Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...а капот.
Темное лицо Даро Джамирро будто исполнилось странного торжества.
— Ты достал оружие?
— Муки — это высшее предназначение всего живого. Ты нарушил ритуал
нахомэ
. Этот проклятый пес мучился оттого, что заслужил свои муки!
— Безжалостными собак делают люди.
— Ты прав. И что из того? Тебе придется ответить по
нахомэ
, чужестранец!
— Даро резко повернулся к Зуброву: — Кто это?!
— Гость Летней Луны.
Джамирро оскалился, взвизгнул:
— Летняя Луна не властна в боли!
— Нгоро так не считают.
— Кто есть нгоро в этих лесах? Никто! Здесь никто не властен, кроме... —
Он замолчал, лицо исказилось в мучительной гримаске, но он так и не назвал имя.
Зубр успел вскинуть короткий
скорпион
; на него уже было направлено
четыре автомата.
Джамирро скривил презрительно губы:
— Джеймс Хургада не станет ссориться с нами из-за тебя. Гость нарушил
табу. Пусть умрет. Если хочешь, умри с ним.
— Ты тоже нарушишь, если убьешь нас.
— Это будет поединок. — Джамирро снова развел губы в улыбке
человека,
который смеется
. — Пусть твой белый гость сразится с Конгом.
Все заулыбались, предвкушая забаву.
— Он не знает правил.
— Правила сочинит тот, кто останется жив.
— Надоел мне этот балаган, — процедил сквозь зубы Данилов, и в словах его
Зубр расслышал холодную, расчетливую ярость.
— Ты уверен? — спросил Зубр.
— Четыре
Калашникова
против
скорпиона
— сила. Силе не следует
противиться. Ее нужно использовать. — Данилов повернулся к Джамирро: — Я готов.
Тот закатился смехом:
— Готов? К чему? Ты даже не представляешь, о чем сейчас сказал! Конг будет
раздирать тебя на части! А я попрошу его не слишком торопиться: пусть твоя боль
будет бесконечно долгой, как бесконечно долга она у всех тварей этого леса!
Данилова вдруг словно поволокло в пустоту, неожиданная сонливость окутала
сознание, но продолжалось это лишь Мгновение: голова сделалась легкой, ясной, и
ему даже показалось, что он может предугадывать действия и мысли не только всех
этих людей, но и дыхание океана, полет ветра и движение невидимых звезд. Он
повернул голову, лишь мельком встретившись взглядом с Джамирро, и тот сразу
оборвал смех; улыбка еще продолжала бродить на его лице, но была она
вымученной, застывшей, словно у посмертной восковой маски. Лишь побелевшие губы
выдавали охватившую его панику и ужас.
Конг сбросил пятнистую рубашку, застыл на мгновение и стал похож на
отлитую из бронзы статую. Пробить эти мышцы и сухожилия можно было только
тараном. Или — пулей. Какое-то время он был в трансе, словно зомби, потом
выкрикнул бессвязное и пошел вперед, разведя бруски литых рук. И тут... Даро
Джамирро шатнулся, как сомнамбула, и выкрикнул короткое гортанное слово... Вмиг
воздух словно сгустился и застыл: застыли деревья в бездвижии, застыли
охранники с наведенным оружием, побледнел Зубр. Конг ринулся вперед — могучий,
бесстрашный, беспощадный.
Данилов остановил его одним движением: стремительно шагнул навстречу и
сложенными пальцами молниеносно выброшенной вперед руки ударил великана под
сердце — словно жалом рапиры. Колосс замер, приподнялся на носках и рухнул в
пыль.
Запретное слово, казалось, еще висело в воздухе, и окружающее еще виделось
плавным и тягучим, словно сквозь прозрачную сладкую патоку... Тишина сделалась
абсолютной. В этой тишине Данилов услышал лязганье металлических частей
падающих в пыль автоматов. Медленно повернул голову. Охранники смотрели на него
расширенными от суеверного ужаса глазами. Джамирро коротко приказал что-то на
неведомом наречии, павшего подхватили четверо, с трудом забросили в кузов, и
через минуту над дорогой остался только столб красной пыли.
Данилов подошел к машине, обессиленно упал на сиденье, закурил, спросил
чуть севшим голосом:
— Где твой ром?
Товарищ передал ему флягу.
Олег приник к горлышку, не обращая внимания, что струйки ароматного
напитка стекают по шее. Выдохнул, затянулся сигаретой:
— Я был не прав?
