Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...отя они уснули, когда пропали и луна, и звезды, а над океаном
пламенело зарево восхода, и солнце поднималось все выше, выжигая лазурную
синеву утреннего неба. Наоми нигде не было. Олегу даже показалось, что ее и не
могло быть — слишком все происшедшее походило на сказку или сон. Но тяжелая
золотая цепь на шее говорила об обратном. Олег сидел и довольно бессмысленно
улыбался. Он сидел нагим у бескрайнего океана, и спокойствие, пришедшее вчера,
никуда не делось. Пропало время, пропали события, и он, оставшись наедине с
настоящим, радовался как ребенок, не думая ни о будущем, ни о прошлом. Пропал и
сам океан: ночью он ластился у ног, влекомый сиянием луны, а сейчас было время
отлива и он отступил. Кромка прибоя лишь угадывалась в дальней дали.
Океан, косматый и сонный,
Отыскав надежный упор.
Тупо терся губой зеленой
О подножие Лунных гор.
И над ним стеною отвесной
Разбежалась и замерла,
Упираясь в купол небесный,
Аметистовая скала.(1)
1 - Из поэмы
Начало
Николая Гумилева.
Эти строки пришли на память сами собой. И вместе с ними пришло понимание:
ночью была сказка, а всякую сказку важно вовремя закончить. И — не искать
повторений: повторениями можно лишь все испортить. Лучше пусть все останется
так, как есть: искренняя девчонка, сияющая луна, и океан, безмерный, как
грядущее.
Олег набросил измятый хитон и побрел по берегу этаким Диогеном. По правде,
ему не очень-то хотелось возвращаться в мир. Но мир, как и любой из живущих в
нем людей, не терпит пренебрежения к себе. И — наказывает: нищетой, тоскою и
одиночеством.
От костров остались головешки. Но сама поляна была прибранной, и кострище
Большого огня еще дымилось... Оставленное до будущего лета и золотой Луны, оно
дарило живущим
надежду, что в мире повторяется не только плохое, но и волшебное, нежное,
чарующее, что в нем возможно любое чудо, даже такое невероятное, как любовь.
Глава 67
Девушка, ожидавшая в рощице, подошла к Данилову; это была та самая, что
провожала его накануне на поляну.
— Здравствуй, — сказала она.
— А где...
— Ты ее никогда не встретишь. Ночь кончилась. Пойдем. Тебе нужна твоя
одежда, чтобы ты мог вернуться в твой мир.
— В мой мир?
— Да. Каждый должен жить в своем мире.
В хижину под пальмовыми листьями он вошел один. Оставил на лежаке хитон и
золотую цепь. Вышел. Странно, но на душе у него было ясно: ни тоски, ни
разочарования, ни жажды повторения.
— Все истинно прекрасное случается в жизни лишь раз, — произнесла девушка,
словно угадав его мысли. — И повторений не бывает. Но ты — счастлив. Ты любишь
всех, кого любил когда-то. И тем — искренен. Искренность к самому себе дает
проницательность. Ты сможешь сам найти ту, которую ищешь.
Она протянула Данилову ладонь. На ней матово сиял перстень из самородного
золота, украшенный рубиновым кабошоном — словно каплей запекшейся крови.
— Ты можешь его носить или хранить. Но нельзя продавать, обменивать.
— Я могу его подарить?
— Да. Это только камень. Когда забудешь, зачем живешь, посмотри на него —
и вспомнишь о любви. Вспомнишь любовь — вспомнишь все. Прощай. .
Девушка церемонно поклонилась Данилову, тот ответил неловким поклоном. Она
удалялась величаво и торжественно, Олег невольно залюбовался ею, так счастливо
воплотившей в себе непосредственное очарование юности и расцветшую красоту
женственности. Еще подумал: наверное, и Наоми станет такою через год или два...
Но уныние от этой мысли не пришло: то, что с нами было, остается всегда; да,
глупо искать повторений, но над нашим прошлым никто не властен: никто ничего в
нем уже не отнимет. О чем тогда сожалеть? О быстротечности жизни? Всего лишь.
Он пошел по лесной тропочке, сделал несколько шагов в сторону, пригнул
ветвь неведомого растения, надел на нее перстень, погладил махровое соцветие,
прошептал:
— Здравствуй, лес. Это твой камень. Подари тому, кто уже забыл, зачем
живет.
Зубров ожидал в
хаммере
на окраине селения. Хмуро посмотрел на Данилова,
растянул губы в улыбке.
