Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
... — Парень нажатием клавиши вывел на экран карту Европы, сплошь
исчерченную красными линиями. — При известном усилии можно, конечно, идти по
цепочке, но весь фокус в том, что, хотя ловец и поймет, что звонок не имеет
отношения к этой телефонной схеме, вычислить, откуда конкретно с ним говорят,
не сможет. Если, конечно, у него нет связей в АНБ. В смысле — в Агентстве по
национальной безопасности. — Рутен помолчал, закончил: — Это в Штатах.
— Я в курсе.
— В эфир с вашего модема мы выходим через стационарный американский
спутник. У них там АНБ если и пониже Бога, то ненамного.
— У тебя есть подобная программа по телефонам-автоматам США?
— Да. На этом же диске.
— Получишь еще три сотни, а диск оставляем, лады?
— Лучше пять.
— Можно и пять, но это столько не стоит.
— Кто знает, что чего стоит в этом мире?
— Говоришь много.
— Разве?
— Ну.
— Так цену набиваю. Люди вы, по всему видать, денежные, с размахом, на
отдыхе. Ив карманчике у вас — сплошь зелень нашпигована.
— Хочешь совет, Рутен?
— Бесплатный? Хочу.
— Тот, кто считает чужие деньги, никогда не будет иметь своих.
— Я не считаю. Я — любуюсь.
— Да ну?
— А то. Баксы плотной пачкой, да еще эдак небрежно свернутые... Форсите?
— Есть немного.
— А афоризмус? Сами выдумали?
— Угу.
— Тогда добавьте: жизнь, дескать, научила. Для содержательности.
— Жизнь никогда никого ничему не учит. Сначала дает информацию к сведению,
потом — к размышлению, потом — к действию...
— А потом?
— А потом — кончается.
— Вы оптимист...
— Жизнь научила.
Глава 87
Данилов улыбнулся, вложил три сотни в ладонь Рутена:
— Погуляешь немного?
— Как скажете. А остальные деньги?
— После окончания сеанса связи.
— Понял, не дурак.
Рутен вышел.
— Звоним папе? — оживилась Даша.
— Погоди. — Данилов склонился к монитору, забегал пальцами по клавишам. —
Дай-ка гляну информацию по биржам... Если что-то действительно поменялось, мы
это увидим по биржевым чартам.
— Что такое чарты?
— Графики колебания курсов ценных бумаг.
— Нам это нужно?
— Да. Пока я не понимаю, зачем тебя похитили!
Ничего существенного на бирже не происходило. Несмотря на колебания цен на
нефть и газ, цены покупки и продажи акций местных энергетических и транспортных
компаний существенно не менялись. Плавные восходяще-нисходящие тренды. Покой и
благорастворение.
Олег тряхнул головой.
— Ты что воздух бодаешь, Данилов?
— Тупик. Рынок нефти и газа, и здешний, и транзитный, поделен и расписан.
И ни за какие коврижки никто ни с кем не лается. Было повышение мировых цен,
потом — падение, но это рутина... Не показывает биржа даже отдаленно ничего
такого, что могло бы вызвать... столь бурную реакцию какой-либо из сторон, как
твое похищение.
Данилов провел пальцами по клавишам, на экране монитора появилась
телекартинка.
— Решил развлечься дневным сериалом? Самое время.
— Вчера в нашем Датском королевстве был не самый спокойный денек. Кажется,
на третьем национальном время городских новостей. Может быть, то, что мы
просмотрели, заметили журналисты?
— Журналисты видят только то, что им помогают увидеть люди умные и
заинтересованные!
— Вот на это я и рассчитываю.
Новости были пусты, велеречивы и чуть напыщенны, как всякие новости.
Данилов слушал вполуха. Ничего экстраординарного.
— И долго ты будешь разглядывать эту глупую смазливую мордашку? — спросила
Даша, кивнув на ведущую.
Данилов пожал плечами, пролистал несколько каналов. Все чинно,
благопристойно, благолепно. Все слишком чинно, благопристойно, благолепно. Судя
по всему, разбитый
крузер
на ночной дороге отнесли к обычному
дорожно-транспортному, покойников в районном городишке — к местечковой
криминальной разборке.
На люди
ничего не вышло.
Данилов замер. С экрана на него смотрел он сам: в камуфляжной форме,
молодой, худощавый. Взгляд прямой и жестокий.