— Прав. С людьми нужно разговаривать на том языке, какой они лучше всего
понимают. — Помолчал и добавил после паузы: — А со зверьем — тем более. —
Зубров пожевал сигарету, прикурил: — Ты его убил?
— Вряд ли. Всего лишь — разрыв миокарда. — Данилов помолчал, добавил: — У
него совсем дрянное сердце. В нем нет любви.
Данилов закрыл глаза. Веки горели так, будто под них насыпали песка,
красные, оранжевые, золотые круги вились перед взором спиралями. Во рту
пересохло, тело начал бить озноб, а звуки доносились приглушенно, будто он
находился на самом дне глубокого ледяного колодца. От стылых стен веяло
нежитью, и в гулкой пустоте памяти эхом отдавались слова:
Пробудился дракон и поднял
Янтари грозовых зрачков,
Первый раз он взглянул сегодня
После сна десяти веков...
Было страшно, будто без брони
Встретить меч, разящий в упор,
Увидать нежданно драконий
И холодный, и скользкий взор.(1)
1 - Из поэмы
Начало
Николая Гумилева.
Кожа покрылась липким холодным потом, но дыхание сделалось ровнее, жар
солнца и тепло дня проступили сквозь сомкнутые веки... Данилов двинул
непослушной рукой, нащупал флягу, поднес ко рту и снова глотнул крепкого рома.
Отдышался, спросил тихо:
— Что это было?
Зубров сидел, глядя прямо перед собой. Ему пришлось сделать огромное
усилие, чтобы ответить:
— Джамирро вызвал лесного духа, чье имя неназываемо. Он назвал одно из его
имен. Это очень древняя магия.
— И — что?
— Ты поразил Конга. Ты поразил Джамирро. — Зубров перевел дыхание. — Даро
имел право призвать того, кого призвал. Он только что братался с огнем и болью
и приносил им жертвы... — Зубров понизил голос до шепота: — Дух леса, чье имя
неназываемо, стал на твою сторону. — Зубр взял фляжку, запрокинув голову, допил
до дна, не переводя дыхания. — Но такого просто не может быть.
— Есть многое на свете, друг Горацио... — проговорил Данилов первое
пришедшее на ум, откинулся на спинку.
Автомобиль побежал по дороге, набирая скорость. Олег прикрыл глаза. Стихи
казненного поэта повторялись и повторялись памятью... А потом пришли другие его
строки, и они были нежны и ласковы, как пена прибоя...
Глаза Данилова слипались, он засыпал. Сон пришел легкий, теплый, полный
желтого песка у необозримой глади океана... Русоволосая девчонка строила замок
у самой кромки прибоя, и камни в ее руках отливали аметистом.
Глава 69
— Что люди знают о камнях?! То же, что и о солнце, океане, ветрах!
Ни-че-го! — После третьего стаканчика выдержанного виски вид у доктора Герберта
фон Вернера сделался воинственным и бодрым. — Вопрос вопросов: что ищут люди в
книгах? Мудрости? Желания избежать скуки? Эмоций? И — что тогда ищут люди в
камнях? Могущества? Богатства? Власти? Или — бессмертия?
Как смешон Аристотель в своих рассуждениях о душе! Разве у камней нет
разума? Нет памяти? Нет души?
...Поселок, где квартировали приглашенные в Кидрасу европейские
специалисты, находился на юге от столицы, на самом берегу океана; к нему вела
ровная бетонка, ухоженная, усаженная по сторонам равновеликими деревцами; да и
сам поселок был по-европейски лощен, чист и опрятен. По периметру тянулось
высокое ограждение из кованых прутьев с замысловатым орнаментом; у
многочисленных ворот дежурили белые легионеры и гвардейцы нгоро.
Данилов успел постоять под душем и на предоставленной Зубровым машине
поспел к назначенному времени. Ровно без одной минуты одиннадцать он жал кнопку
звонка у двери особнячка. Дом был в немецком стиле, впрочем, куда более
обширный и богатый, чем те, что встречаются в Германии.
Дверь открыл европеец лет двадцати восьми, белобрысый, с невыразительным,
чуть обожженным солнцем лицом и блеклыми глазами, сидящими глубоко у переносья
длинного, несколько несуразного носа.
— Данилов, — представился Олег.
