии возможного огня и
приближаясь к противнику... Поздно. Человек, затаившийся у самой стены,
выбросил вперед руку, короткая синяя молния выхлестнула из шокера, ударила в
незащищенную спину, и Данилов кулем рухнул на пол...
— Это гора с горой никогда не сходятся, а людишки грешные, таковые, как мы
с тобой, — запросто и завсегда. Особенно в эдаком месте! Как самочувствие,
герой?
Олег сидел на тяжелом, громоздком стуле в рабочей комнате Головина, руки и
ноги были плотно прикручены ремнями к подлокотникам и ножкам. Свет в рабочей
комнате исходил только от мерцающего экрана монитора; Данилов, не вполне
отошедший от электрошока, смутно различал того, кто был перед ним. На столе
матово поблескивало темное стекло бутылок: видимо, прошло не менее пяти—семи
минут; люди, проникшие в квартиру, не только успели с комфортом обосноваться,
но и чувствовали себя здесь спокойно и даже вольготно.
— Не режут ремни? — поинтересовался невидимый собеседник. — Я паренька
своего, Иннокентия, попросил на совесть прикрутить, чтоб резали. — Он засмеялся
квакающе, привстал со стула и с маху ударил Олега в лицо; отер ушибленный
кулак: — Извини, герой. Должок, — улыбнулся широко, открыв длинные лошадиные
зубы: — А ты ведь грешил на Грифа, а? Или — на Вагина?
Перед Даниловым, раскачиваясь с пятки на носок, стоял Сергей Корнилов.
Лицо его было зеленовато-бледным в компьютерном освещении.
— Что с Дашей? — резко спросил Олег.
— А ничего. Спит.
— Если с Дашей что-то...
Корнилов снова коротко, резко, без замаха ударил Олега в лицо, издал
странный торжествующий звук, похожий на клекот, не сдержался, ударил снова.
Данилов сплюнул кровь.
— Знаешь, чем твое положение от моего отличается, когда ты меня вот так
вот, гостеприимно, на стул усадил? Тебе от меня что-то нужно было, мне от тебя
— ничего. Ничегошеньки! А ты еще орать смеешь, как та курица, которую несут
резать:
Я тебя запомнила мужик, понял!
— Корнилов передохнул, закончил
миролюбиво: — Мой человечек вкатил принцессе немножко снотворного, вот и все.
Она теперь — оч-ч-чень богатая невеста. Наследница. — Корнилов хохотнул: —
Пожалуй, я на ней женюсь.
Помолчал, произнес миролюбиво:
— А вообще даже грустно. Помню, отъехал ты ночью, а я все думал,
предвкушал: вот встречу и буду смаковать каждую детальку, замечать нюансы в
метаниях твоей путаной, неприкаянной души, герой... У нас ведь был шанс совсем
не встретиться. А поговорить с тобою ох как хотелось!
— Зачем?
— Не встречал я раньше таких, как ты. Не встречал. Да и удачлив... —
Корнилов помолчал, добавил скупо: — Прямо Колобок какой-то! И от бабушки ушел,
и от дедушки ушел. Но все до поры. Анекдот хочешь?
— Смешной?
— Кому как. Но — короткий.
Вот блин!
— выругался слон, невзначай
наступив на Колобка.
— Забавно.
— Метафизично. Или, как говаривал незабвенный персонаж Венички Ерофеева,
трансцендентально! М-да. Встретились. И что в итоге? Усталость. Усталость и
скука. И ничего исцеляющего. А ведь я все сделал правильно... Даже не по себе
как-то.
— Так бывает. Перед смертью.
— Ты начал умничать, герой?
— Это ты начал геройствовать, умник. Это не твоя территория.
— Думаешь? — Корнилов откинулся на стуле, расхохотался искренне. — Если я
что и хотел доказать в этой жизни — кроме теории удачи, конечно, — так лишь то,
что высокомерие смелых не заводит их никуда, кроме могилы. Ты не представляешь,
герой, я наслаждался, наблюдая, как вы сгораете, один за другим! И — прилагал к
этому руку. — Корнилов по-птичьи склонил голову набок, засмеялся меленько,
спросил: — А не выпить ли нам? Для теплоты беседы и взаимопонимания?