— Органами правопорядка разыскивается Олег Данилов, бывший боевик
спецподразделения советской государственной безопасности, бывший
легионер-наемник в одной из африканских стран. Был ранен и контужен. Возможны
психические отклонения, чреватые общественно опасным насильственным поведением.
Может выдавать себя за журналиста, профессионального военного, работника
спецслужб, криминального авторитета. В последнее время работал сотрудником
одного из княжинских издательских холдингов. Возможно, вооружен.
Брови Даши Головиной поползли вверх.
— Держите меня все и еще восемь человек! А почему не сообщили, что ты всю
жизнь выдавал себя то за плошку для овсяного киселя, то за мирно пашущий
колхозный трактор?
Картинку убрали, дикторша замешкалась, поискав глазами что-то на суфлере,
не нашла, взяла со стола бумажку, видимо только что положенную перед ней
ассистентом режиссера, начала читать:
— По предположениям оперативных работников, Олег Данилов, находясь в
состоянии неадекватного восприятия действительности, похитил человека. —
Ведущая запнулась, а на экране появилась цветная фотография Даши Головиной,
явно давняя: на ней девушке было вряд ли больше четырнадцати. — Просьба ко
всем, кто знает о местонахождении Олега Данилова или девушки, фото которой вы
видите на экране, сообщить в правоохранительные органы или по телефонам...
— Да ты меня еще и похитил?! — развеселилась Даша. — Маньяк просто
какой-то! И — приставал! Прямо на лоне природы!
— Погоди, Даша. — Лицо Олега было встревожено и крайне напряжено. Он
быстро записал два номера, мелькнувших на экране.
— Ты что такой стал? Да это же туфта полная!
— Хуже, Даша, много хуже.
— Чем?
— Все от слова до слова — спланированная провокация.
— Для кого?
— Для Папы Рамзеса.
— Для папы?!
— Да. Ты рассказывала, твой папа запанибрата и с министром внутренних дел,
и с дефензивой...
— С чем?
— Со службой безопасности.
— Ну да.
— Так вот: никакая из этих служб сообщение не визировала! Везде фигурируют
некие
правоохранительные органы
. И уж поверь мне, через час ни одна собака не
дознается, кто и как слил этот скверно сварганенный матерьялец на ТВ! — Данилов
несколько раз ударил кулаком по столу и выругался — жестко, коротко, яростно.
— Ты — ругаешься?! — Дашины брови снова взлетели домиком в искреннем
изумлении. — Да ты даже там, у реки, когда эти уроды... ты только улыбался. И
когда я вела себя как дебильная олигофренка... Правда, стекло разбил. В машине.
— Погоди, Даша!
— Да я стараюсь тебя просто отвлечь, чтобы ты успокоился. Что страшного-то
произошло?
— Нас списали.
— Как это —
списали
? Приговорили? — Даша выговорила это слово так,
словно оно царапало ей горло. Потом спросила совсем по-детски: — За что?
— Дело даже и не в этом! Они дали знать это твоему отцу! Что-то им нужно
от него, что-то очень существенное, и, чтобы он не сомневался, объявили нагло и
цинично: похитил дочь маньяк, а потому — всякое может статься! При этом не
назвав даже твоего имени, а меня представив сбрендившим маргиналом!
— Кто такой маргинал?
— Если просто — это птица, отбившаяся от своей стаи и не нашедшая другой.
Всюду мечется с криком потерявшая стаю птица,
Надвигается вечер — все летает она одна.
Здесь и там она ищет пристанища и не находит,
Ночь сменяется ночью — все печальнее птичий крик,
— грустно прочла на память Даша. — Это стихи Тао Юаньмина. Подумать
только, он жил почти полтора тысячелетия назад. Всего четыре строки. А люди
читают и начинают думать — и как они живут, и почему, и зачем... И какой во
всем этом смысл.
— Даша, сейчас...
Девушка улыбнулась грустно:
— Погоди, Данилов. Дай мне сказать. Столько произошло со мною за эти двое
суток. И еще произойдет. А сил бояться уже совсем не осталось. И еще статистика
какая-то вспоминается... Американцы сбросили на кого-то столько-то крылатых
ракет... Я думаю, они их обрушивают на головы кочевников только потому, что
просто выбросить — жалко, демонтировать — дорого, а срок хранения — истек... —
Даша вздохнула: — Иногда мне кажется, у большинства из ныне живущих давно истек
срок хранения... А они продолжают. Потому что жизнь — мила. Даже тем, к кому
она жестока. Бывают же, наверное, матери — жестокие, властные, а люди живут
себе... Я маму почти не помню. А папу почти не знаю. Мне кажется, что когда-то,
давным-давно, он был другим. И этим
другим
его узнала мама и полюбила... А
потом —
срок истек
. И он перестал быть только моим папой. Он стал... Папой
Рамзесом.