— Приветствую тебя, любимец Рима, наследный принц сиятельных гетер... —
распевно продекламировал он, как бы дурачась, но Данилову показалось, что и
выражение лица, и шутливый тон дались приятелю не без труда.
Олег плюхнулся на сиденье, закрыл глаза. Автомобиль сорвался с места и
помчался прочь.
— Не спи, замерзнешь. Праздник кончился, цирк уехал, и клоуны разбежались.
— Это не было клоунадой. Все было искренне.
— Не сомневаюсь. — Тон Зуброва сделался сдержанно-деловым. — Ты не забыл
за чарами наш давешний разговор?
— Нет.
— И что ты решил?
— Что жизнь прекрасна и удивительна.
— Немудрено. — Зубров вздохнул. — Ты и не представляешь себе, какая редкая
честь — быть приглашенным на праздник Летней Луны. — Зубров скривился: — Этой
чести я так и не удостоился. За три года. И самолюбие тешит лишь то, что Джеймс
Мугакар Хургада — тоже. Невзирая на то что пэр, эсквайр и сиятельный барин.
Видимо, мы недостаточно совершенны.
— Комплексуешь?
— Завидую. — Зубров скривился: — Невесты Солнца — это, так сказать,
золотой генофонд
не только ятуго или Гондваны — всей Черной Африки. Они
совершенны. И старейшина Ганелэ выбирает только тех мужчин, которые их
достойны. Ему для этого достаточно лишь взглянуть на человека.
— Мистика?
— Или магия. Видно, есть в тебе нечто, чего во мне нет. Да. Завидую.
— Изреченная зависть — уже не зависть.
— Самая настоящая. Здесь эта церемония не просто значима. Даже сравнить с
чем-то тебе известным не могу. Нет аналогов. Радуйся: для всех ятуго и нгоро ты
теперь — неприкасаемый. В хорошем смысле этого слова. Но и не обольщайся: в
ЭТОЙ стране, как везде, немало сволочи, что не чтут ни законов, ни обычаев. Их
ждет непременная смерть — не от пули, так от заклятия Ганелэ, но кто из таких в
это верит? Никто.
— А вчера я было подумал, что мы едем на пикник.
— Но ведь сразу убедился в
серьезности намерений
?
— Да.
— Приглашение для тебя передала одна из моих девчонок. Ганелэ был на
аэродроме при встрече борта, вот и... Отклонять приглашение на ночь Летней Луны
нельзя.
— Табу?
— С одной стороны — оскорбление ятуго, с другой... Как бы тебе объяснить,
если по европейским канонам... Считается, что тот мужчина, которого пригласили
на ночь Луны, счастливый по
нэгроне аомаа
.
— Что это такое?
— Непереводимое понятие. Это не
карма
и не
судьба
. Это
способность к
счастью
. По духу, по природе, по рождению. — Зубров улыбнулся: — Здесь живут
настоящим.— Зубров подумал, добавил не без сарказма: — Но и я не прогадал.
Работать со счастливчиком легче, чем с мрачным неудачником и растеряхой. Так
что все-таки ты решил?
— Я остаюсь. Каждый должен жить в своем мире.
— Это ты о чем?
— О ком: О тебе. И обо мне.
— Еще лучше самим построить собственный мир. И миллион-другой в этом —
большое подспорье.
— Несоответствие между тем, что есть, и тем, что, по нашим представлениям,
должно быть, вызывает искреннее раздражение по поводу жизни.
— У всех нас. Стоит попытаться все изменить.
— Не боишься, что твой
измененный
мир станет клеткой?
— Все люди живут в клетках. Только у одних она — размером с хижину, у
других — с хрущевку, у третьих — со страну. А некоторые порхают по свету
этакими бриллиантовыми стрекозами: и стол, и дом, и почитание.
— Мы не из них.
— Но мы можем выбирать.
— Любой выбор ограничен.
— Кто спорит? Хуже, когда нет возможности выбора. Значит, нужно такую
возможность создать. Для этого нужны деньги. По-моему, ясно.
— Яснее не бывает. Только...
— Не волнуйся. Честь превыше. Ты будешь защищать дочурку доктора Вернера
безо всяких
только
и со всем тщанием. В конце-то концов —
отец буржуй — дитё
невинно
. Мне и самому чем-то очень симпатична эта девчонка. Назвал бы ее
взбалмошной, но это слишком слабо. Она живет так, словно живет... в стихах. —
Зубров помолчал, закончил: — А может быть, я и ошибаюсь. Очаровавшись, легко
ошибиться. В женщине — особенно. — Он снова замолчал, думая о чем-то своем.