Парень только кивнул, приоткрыл дверь в обширную прихожую, оборудованную
системами видеонаблюдения, пропустил вперед гостя. В кресле сидел еще один
охранник, черный, немолодой, сутуловатый. Костюм висел на нем мешком. Он окинул
Данилова скорым взглядом из-под приспущенных век и равнодушно уставился в
мониторы.
Белобрысый отомкнул еще одну дверь, снова пропустил Данилова вперед, сам
пошел сзади, коротко командуя:
— Вперед. Наверх.
Они оказались перед высокой дверью. Данилов мог бы поручиться: дверь была
мореного дуба, выписана и привезена из Европы и стоила целое состояние.
Охранник осторожно постучал костяшками пальцев, услышал короткое
войдите
,
взявшись за тяжелую ручку, открыл дверь, вошел, доложил:
— Herr Daniloff.
Мужчина, сидевший за столом, только кивнул; охранник ретировался.
Хозяин кабинета встал из-за стола, подошел к Олегу, протянул руку:
— Герберт фон Вернер. Доктор искусств и права.
Ладонь фон Вернера была сухой и жесткой, кожа — того
красновато-коричневого оттенка, какой бывает у мужчин, годами находившихся на
свежем воздухе; тонкие губы, длинное, костистое лицо породистого скакуна,
бравшего когда-то призы, а теперь доживающего век в теплом деннике. Хорошо
подобранный седой парик только усиливал это впечатление. Но удивляли глаза: они
были блекло-мутными, как и бывают у стариков, отягощенных недугом смутной
памяти о навсегда отлетевшем; но вот что было странно: в глубине этих
блекло-голубых глаз вдруг зажигался огонь, огонь этот был холодным, но живым, и
Данилов почему-то сразу догадался, что это — огонь боли. Скрываемая и скрытая
боль оживляла пергаментно-восковое лицо Вернера, как оживляет смертоносный
молниевый разряд затянутое тучами ночное небо.
— Прошу. — Доктор указал на стул перед кофейным столиком, сам устроился
напротив. — Кофе?
— Да, спасибо.
Старик разлил горячий напиток; характерное благоухание Разлилось по
отделанному темным дубом кабинету, делая обстановку теплой и доверительной.
— Отменный кофе, — сдержанно похвалил Данилов.
Вернер ответил на комплимент кивком.
— Уважаемый господин Данилов. Я никогда не полагал салонную вежливость
родом искусства, поэтому дозвольте считать Ритуал знакомства исполненным.
Давайте к делу.
— Бога ради, господин фон Вернер.
— Называйте меня Герберт. Я, если позволите, буду звать вас Олегом, —
произнес он, довольно легко справившись с жестковатым для немца звуком
г
. —
Хотя правильнее было бы по-скандинавски — Халег.
— Со времен викингов много воды утекло.
— И крови немало. Итак, по вашему появлению в моем доме я могу судить,
что вы приняли мое предложение?
— Окончательное решение будет принято после того, как вы ответите на один
вопрос.
— Я готов.
— Здесь достаточно крепких и опытных парней. Зачем вам понадобился именно
русский для охраны дочери? И что в вашем понимании
странный русский
? Кажется,
именно такого вы просили разыскать для вас?
Доктор Вернер задумался ненадолго.
— Хорошо. Я отвечу подробно. Возможно, выйдет несколько пространно, но мне
нужно, чтобы вы поняли.
— Мы спешим?
— Пока нет. Так вот: все эти люди здесь работают за деньги.
— Вы тоже собираетесь мне платить.
— Дело не в этом. Я не доверяю людям, работающим т о л ь к о за деньги. Я
знаю русских. Даже если вам поручить трудную работу в самых тяжелых условиях,
вы в конце концов увлекаетесь ею настолько, что деньги вас уже не интересуют.
— Не всех.
— Поэтому я просил
странного русского
. Мне нужно, чтобы вы работали, как
у вас говорится,
за совесть
.
— Нгоро стойкие и опытные бойцы. Вряд ли кто-то из них справится с охраной
вашей дочери хуже меня. На совесть. И понятия чести для них святы.
— У них другие понятия чести. Они не европейцы. Они — часть своего народа
и несут обязательства только перед ним. По отношению к чужим они не чувствуют
ничего. Мне не нужна
просто работа
. Мне нужно, чтобы я был спокоен за мою
девочку. — Он помолчал, добавил: — И это нельзя купить за деньги. Второе. Мне
не нужно афишировать то, что мою дочь начали охранять. Вы будете считаться
женихом Элеоноры. Как теперь принято говорить, boy-friend. Можете называть ее
Элли.