— Если только яду.
— Все в этой жизни — яд. И музыка, и слова, и убеждения... Они рождают в
людях то иллюзии господства, то -горечь скотоподобия... Ни водка, ни кокаин не
лучше и не хуже. Но честнее. И действуют наверняка.
— Насмерть, — жестко добавил Олег.
— Пусть так. Яды коварнее и изощреннее любого ума и любой ангельской души.
Путы их цепки, раны — мучительны... Да и какая разница, что разорвет сердце —
жестокость кокаина или несвершившаяся жизнь?
Корнилов вытащил из-за пояса громоздкий
стечкин
— тот ему явно мешал,
положил пистолет на стол. Потом извлек из кармана пиджака золотую коробочку.
Раскрыл, вынул лопаточкой пару понюшек, выровнял в
дорожки
, достал из
пис-тончика жилетки трубочку. Движения его становились все суетливее...
Корнилов осторожно выдохнул, приставил трубочку к ноздре, вдохнул порошок, еще,
замер, закрыв глаза... Открыл, собрал подушечкой пальца оставшуюся белую
пыльцу, слизнул языком, посмаковал, выдохнул умиротворенно:
— Будешь?
— Нет. Go связанными руками и припудренным носом я буду похож на
порывшуюся в муке свинью.
Корнилов расхохотался:
— Свиньи — они как люди! Уверяю тебя! Тогда коньяк?
Корнилов взял бутылку, разлил содержимое по широким толстостенным
стаканам. Бутылка была без этикетки.
— Коллекционный?
— О да. Другой Головин не употреблял. Выписывал из лучших урожаев прошлого
века. — Корнилов ощерился, что, видимо, должно было означать у него улыбку: —
От его щедрот и я, грешный, причащался.
— Быть слугой — даже не характер.. Состояние души.
— Все мы кому-то служим. До поры. Есть гордецы, что мнят себя господами, а
есть практики. Когда приходит время умирать, мнения господ не спрашивают. —
Корнилов подошел к массивному дубовому стулу, к которому был привязан Олег,
дернул ремень у левой руки, распуская: — И очень попрошу тебя, без фокусов.
Дарья Александровна изволят почивать в соседней комнате, и Кеша мой слабоумный
приставлен к ней со строгим наставлением: коли какое неспокойствие начнется —
резать ножиком Дарью ту Александровну, аки овцу. Принцесса нынче, понятно, в
цене. Но и без нее можно обойтись, коли припрет. Ты понял?
— Да. Я понял.
— Ну что? Помянем душу раба грешного Александра свет Петровича?
— Он уже умер?
— Сгорел. На работе. Белым таким пламенем. — Скулы Корнилова закаменели,
потом расслабились, закончил он даже дурашливо: — Зрелище было красивое.
— Смерть не бывает красивой.
— Что из того? Мне тут недавно афоризм пришел в голову... По поводу, так
сказать... Чужую смерть стоит приукрашивать, чтобы когда-нибудь не испугаться
своей. — Корнилов выдохнул и выпростал свой коньяк тремя глотками, как воду.
Присел, откинулся в кресле, закурил, оплыл расслабленно, наблюдая за
прихотливыми завитками табачного дыма.
Был он сейчас далеко: снег кокаина словно припорошил сущее кристалликами,
придавая всему иные формы и иную ясность, а тепло алкоголя ворвалось в этот
холодный, стройный мир, делая его вязким, придавая привычным вещам и понятиям
вычурные позы, рисуя рискованные, причудливые, гротескные, полные пугающих
полунамеков картины...
Пистолет лежал на столе ненужным блестящим предметом. Он приковывал
внимание. Данилов бросил взгляд — нет, не дотянуться. Остается ждать своего
часа.
Олег взял стакан, посмотрел на просвет: в полутьме коньяк казался почти
черным, лишь изредка искрящийся свет вспыхивал в глубине жидкости, напоминая о
солнце, когда-то давно напитавшем виноградные гроздья далекой страны, и о
виноделах, превративших свет в напиток, способный дарить тепло и забвение.