Даша замолчала, почертила ногтем на столе:
— Я не знаю, чего ты боишься, Данилов. Ты кого-то не смог уберечь
когда-то... Не бойся за меня, ладно? Ты куда лучше, когда милый и любимый, чем
когда серьезный. Я перестаю тебя узнавать. — Спросила неожиданно: — Ты отбился
от стаи?
— Хуже. Я никогда и не прибивался. Даша только кивнула.
— Ты прости меня, Олег. Я очень устала. И еще... Ну да: ревность. Мне
стыдно, конечно, очень, но так и есть. Я ревную тебя к твоему прошлому... Если
у меня столько произошло всего за сорок восемь часов, сколько же всего у тебя
было за жизнь... Она ведь проходила не в оранжерее Папы Рамзеса.
— Даша...
— Извини. — Девушка тряхнула головой. — На меня порой находит. —
Улыбнулась неуверенно: — Это у нас фамильное. Знаешь, я спущусь к ребятам,
ладно? Там, кажется, есть кофе. Мне сейчас не помешает. И тебе принесу. Я
быстро. — Даша помолчала, добавила: — Я понимаю, что нужно позвонить немедленно
папе, но очень боюсь, что телефон опять не ответит. Словно его уже нет нигде.
Данилов застыл перед мерцающим экраном компьютера. Будто обидевшись, что
никто с ним более не занимается, компьютер включил
interlude
: по экрану
заклубилась пестрая
змейка; сначала она гонялась за улыбчивым колобком, в последнюю минуту он
ускользал, а потом исчез; движение завораживало, на миг Данилову показалось —
исчез и мир, исчез вовсе, осталась только эта спираль, она захватывала внимание
и зрение, вбирала в себя, уводила туда, за плоскость экрана. Иллюзия была бы
полной... если бы не пульсирующая боль в виске. Нет, мир не изменился. Ни на
йоту. Ну а что до добрых дел... Как говаривали во времена оны:
А что есть
добродетель?
Олег активировал программу переадресовки звонка, набрал один из домашних
номеров особняка Головина. Прозвучал зуммер, другой, третий...
— Вас слушают. — Голос был смутно знаком. Олег мотнул головой, не
вспомнил, нахмурился.
— Могу я поговорить с Александром Петровичем Головиным?
— Никак нет, Данила. Но ты можешь поговорить со мной.
— Ну, здравствуй, Зубр.
— Ну, здравствуй, Данила.
Олег глянул на монитор: защита работала исправно; звонок пытались
отследить автоматическим определителем, но тщетно.
— Никак издалека звонишь?
— А то. По правде, я и тебя полагал в местах или отдаленных, или совсем
отдаленных. Где-нибудь на берегах Большого Австралийского залива. Или — Стикса.
— И кажется, не слишком рад
воскресению
?
— Время покажет.
— Ты же позвонил не с тем, чтобы обсуждать африканские перипетии
трехлетней давности?
— Почему нет?
— Хорошо, Олег. Внесем ясность.
— Элли погибла?
— Да. Пуля Вернера пробила девчонке сонную артерию. Доктор пытался что-то
сделать, но сам понимаешь. В таких делах решают минуты. Их у нас не было.
— Как я оказался в саванне?
— Я выбросил тебя из машины. Не был уверен, что выживем. Нас преследовали.
Джип перевернули выстрелом из базуки. Но не зажгли. Потом подъехали ближе. Это
было опрометчиво с их стороны... Мы потом ушли в пролесок.
— Все живы?
— Да. Кроме Элли. И доктор Веллингтон сломал руку. Что молчишь? Хотя
можешь не отвечать. Знаю. Ты надеялся, что Элли выжила.
— Может быть.
— Мир не изменился. Да и не по сердцу он ей был, наш мир. А бредовая идея
Вернера — построить для девушки отдельную сказку — красива, но порочна.