Потом спросил: — Так что, воин? Теперь нет возражений?
— Теперь нет.
— Тогда сейчас едем ко мне. Ванну не обещаю, некогда, но на душ и чашку
кофе время есть. К господину Вернеру ты приглашен в одиннадцать. Немцы любят
точность.
— Ты со мной не поедешь?
— До территории — подброшу. А дальше — сам, чай, большой уже мальчик.
— Разберусь. Форма парадная?
— Ну дак. Часы, костюм, туфли. Рюрикович во всей красе. Playboy. Повеса.
Родительский капитал закатан по банкам и заныкан по погребам, само собою,
обширных поместий. Как в родной сторонушке, так и в весях Европы. Такая,
дескать, ваша боярская доля. С девчонкой познакомился в Питере — она была в
России в прошлом году. Проникся, душа воспылала, ну и все такое. Примчался на
зов Гименея.
—
Типа любовь
у нас? — сыронизировал Данилов.
— Во-во. Типа она.
— А чего это боярский отпрыск ждал столько времени? Испепеляющую жажду
страсти спиртом заливал?
— А то? Загадка русской души. Ну а как в разум вернулся да осознал
детинушка, что без фрейлен Элли хлеб ему — с мякинку, небо — с овчинку, мошна —
с полушку, тут и при-кандыбал посередь зимы через снега и долы.
— Хлипковата легенда.
— Какая есть. Главное — не мудрствовать. В
загадку мятущейся русской
души
иноземцы верят сразу и охотно. Что для них Россия? Тайга, снега, на
улицах медведи балуют, из-под сугробов то нефтяные фонтаны шпенделярят, то
баллистические ракеты вылетают — размяться, так сказать, в струях вольного
эфира... Вальяжные баре да владетельные князья в
шестисотых
шуршат да по
салонам девиц разнузданных тискают; по улицам — хмурый пролетариат толчется, а
по углам и закоулкам — раскольниковы с топорами в рваных зипунишках маются:
ждут, как бы проворнее какую старушонку прикоцать. И не денег ради, а чтобы
было в чем покаяться с сердцем. Во!
— Красиво излагаешь.
— Рому с утра принял. И тебе рекомендую. Тут какой только мелкой фауны не
водится: амебы, палочки, тьфу! А ром весьма способствует борьбе с супостатами.
Да и настроение создает. Ладно: ты задачу осознал? В смысле — ущучил?
— В общих чертах.
— Жизнь это поправит. Только помни: спектакль, даже если он любительский,
нужно играть с душой.
— Актер из меня никудышный.
— Все мы ошибаемся относительно наших способностей к актерству. Лады. Не
можешь лицедействовать с душой — валяй профессионально.
— Извини, Зубр, мне совершенно необходимо знать несколько вещей.
— Слушаю.
— Девушке понадобилась охрана. Был повод? Нападение? Угроза? Кто-то делал
аналитические просчеты ситуаций?
— Не гони, старый. Не генсека охраняешь и даже не думского болталу.
Девчонка живая, подвижная... Папашка укорота ей делать не желает, чтобы, говоря
по-нашенски, куражу на будущую жизнь не лишать. Правильный папашка, положа руку
на сердце. У девчонки его характер незаурядный, необузданный даже в чем-то, но
искренний: душа поэтичная, старику это льстит безусловно... Пару раз она в
город самочинно моталась, сама же и вернулась без приключений, но, по полной
правде если: повезло ей крепко. За такую девку в любом борделе в соседней
Нугарде тысячу баксов отслюнявят, по-здешнему — сто тысяч реалов, деньжищи
громаднейшие! И никакая дефензива отца родного Джеймса Хургады не отыщет. Вот
папа и решил: береженого Бог бережет.
— Почему у него были
дополнительные условия
?
Русский, ненормальный
?
— Это он расскажет тебе сам. Держи покамест ксиву.
Зубров протянул Олегу портмоне. На одной стороне — восьмиконечная звезда с
затейливым гербом Гондваны, на другой — закатанное в пластик удостоверение с
фотографией Данилова и невнятной аббревиатурой. Похожая на заваленный частокол
подпись, печать.