— Когда умирает какая-нибудь знаменитость, богатый или даже великий
человек, большинство
простых людей
чувствуют тайную радость и видят в этом
даже высшую справедливость... Да, им недодали — почестей, славы, наград, но вот
Господь проявил себя — они-то живы, а тот, блестящий, осыпанный наградами
Фортуны, любовью женщин — мертв! Что может быть сладостней этого?
— То-то я погляжу, ты вырядился эдаким фертом, умник: костюм, белая
сорочка, галстук, да и ходики, поди, от
Piaget
?
— Я на работе.
— Да иди ты? Налей еще выпить.
Корнилов угрюмо кивнул, пододвинул Данилову бутылку, стакан. Потянулся,
хрустнув ревматичными суставчиками, и — пригорюнился прямо на глазах, оплыл.
— Странно, — произнес он хрипло. — Почему я сижу здесь с тобой? Я достиг
всего, чего хотел, но мне муторно до жуткой тоски... А ты... Мне вроде бы надо
велеть пристрелить тебя и убираться восвояси. И — жить дальше. А я не знаю как.
Может, ты подскажешь, герой?
— А стоит ли тебе жить дальше, Корнилов? — Данилов плеснул в стакан,
сделал глоток. Нет, неудобно. Не достать. Даже если бросить бутылку в нос
умнику. Да и грохот ни к чему: пес его знает, этого Кешу. Рисковать Дашей
нельзя.
— Жить дальше... Вопрос риторический. Жизнь мне не то чтобы в тягость, но
и милой я ее не назову. Но сердце вещует: если меня не будет, то не будет и
этого мира — с цветочками, девками, долларами, завистью, склокой, похмельем,
вожделением, страстью... Совсем не будет. Ни-че-ro. А я хочу послюнявить ломоть
этой жизнишки теперь, хороший ломоть, и получить удовольствие ото всего: от
денег, от баб, от кокаина. А сейчас вот — от беседы с тобой.
— Тебе не приходило в голову, умник, что ты вызываешь брезгливость?
Лицо Корнилова обиженно дернулось, но он быстро справился с собой.
— Ты мне любопытен, Данилов. Ведь догадываешься, что унесут тебя отсюда,
скорее всего, в мешке, а сидишь, рассуждаешь, думаешь... О чем? Ведь даже это
скорее всего
я кинул тебе подачкой, а ты и в лице не поменялся. А ведь ты не
стоик, Данилов. Надеешься выкрутиться?
— Пока живу — надеюсь. Зачем-то ты ведь беседуешь со мною, умник.
— Зачем-то... !
— Тебе плохо жилось под Папой Рамзесом?
— Как тебе объяснить... Это не было предательством. Жить
под
— всегда
скверно. А Рамзес был тяжел, как сфинкс. Да! Он был бессердечен, лукав и
жесток... Но я... Я его даже по-своему любил. И — ненавидел. И — снова любил.
Теперь, когда его не стало, я будто осиротел. — На глазах Корнилова показались
слезы, он прикрыл лицо руками. — Мир опасен и несносен. С Головиным я
чувствовал себя как за каменной стеной... Тюрьмы. Да, я завидовал ему,
мучительно завидовал, но я давно привык, притерпелся к этой зависти, научился с
ней жить... Да, он гений, но гении приносят только неспокойствие в этот мир. К
тому же — они беспощадны. Ты даже не представляешь себе, сколько людей вокруг
гробит любая неординарная, выдающаяся личность! Из самых близких! И ведь не по
злобе гробит — по идее, вот что противнее всего! Нет, даже не по идее! Его
гениальность застит ему мир, ничего он не видит в нем или видит таким, каким
желает видеть!
Корнилов вздохнул печально.
—
Эти слезы впервые лью: и больно и приятно. Как будто тяжкий совершил я
долг...
(1)
1 Из
Моцарта и Сальери
Пушкина.
— Не юродствуй, Данилов. Уж ты точно не юродивый, а я не ирод! А Головин —
и подавно не Моцарт. Хотя... мог бы быть им. Что ты знаешь о моей жизни? Что ты
знаешь о Головине? Если бы страна не развалилась так стремительно и бездарно,
не было бы никакого Папы Рамзеса, а был бы гениальный математик Александр
Петрович Головин. Может, и не академик пока, но уж членкор точно! А аз имярек —
смиренный доктор при нем.