— Отчего? Сказки возвышают людей.
— Скорее — губят. Реальная жизнь не прощает невнимания к себе.
— Реальная жизнь скудна. И смысл ей придает только сказка. У каждого в
душе она своя. Если есть душа.
— Если есть. Послушай, Олег... Ты уверен, что у тебя имеется возможность
со мной болтать?
— Почему это тебя беспокоит?
— Я не у дел. Сижу во флигеле. Так сказать, под домашним арестом. А
телефон не отключили.
— Вроде подсадки?
— Персональной. На тебя.
Данилов глянул на монитор компьютера. Кто-то подключился к вычислению
места звонка целенаправленно: тонюсенькие линии исчезали, но маленькая желтая
искорка, что рыскала по испещренной красными линиями карте Франции, на время
стопорилась: какой-либо из автоматов был занят, цепочка поиска замирала,
вернее, сильно тормозилась. Чтобы пробить всю
обманку
, поисковикам
потребуется не менее получаса. А спутники они не задействовали. Значит,
возможности тех, кто работает против, небеспредельны. Вернее, ограниченны.
Учтем.
— Спасибо за заботу.
— Чем можем.
— Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Пусть ищет. Как ты попал к
Головину, Зубр?
— Случаем.
— Рядом с чем случай? Нефть? Газ? Труба?
— Какая тебе разница, Олег? С алмазами не сложилось, жалованье Хургада не
выплатил по причине безвременной кончины, а капитала я не нажил. Поступил на
службу.
— А мечта о солнечной Австралии?
— Мечта как и сказка: греет, но не кормит.
— Почему к Головину?
Нефтьинвест
порекомендовал?
— Это тебе интересно, Данила?
— Мне интересно другое: зачем похищали Дашу?
— Кто — тебя не интересует?
— Нет. Ответ на этот вопрос не позволяет понять причину. Пока нет
понимания причины, опасность остается. Почему ты в опале?
— Я возглавлял у Головина службу охраны. А Даша пропала.
— Как ее охраняли?
— Обычно — два человека. Но девушка тяготилась, да и Александр Петрович
считал, что человека начинают доставать, когда он что-то делает
не так
.
Головин все делал
так
. Не было причин для наезда, не было причин для
похищения, не было причин и для усиления охраны.
— Какой ты умный и резонный, Зубр.
— Данила, я возглавлял не службу безопасности корпорации, а личную охрану.
— Кто возглавляет службу безопасности?
— Сам Головин. Туда входят и аналитики, и разработчики. К тому же империя
Головина — часть системы здешнего про-мышленно-иерархического феодализма. Если
большой напряг — Головин пользуется услугами и ВД и СБ. Не так мало. Но...
— Но?
— У него есть полностью теневая структура.
— Кто руководит?
— Не знаю. У нас его называют Практик.
— Практик?
— Да.
— И
с детства связан был с землею
?
— В каком смысле?
—
Привез он как-то с практики два ржавых экспонатика и утверждал, что это
— древний клад...
Имя Сергея Оттовича Грифа тебе ни о чем не говорит?
— Говорит. Возглавлял невнятную контору...
— Возглавлял? — перебил Зуброва Олег.
— Да. До сегодняшней ночи. Пока не умер.
— Ты меня очень разочаровал, Зубр, — после паузы произнес Данилов.
— Грешил на Грифа?
— Да. Так все показалось просто...
—
Мир не прост, совсем не прост
, — напел Зубров. — Да, практик из Грифа
первоклассный. Но — слишком заметен.
— В театре
Глобус
было три сцены. В жизни их куда больше. Как и
возможностей выбирать амплуа.
— Теоретизируешь?
— Думаю. А когда думаю, заполняю эфир ничего не значащими фразами. Так кто
его?
— Без комментариев. И никто их тебе не даст. Будет и официальный некролог.
Запишут — сердце. Благородно и без излишеств. Ты никогда не задумывался,
Данилов, почему смерть от инфаркта представляется людям не такой страшной, как,
скажем, от какой-нибудь мучительной хрони?
— Как в бою. Жил — и нет. И еще... Нет унизительного прижизненного
существования в немощи.
— Кажется, мы обсуждали это когда-то...
— Это было давно. В прошлом веке.
— М-да... Звучит фатально. Сказать — вся твоя жизнь была в прошлом веке —
это как черта. Чувствуешь себя очень старым. Вспоминается лозунг моей ранней
юности:
Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым
. — Зубр
рассмеялся: — Мы пережили даже коммунизм.