— Это здешний
вездеход
. Ты теперь сотрудник личной охраны, тайной
полиции и службы безопасности Гондваны в одном лице. Документик подлинный,
подписан самолично Джеймсом Хургадой в период душевного расположения. Малая
государственная печать приложена. Понятно, в каком-нибудь американском местечке
положил бы местный шериф на всю эту расписную красу с прибором, но не здесь. У
всех мало-мальски почтенных граждан и законопослушных нгоро и ятуго вызывает
трепет и уважение. Равно как и у полиции и вояк. Попомни мою доброту.
— Оружие?
— В особняке у Вернера — на выбор. И любые системы связи. Мало будет или
что-то не понравится — заказывай сам что хочешь. Спроворим. Хотя ты же
знаешь...
— ...грош цена охраннику, что допустил огневой контакт. Ну а если таковой
и случится — не сумеет решить вопрос простым оружием.
— Правильно мыслишь. Но в здешних краях — не угадаешь. Так что смотри сам,
по обстоятельствам: и базуку за пазухой таскать не нужно, и потакать девице —
не потакай: в старом квартале тебе и гаубица не поможет, и шкура немейского
льва не спасет.
— Как полное имя девушки?
— Элеонора. Но все зовут ее Элли.
- И все-таки — сорвиголова?
— Вовсе нет. Просто... Она на мир смотрит такими глазами, как мы в три
года.
— Инфантильна?
— Да нет же! Как бы тебе объяснить... Ты помнишь что-нибудь из этого
возраста?
— Не знаю. Ощущения. Может быть, руки бабушки. Небо. Траву. Кошку.
— Но лужи были — синие-синие, и в них помещалось полнеба — в каждой! И у
меня сомнений не возникало, что это не так.
— А может быть, это — так?
Зубров покосился на Данилова:
— По-моему, старик фон Вернер сделал правильный выбор. Остается только его
убедить, что именно незаурядность мышления и парадоксальность видения мира
помешала тебе стать генералом. И что стрелок ты — от Бога. — Сашка подумал,
добавил: — А может, доктор Вернер и по большому счету прав? В стране, где
опекаемый бродит серым сюртуком по серым ковровым дорожкам серых властных
бастионов, и охранники нужны серые, без фантазий: ведь и их жизнь, и жизнь
патрона расписана даже не на минуты, на годы вперед. В такой ситуации
телохранитель заметит любой диссонанс и успеет отреагировать... А здесь?
Бриллиантовый карнавал на базарной площади, битком набитой факирами, змеями,
нищими, убийцами по договору и наймитами по вере... Здесь нужно не только
суметь отреагировать на невероятное, но — предугадать даже то, что здесь станет
невероятным! — Зубров помолчал, спросил: — Рому хочешь?
— Не теперь. Алкоголь на русскую натуру действует слишком взлетно —
командует:
Взлетай!
, а куда взлетать — не ясно. Вот люди и добавляют,
стремясь эту ясность обрести.
—
Ясность
,
косность
. Все это словеса. Ром притупляет логику и будит
интуицию. Не бойся себе доверять.
Данилов раздумчиво собрал лоб морщинками, спросил серьезно:
— Ты думаешь, стоит?
— Попробовать — никогда не поздно. Да и в случае неудачи ты потеряешь
всего лишь...
— ...жизнь.
— Чего опасаться? Ее теряют все. Это лишь дело времени.
Данилов закрыл глаза. Перед его глазами плясали блики ночного костра,
летели в стремительной бесконечности близкие звезды, лучащиеся фиолетовым,
белым, пурпурным... И еще он видел девушку. Она была гибкой, как тростник, и
кожа ее в свете мечущегося пламени отливала охрой и золотом, а волосы сбегали
по плечам водопадом... И полураскрытые губы что-то шептали, и глаза сияли
восторгом ночи... И ночь длилась бесконечно. Теплые потоки остывающей земли
уносили их в лунное сияние, и они поднимались все выше и выше, туда, где
царствовали звезды и где не было никого, кроме них... Они вдыхали делавшийся
ледяным воздух, их тела кололо тысячами иголочек, а потом вдруг низвергало
горячей волной вниз, на прибрежие океана, и купало в струях неземного,
волшебного света, и они парили невесомо над волнами, над скалами, над всею
землею... А вскоре новый восходящий поток увлекал их вверх, и они снова падали
и снова — замирали в сладком изнеможении среди ароматов трав, неведомых ночных
цветов и океана, бескрайнего, как жизнь.
Данилов вдохнул глубоко густой, настоянный на травах воздух, сказал тихо,
но очень уверенно:
— Времени не существует. Время — лишь то, чем мы его заполняем.