— Волшебное имя.
Лицо доктора Вернера вдруг осветилось странной улыбкой.
— В мире больше чудес, чем можно представить. Нас, немцев, почему-то
считают приземленной, рассудочной нацией. Забывая про великих мистиков —
Гофма.на, Гете, Вагнера, Бетховена. А вас, русских, принято полагать людьми
безалаберными и неорганизованными. Это при том, что ваши ракеты еще с
семидесятых годов летают так, что умные американцы до сих пор не сумели
сообразить, как они летают. М-да... Нас, немцев, веками влечет к себе Россия.
Drang nach Osten
.
— Натиск на Восток.
— В том-то и дело, что
Drang
в этом понимании — вовсе не
натиск
—
лекарство, снадобье, грёза. И влечение наше — сродни очарованию, как мечта о
потерянной прародине... А вы, русские, едва не потеряли свою. Нет, не в прошлом
— теперь. Государственность — способ самоорганизации русского народа, а вы
почти позволили обольстить себя чужой сказкой... — Вернер вздохнул: — А моя
маленькая Элли... Вся беда в том, что она живет в своем, волшебном мире и вовсе
не хочет его покидать.
— Так живут многие.
— Совсем немногие. Но... Я хочу, чтобы ей и не пришлось покидать этот
хрупкий, выдуманный ею мир. Возможно, это кажется сентиментальным, но это так.
— Доктор Вернер скривился в улыбке: — Для сказки нужны деньги. Много-много
денег. — Он снова задумался, потом сказал: — Я с вами откровенен, хотя это не в
моем характере. Но иначе не получится. Речь идет о моей дочери. Она, как вы
понимаете, поздний ребенок. Ее мать была моложе меня почти на пятьдесят лет.
Она была сербка. Она умерла в родах. Хотите выпить?
— Почему нет?
— У нас совсем не принято выпивать в столь ранний час. Но для того и
существуют правила, чтобы их нарушать.
Вернер разлил виски в широкие стаканы, поднял свой. Они выпили по
стаканчику, затем еще... За разговором прошло более часа — Данилов и не
заметил.
— Порой... Порой мне кажется, что за свой земной срок я прожил по меньшей
мере три совсем разные жизни, — грустно сказал Вернер. — И так и не нашел
покоя. Словно есть во мне — или в мире — некая едва заметная червоточина... Так
бывает с камнями. Хорош, сияющ, а внутри — темное вкрапление, и настолько
дисгармоничное, что не остается ничего, как распилить уродца и пустить на резцы
для стекол...
Вся беда нашего мира в том и состоит, что люди, похожие на таких вот
уродцев, ловко скрывают червоточины в роскоши оправ, в лживых репутациях, в
вымышленных заслугах. Камни — честнее. С годами я понял, что все потери
проходят, как и все надежды.
Все надежды проходят, все мечты предаются, только призраки бродят и вослед
нам смеются...(1)
О нет. Это лишь красивая метафора. Потом... Когда проходит время, призраки
и становятся тем, чем являются, — бесплотными фантомами нашей памяти... Прошлое
исчезает, будущего нет... Вся беда в том, что и моя дочь, моя собственная
дочь... Ни я, ни моя жизнь ее нисколько не интересуют. А может, это правильно?
К чему молодым нести бремя чужой жизни? Она живет как цветок. Или — самоцвет. Я
любуюсь ею и не могу наглядеться. Нет, все же, наверное, цветок. Люди не столь
долговечны, как камни. И — не столь живы.
Вернер взял сигару, аккуратно обрезал кончик, чиркнул спичкой.
1 - Из стихотворения Петра Катериничева.
— Я не очень общительный человек, Олег. Вернее, совсем необщительный.
Всяких видывал на веку и не помню разочарований лишь от тех, что ушли молодыми.
Но с вами я должен общаться. Вы слишком важны для меня теперь. Как жизнь. Или
даже чуть больше. Мне нужно это пояснить?
— Нет.
— Я вижу, вы тоже не из разговорчивых. Большинство людей тщеславны, а
потому — ищут общения. В юности — с теми, кто слабее: каждому хочется быть в
центре внимания, повелевать. Глупые такими остаются до седин. Умные ищут ровню:
свою силу можно почувствовать только среди сильных, да и — каждому хочется
стать частью корпорации... Как сейчас говорят у вас, русских,
заиметь крышу
над головой
. А к моим годам понимаешь отчетливо, что всё — суета.