— Брось. Он еще в середине девятнадцатого был дохлым. И сшивался по Европе
бесплотным призраком.
— У нас его сделали зомби.
— Вот видишь, Зубр. Африканский опыт дал хоть что-то.
— Честно, Данила? Там было хорошо. Там было чертовски хорошо. Но временами
жутко. Как на чужой планете.
— А ты уже нашел свою?
— Нет. Как и ты.
— Твоя правда. Так где мне разыскать господина Головина?
— А пес его знает. Ты оценил мою скромность, Данила?
— Ты скромен?
— А то. С утра твою персону показывают по ящику, трижды прокрутить успели,
пока лавочку прикрыли, а я? Беседую с тобою о добре и зле. И о призраках, что
бродят по Европам.
— Да уж. Ты сделался какой-то вялый, апатичный...
— Зато Папа Рамзес кипит энергией.
— Не подскажешь мне его телефончик?
— Не знаю, Олег. Честно. Головин крепко осерчал, когда увидел передачку.
Куда-то звонил и умчался. — Пауза на этот раз была долгой. — Надеюсь, Данила,
ты знаешь, что делаешь.
— Я тоже надеюсь.
— Ты действительно нашел... эту девчонку?
— Да.
— Данилов, знаешь... История вторично не всегда повторяется фарсом.
Возможно, что и новой трагедией, куда более жестокой, чем первая.
— Я не фаталист.
— Очевидно. Кстати, я полагаю, эти наши вселенские рассуждения по вольному
эфиру перехватываются и пишутся. Тебя не смущает?
— Нам же нечего скрывать от народа, Зубр. Да и... Не успеют.
— Чего не успеют?
— Ничего. События, запущенные как валун с покатого холма, имеют тенденцию
ускоряться. А уж кого угробит буль-ник — это бог весть.
— А говоришь, не фаталист.
— Нет. А вот ты — что-то сник.
— Укатали сивку. А если уж по полной правде... Жизнь в Княжинске под
крылом Папы Рамзеса шла у меня тихая и покойная, как вяленая рыба. Я уж и
квартиркой обзавелся, и с женщиной познакомился. И стал строить планы. Я
ошибся, Данила. В нашей профессии нельзя строить планы.
— Строить планы — любимое занятие всякого русского человека. Планы,
которые он вовсе не собирается выполнять.
— Твое — тоже?
— Нет. Загадывать сейчас не то что на будущее, на час — слишком большая
роскошь. А мечтать — пожалуйста.
— Вот и я про то. Ты вроде соскочил... Журналист, экономический
обозреватель... И — что? Есть в нашем деле какой-то рок, фатум: только решишь,
что ты ушел от войны, как в дверь стучится случай. А ты к нему уже не вполне
готов. Выручают рефлексы. А оттого — чувствуешь себя подопытной скотиной. И так
— всю жизнь. Пока не забьют.
— Да ты пьян, старина!
— Есть немного. Самое приятное времяпрепровождение при
домашнем аресте
.
Дожидаться на трезвую голову какого-то... практика — пошло. Ха! Ты знаешь,
Данила, он представляется мне серым, усыпанным перхотью пигмеем. Даже если он
призрак. Эпоха гениев и авантюристов прошла. Настает время серых воротничков.
Ну что ж... В такое время стареть даже приятно. Рассадить яблони и вишни,
цветы, много-много цветов. — Зубров вздохнул. — Когда-то, лет пятнадцать назад,
самым важным для таких, как мы, был идеал победы. А сейчас становится очевидно,
что победить — это далеко не все.
— Но это лучше, чем потерпеть поражение. Ты ждешь его?
— Практика? Или — призрака? Впрочем, это одно и то же. Все мы его ждем. Но
иногда ожидание становится нестерпимым.
— Ты постарел, Сашка.
— Да, Олег. Но не ссучился. Помни об этом.
— Буду.
Данилов нажал клавишу отбоя и отключил телефон. Голова была мутной,
тяжелой. Олег словно физически ощущал ее: огромной, как баскетбольный мяч, и
такой же резиновой. Пришла шалая мысль: если стукнуть себя хорошенько по лбу,
он лишь упруго прогнется и оранжевая голова станет бестолково скакать по
плечам.