Из густого пролеска выскочила кавалькада машин — фургонов и внедорожников.
Они катились по бушу, вздымая за собой целый смерч охрово-красной пыли. Машины
шли наперерез
хаммеру
Зубра. Тот вынужденно припарковался к обочине.
— Знакомых разглядел? — спросил Данилов:
— Жест вежливости, — чуть скрипнув зубами, отозвался Зубр. Пояснил: —
Генерал Даро Джамирро, ведает здешними
серыми
зондеркомандос.
— Кажется, ты его не любишь.
— Сейчас посмотришь мальчика вживе, и твоя ирония, мастер, пропадет.
— Так страшен?
— Скорее — нехорош. Давно схарчил бы он нашего гарвардского президента,
кабы не нгоро.
— А разве он не...
— Нет, — не дослушав вопроса, ответил Зубров. — Для нгоро быть и
соглядатаем, и палачом — унизительно.
— Как бы им кровью не поперхнуться от такой гордыни.
— Время покажет. Хотя, по-твоему, его и не существует.
На лице Зубра мелькнула гримаска легкого раздражения и уже через секунду
сменилась расслабленно-безразличной улыбкой.
Это напряжение Данилов ощутил немедленно, гормоны выбросили в кровь порцию
адреналина, голову чуть поволокло и отпустило... День словно засиял новыми
красками, трава сделалась изумрудной и золотой, небо — бездонным, ветер —
пьянящим. А губы Данилова тоже скривились в гримаску, хотя и похожую на улыбку,
но... Наверное, именно так умный хищник по прозванию человек пытается
прикинуться травоядным, -но ровно настолько, чтобы противник все же учуял в нем
хищника и ретировался, не
потеряв лица
: дескать, а мы тут вовсе не по делам,
так, прогуливаемся.
Во главе кавалькады пылил такой же, как у Зуброва,
хаммер
; следом — два
открытых тяжелых джипа и фургон. На Каждом из джипов были закреплены на турелях
по пулемету. Сопровождающие были потны, возбуждены, крикливы. Автомобили еще не
подъехали, а здоровенный негр в джипе что-то выкрикивал, скалил зубы и нелепо
жестикулировал, показывая остальным на их автомобиль.
— Наргори, — презрительно выговорил Зубр.
—Кто?
—
Ничьи
. Наргори не относят себя ни к одной из этнических групп, не чтут
ничьих законов, притом трусливы, дерзки и алчны. Сейчас убедишься.
— Застарелая распря? Между мушкетерами и гвардейцами?
— Джамирро до Ришелье как обезьяне до луны.
— Шпаги выдашь, командор?
— Они под пулеметами — без надобности.
— Тогда — не отвалить ли от греха? Из возраста д'Артаньяна я давно вышел.
Да и ты не Атос.
Зубр промолчал.
— Не, я не
страха ради негритянска
, а чтобы не усугублять. Как учили еще
самураи, искусный воин не тот, кто побеждает в схватке, а тот, кто с ней
разминулся.
— Не ерничай. Считай, интуиция притупилась: ром-то был
негро
.
— Будем тереть?
— Слегка. По здешним понятиям.
— Сарынь на кичку, атаман? Резвы рученьки разминаем или длинные языченьки
чешем?
— По обстоятельствам. Но без пальбы. Наргори столь же наглы и
бесцеремонны, сколь и трусливы. И силу понимают.
— Силу понимают все.
— Но не все подчиняются.
— Вопрос философский.
— Будут задираться — отвязываемся без сантиментов.
— Да какие уж сантименты при этаких габаритах! — кивнул Данилов на
великана негра.
— Его зовут Конг.
— Так мама назвала?
— У таких не бывает мамы.
Конг тем временем легко перемахнул борт джипа, из динамиков машины
настукивала ритмичная музыка, и Конг двигался, притопывая ей в такт, оскалив
ослепительно белые зубы. За ним выпрыгнули еще двое, за плечами у них
бестолково болтались
Калашниковы
.
Дверцы
хаммера
распахнулись. Из задней вышел высокий, длиннорукий и
длиннозубый чернокожий, одетый в хаки с закатанными рукавами. Из другой — двое
белых: темноволосый, с незапоминающимся приятным лицом и безразличным взглядом
светлых глаз и еще один — рыхлый, черноволосый, пухлогубый; сальные волосы
патлами спадали на плечи, жирное угреватое лицо, несмотря на возраст — а было
ему на взгляд лет двадцать пять, не меньше, — еще не знало бритвы; только на
скулах и щеках курчавились редкие жесткие черные волосья.