Да, в юности увлекает блеск славы, незаурядности, гения... Но скоро
осознаешь: герои и честолюбцы слишком блестящи, чтобы терпеть друг друга на
этой земле. Они гибнут, а властвовать остается заурядная серость.
Вернер разлил виски, поднял свой бокал, произнес традиционное
прозит
,
выпил. Задумался, взгляд его блуждал в прошлом, потом он спросил:
— Вы воевали?
— Скорее — бывал на войне.
— Но ведь война — ваша профессия.
— Война не может быть профессией. Как не может быть профессией чума. Мое
дело — защищать людей от убийц.
— Убийца и воин — разницы порой не разглядеть...
— Воин следует закону: берешь чужую жизнь — будь готов отдать свою. И не
убивает беззащитных.
Вернер задумался, спросил:
— Вы верите в идеалы на войне?
— Нет. В жизни.
— А идеалы в смерти?
— Их не существует.
— А как же те фанатики, что жертвуют своими жизнями?
— Для войны это безразлично. Она сама решает, кто и за что воюет.
— Вы и в Бога верите?
— Да.
— ...А я, пожалуй, нет. Ибо среди людей не встречал ни справедливости, ни
совершенства. Впрочем... Вера сохраняет равновесие между ужасом человеческого
бытия и восторгом — быть человеком.
Вернер помолчал, долго глядя в одну точку, потом добавил:
— Раз уж не выпало родиться камнем.
— Камнем?
— Камни юны, бессмертны, сияющи. Их блеска не затмевают ни время, ни люди,
в гордыне считающие себя их обладателями. В действительности все иначе: камни
обладают всем. Они — живые. Вы это замечали?
— Я слишком мало знаю о камнях.
— О них никто не знает ничего вразумительного. Да и... Что есть
человеческие знания? Просто попытка объяснить необъяснимое. Например, жизнь.
Вот люди и пользуются ничего не значащими понятиями, чтобы втолковать самим
себе, как устроен мир.
— Мир красив.
— Да. И добрые дела в нем — наказуемы. Кажется, так любит повторять ваш
друг.
— Он не всегда прав.
— В этом мире никто не бывает прав. Никогда. Мир иллюзорен, текуч,
непостоянен. Только камни вечны. Их память хранит тысячелетия, миллионы и
миллиарды — лет и существ. Они видели и пережили многих властителей и богов,
они переживут оставшихся, не потеряв ни сияния, ни блеска, а если и исчезнут,
то лишь вместе со Вселенной. Камни снисходят к людям, чтобы украсить их жизнь
на краткий миг существования, они тешат людские тщеславие и гордыню, оставаясь
равнодушными и — блистательными. И еще — они помнят! Они помнят тысячи лиц и
тысячи глаз, что глядели на них с восхищением, вожделением, завистью, они умеют
накапливать эту энергию... И их энергия дает победу чистым сердцем и губит
злонравных... Камни не прощают людям ничтожества.
Вернер повернулся к Данилову, сказал решительно:
— Пойдемте!
Он нажал невидимые кнопочки под столом: код, по-видимому, был набран
заранее; стенная панель ушла в сторону, за нею обнаружилась винтовая лестничка.
Вернер пошел первым. Матовые светильники зажигались и гасли по мере
движения вниз.
Там оказалась еще одна дверь, фон Вернер открыл маленькое оконце ключиком,
что-то там колдовал, потом только вынул замысловатый сейфовый ключ, вставил в
скважину, отпер, повернул засов, отодвинул тяжелую монолитную дверь.
Внутри, кроме матовых светильников, по стенам оказались развешаны
канделябры со свечами. Данилов догадался: старик не доверяет электронике; в
окошечке запрятан простой кодовый механизм, приводимый в действие обычной
пружиной, как в часах; если что-то не так, произойдет срыв замка и стальная
дверь заблокирует вход в подземелье.
— Все эти компьютерные штучки надежны, пока есть электричество; в наших
условиях приходится уповать на другое. Но — смотрите же!
В этом его возгласе почудилось Данилову:
Отсюда править миром я могу
, —
но нет, честолюбие барона фон Вернера простиралось куда как дальше, чем у
пушкинского Филиппа.
Он зажег лампы над стеллажами, и на черном бархате засияли, заискрились
тысячами граней бриллианты — да, не алмазы, бриллианты! Их было не меньше
тысячи — прозрачных, чистейшей воды, и голубых, и желтых, и даже красных!