Данилов усмехнулся. Придет же дурь в трезвую голову! Где заблудилась Даша
с кофе? А что, если... Оглянувшись по сторонам, Олег стукнул себя тыльной
частью ладони по темечку, нахмурился, потер ушибленное место. Нет, голова не
резиновая. Хоть с этим разобрались.
Данилов подошел к оконцу. Оно выходило на внутренний дворик купеческого
дома. Угол у забора плотно зарос вольными лопухами, там же приютилась чахлая
крапива. Солнышко нежило котенка, устроившегося на свежей сосновой лавочке, а
вновь разбитая клумба у окошка была заботливо ухожена и украшена
величественными георгинами, благородными ирисами, россыпью синих, сиреневых,
алых цветов, каким Данилов и названия не знал. Наверное, здесь поселился сторож
при компьютерном клубе. Не спасается, не ищет в блеске отточенных камней
бессмертия, не жаждет власти... Живет.
Хотя... Чужая жизнь часто кажется раем, да и то в такой вот погожий день.
А за окошком может таиться и тоскливое, как слякоть, одиночество, и уголья
прогоревших амбиций, припорошенные едкой солью зависти, и грусть о
непрожитом... Всяко бывает.
Да и не о том он теперь думает. А о чем нужно? О покойном Грифе? Или о
Зуброве? Возникло ощущение, что они с Дашей стоят под невидимой тонной скалой,
удерживаемой стальным тросом, но некто примостился уже и пилит этот трос
каленой ножовочкой, пилит методично и монотонно. Ох как муторно! И как непросто
идти к победе, не зная врага! Впрочем, знание есть заблуждение.
Все мы отчасти
знаем и отчасти пророчествуем...
Так кто же работает против Головина, используя и Данилова, и Дашу
жертвенными пешками? И почему сам Папа Рамзес еще не вычислил наглеца? Всей
полнотой информации обладает только он один. Ему бы и карты в руки: банкуй — не
хочу.
Олигарха связали пропажей дочери. Кто? Зачем, зачем, зачем?! Это вечное
зачем
! Должен же наш полудержавный властелин был прочесть у Макиавелли о том,
что рядом с властителем должен стоять друг. Но еще ближе — враг. Кто-то очень
близкий стоит рядом и играет рисково и азартно. Что это? Своя игра? Вряд ли
Головин допустил близко к себе человека или людей, способных на
свою игру
,
но... И на старуху бывает проруха, а что варится в мозгах целеустремленного
математика Головина?.. Схемы. Теории. Просто, чтобы стать очень богатым, он
заменил цифры, которыми игрался, на денежные знаки. И исчисляет теперь не
геометрические прогрессии, а финансовые потоки. В тех же прогрессиях. Головин —
теоретик, а при нем есть практик!
— Я победила! Ты и не представляешь, как это увлекательно! — В руке у Даши
дымилась чашка кофе. Она поставила его на столик перед Олегом. — Решила тебе
пока не мешать, ведь ты же хотел подумать; рыжий предложил сыграть в
стратегию
, ну мы и начали... Я подобные игры знаю, включилась быстро, и что
оказалось? Рыжий только в компьютерах мастак, а вот просчитать даже знакомую
игру он не может! Они же все однотипны! Я просчитала и — выиграла!
— Просчитала?
— Да! Все стратегии одинаковы:
опасность
в виде врагов появляется только
тогда, когда человек заигрался сам с собой. Я предположила, при каком
количестве моих фигурок — войск, городов, ремесленников — будут появляться
противники. А после двух нападений — стала вычислять и их совокупную силу, и
место их появления. Не нужно быть здесь даже гением, нужно просто внимание. Я —
победила. Компьютерные мальчики меня дико зауважали: это новая игра, и еще
никто из них не победил так быстро. Похвали меня!
— Молодец.
— Ты неискренен и совсем не душевен. — Присмотрелась к Олегу: — Ты чем-то
озадачен, Данилов?
— Немного.
— Кому-то звонил?
— Да. Зуброву.
— И — что?
— Пусто. Не он.
— Не пойму, ты раздосадован или обрадован?
— И то и другое. Приятно, когда человек остался достойным.
— А ты... не ошибаешься?
— В Сашке? Нет. Он бывал зол, нетерпим, жесток, алчен, но никогда —
бесчестен. Да и актер из него никакой.
...Закладка в соц.сетях