— А команданте наш с гостями. — Лицо Сашки Зуброва стало совсем нехорошим,
улыбка сделалась приторно-змеиной.
— Выставка уродов, — хмыкнул Данилов. Зубр не ответил.
— А это и есть наш Зубр. — Даро Джамирро развел руки, словно показывая
гостям: вот ведь какого редкого бугая вырастили на вверенной ферме, а улыбка у
генерала секуритаты сделалась столь безмерно широкой, что лошадиные зубы,
казалось, заняли не просто всю нижнюю часть лица — большую его часть. — Гроза
буша и нянька нгоро. Учит аристократов, как побеждать.
Неприметный белый перекинулся с Зубровым мгновенным взглядом... или
Данилову это только померещилось?
— Даро, по-моему, вы славно повеселились, — нейтрально сказал Зубр, но в
голосе его пророкотала угроза, едва слышимая, как ропот дальней грозы.
— Ты и не представляешь, Зубр, как повеселились! Столько гнусных
повстанцев развелось по отдаленным местам: мода, что ли, такая? Вот мы их и
профилактировали... Дело это не господское, муторное, всякую нечисть огнеметами
гонять, но вишь ты — гостям понравилось! Сначала собачек пустили. А они дики и
голодны. А как крови отведают, человечьей крови... Людишки бесятся, мечутся
одержимо, бегут... А тут еще огонь! Представь: хижины и — море огня, со всех
сторон, и грохот растяжных
лягушек
, нет, они не убивают, лишь калечат, и этих
калек настигают взбесившиеся черные псы.,.. А сами черные негритосы — горят,
горят и воняют керосином! — Джамирро хохотнул нервно и искренне. — Ты ведь не
любишь негритосов, Зубр? И меня не любишь, и моих
воинов леса
? А вот эти двое
белозадых — любят! Ох как любят! Один просто любит, другой любит снимать на
пленку! Он корреспондент. Шпион, значит! У него шакалья работа: выискивать
падаль. Что его ждет? Шакалья смерть. Он станет падалью, ты станешь па-Далью,
они станут падалью... Вот правда нашей земли.
Воины леса
мирно подергивались в такт барабану из динамиков.
— Да, там еще были детишки, в селении! А знаешь, как разлетаются маленькие
головки при попадании тупой штурмовой пули! Что? Не желаешь слушать? Это — наша
земля и наша жизнь! Мы осквернили ночь Луны? Ха-ха! Ятуго напридумывали себе
сказок и богов, а нет бога, кроме... — Тут Джамирро словно скрутило в приступе
боли, послышалось какое-то бульканье — нет, он так хохотал.
— Пожалуй, мы поедем, генерал, — отстраненно произнес Зубр. — Дела, знаешь
ли.
— Брезгуешь? Его превосходительство и великосиятельство Джеймс Хургада
тоже брезгует: как же, жечь огнеметами людишек, подыхающих от СПИДа и голода...
На земле, стоящей на нефти и алмазах! Вы, белозадые, вымирающая раса. А я —
уничтожаю тех из своих, что уничижают своим ничтожеством величие Черного
континента! Как и эти глупые ятуго, смешавшие свою древнюю дикую кровь с той
пеной, что течет в ваших жилах! Вы слишком изнежены вашей цивилизацией!
Посмотри на Конга! Вот он — сын городской помойки и горного водопада! Когда-то
живот его раздувался от нечистот, а голова была похожа на кокосовый орех на
тросточке. Посмотри теперь!
Конг продолжал пританцовывать под ритмичные звуки. Взгляд его делался все
более бессмысленным. Внезапно он подскочил к машине, распахнул дверцу.
Громадный черный пес с окровавленной мордой молча, с маху, кинулся на Конга,
роняя с клыков желтую пену. Но тот мгновенным движением перехватил челюсти,
сухожилия могучего тела закаменели, скрутились в диком напряжении, послышался
визг-стон боли... Конг разорвал животное надвое, зарычал утробно, погрузил
морду во внутренности, дернул башкой, вырывая зубами кусок печени, поднял
окровавленное лицо. Приплюснутый нос, белки, зубы, пережевывающие плоть
бьющегося в агонии зверя... Пес был еще жив, хрипел, подергивая лапами.
Выстрел щелкнул сухо, пес затих. Данилов, вышедший из машины, положил
плоский пистолет н
...Закладка в соц.сетях