Какое-то время Данилов стоял завороженный этим сиянием, как и сам Вернер.
— О камнях я знаю все — и не знаю ничего, — заговори он хрипло. — Камни,
как и женщин, мало знать и любить - их нужно чувствовать! Да, я изучал их,
когда из Бангкока ездил в Чианг-Май, Канчанабури, Чантабури за рубинами, когда
в Бирме добирался до шахт Могока и видел самые редки рубины густого, малинового
цвета: как гласит легенда, много веков назад отвалился пласт и обнажил эти
камни, и стаи воронов слетелись, привлеченные цветом крови... Я добирался до
Сринагара в поисках особых, необычайной красоты, каш мирских сапфиров... Я
отыскивал исключительно редкие изумруды на копях Индии и Бразилии, но никакие
изумруды не сравнятся со знаменитыми колумбийскими... Я вел дела с торговцами и
посредниками в Боготе и Картахене, — о, в те времена у уличного торговца можно
было купить поистине уникальные камни! Сейчас они украшают изысканные изделие
самых знаменитых ювелирных домов мира!
Ну и, конечно, алмазы! Как только я увидел алмазы Гондваны, я забыл обо
всем на свете, я забыл об осторожности и примчался сюда. И я — прав. Прав!
Нигде и никогда я не видел столько совершенных камней!
Я обратился к лучшим огранщикам, и — вот результат! Теперь самые
изысканные ювелирные дома мира — от знаменитых
Шамо
,
Картье
,
Гэррард
до
экстравагантных
Лалик
,
Стерле
,
Штерн
и даже таких великих, как
Тиффани
и
Гарри Уинстон
, — все они сочтут редкой удачей заполучить такие камни!
Вернер понизил голос до шепота, и в голосе его появилось то ли нечто
заговорщицкое, то ли вовсе — не вполне нормальное:
— Но главное в этих камнях то, что они — чисты! В них нет и намека на
кровь, что окрашивает историю знаменитых драгоценностей! Они чисты и непорочны;
а они запомнят — навсегда! — меня: мои руки, мою страсть, мою любовь! Пройдут
века, тысячелетия, сотрутся цивилизации, и даже память о них исчезнет — камни
останутся и будут хранить память обо мне, о моем восторге и восхищении! И я
буду жить в них, жить вечно! Я их открыл, я их выпестовал, я нашел огранщиков,
сумевших из алмазов извлечь бриллианты — как в глыбе мрамора великий скульптор
уже видит своего Давида, так и я видел в каждом из них — великое совершенство!
Они получат имена и будут странствовать по миру... И не дай Господь попасть им
в руки людей алчных...
Вернер перевел дыхание:
— Я очень откровенен с вами, Олег.
— Не всегда.
— Сейчас такой случай. Джеймс Хургада не выпустит меня отсюда. Даже когда
я уезжал, и девочка моя, и камни оставались его заложниками; я не мог не
вернуться. А теперь... Скоро... Готовится что-то страшное, и я чувствую это, и
камни чистейшей воды словно застилает туман... от предчувствия мутной крови. Я
старик. И мне вовсе не хочется становиться прахом в чужой коричневой земле... В
маленьком старом Бурхгаузене есть старое кладбище; на нем — фамильный склеп
баронов фон Вернеров; я последний; славный род завершил свой рыцарский путь,
свое служение, и пусть я не самый отважный из рыцарей рода, а должен покоиться
там.
Но главное — камни. Их нельзя оставлять ни Хургаде, ни Джамирро. Они
источат их величие и красоту на потребу похоти и злобы: иначе они не умеют
жить.
...А моя дочь. Она похожа на камень: чиста, и жизнь еще не оставила в ее
усталой памяти ни горечи несбывшегося, ни пепла предательства, ни страха
потерь.
Вернер еще раз оглядел хранилище:
— Пойдемте. Хотя... Если бы моя воля... Я так и жил бы среди камней. Мир
слишком уродлив и несовершенен.
Они снова поднялись по винтовой лестнице, оказались в кабинете. После
сияния бриллиантов кабинет казался серым. Прозвонил телефон, Вернер взял
трубку, сказал несколько слов по-немецки, пояснил Данилову:
— Я должен отлучиться.
— Мне подождать вас?
— Буду обязан. — Он провел рукой вдоль стеллажей. — Журналы, книги...
Надеюсь, я не задержусь, но чтобы вам не скучать...
—
...Закладка в соц.сетях