— По-моему, больших недугов вы оба успешно избежали. И недурно устроились.
— Мы не устраивались, Данилов, ты понял? Мы — устроили эту жизнь для себя
такой, какой сочли нужным.
— Да? Значит, мне повезло присутствовать при конце феерии и скупой мужской
дружбы. Браво.
Реплику эту Корнилов не расслышал вовсе.
— Ты понимаешь, в чем был смысл переворота начала девяностых?
— Есть разные мнения. А уж толкований не счесть.
— Нас — умных, знающих — обрекли реформами на голодную смерть, нас макнули
в дерьмо и нищету: умничаете? реформ хотите? свободы? власти? — вот вам и
свобода, и власть, и демократия.
— Ты меня совсем растрогал, умник.
— Интеллект нуждается в комфортных условиях для созидания. А смена времен
целый слой интеллигентных людей — инженеров, ученых — вытолкнула даже не на
обочину — на помойку! Я тогда как раз закончил кандидатскую, Головин —
занимался так называемой теорией
мажорантных матриц
— создавал способы
вычисления в функциях нескольких переменных, зависимых как друг от друга, так и
находящихся в разных пространственных множествах... Но я не об этом. Кто лучше
себя чувствует в разваливающемся, полубезвластном обществе?
— Корпорации. Вернее, корпоративные системы.
— Именно! Корпорации криминальные —
воры в законе
, бандиты, спортсмены;
замкнутые национальные или родовые корпорации — евреи, армяне, греки,
сицилийцы, чеченцы — все они связаны жестокой и жесткой дисциплиной внутри
своих кланов, тейпов, сообществ; государственные законы и общественные
обязательства для них вторичны по сравнению с обязанностями перед корпорацией!
Как корпорации были организованы и спецслужбы, и чиновничий аппарат, но их
корпоративность вялая и действенна только в масштабах одного поколения.
— Чтобы это понять, не нужно быть математиком.
— Ха! Знаешь, чем Головин отличался от простых людей? У него голова не
компьютер даже — нечто совершенное! Он мгновенно вычислял алгоритм развития
любой системы — будь то банда рэкетиров или крупный промышленный завод, он
видел их слабые места,
точки разрывов
и
точки экстремума
! Функция — это,
если очень упрощенно, зависимость одной переменной от другой при тех или иных
параметрах. Так вот, представь: корпорация — это функция, люди — переменные, а
ты — владеешь алгоритмом ее развития! Для тебя ясно, что или кого нужно убрать,
чтобы система работала интенсивно или, наоборот, пошла вразнос! Что остается?
Убрать или нейтрализовать сильных, подчинить слабых и — наслаждаться властью и
деньгами! Ведь рэкетиры или бывшие комсомольцы с их видеосалонами и
автохозяйствами — были самым простеньким, первым блюдом, но у них были
конкретные деньги! Вот этот этап и был самым трудным: когда учишься крушить
мелких, но жадных, их же руками и — присваивать их деньги! Все остальное уже
легче. Первый этап я и реализовывал, как практик. А потом пришел этап
следующий: создание наиболее эффективных и действенных схем, превращающих
деньги в финансовые потоки! Ты понимаешь разницу, герой?
— Кристально. На деньги покупаются продукты и одежда, а финансовые потоки
управляют предприятиями, тем самым — благосостоянием и жизнью людей. Или — их
нищетой и бесправием. А через посредство mass media — всем
обществом свободных
индивидуумов
.
— Вот-вот! — Корнилов захихикал меленько. — Так называемое
общество
свободных индивидуумов
— не что иное, как толпа, только расфасованная по
отдельным клетушкам перед ящиками телеэкранов! Вся их свобода состоит лишь в
иллюзии самостоятельности по поводу принятия того или иного решения, будь то
выбор президента или сорта пива! А какая разница, а? Ты подумай только, герой,
— вся страна
пьет и писает
то, что предписано, руководствуясь
свобод...
Закладка в соц.сетях
