Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...рые плетут волосатыми пальчиками деньги, деньги,
деньги... И чужая кровь для них — просто товар, который нужно выгодно
пристроить. Когда тебя продают — противно.
Одним движением Зубров затушил сигарету.
Лицо Сашки было мятым, словно он не спал уже много ночей.
— Ты понял, Олег, чего я хочу?
— В общих чертах.
- Извини. Что-то меня растащило на патетику. Видно близится старость. Как
говаривал один сомнительный герой:
Хороший дом, хорошая жена, что еще нужно
человеку, чтобы встретить старость?..
Много чего нужно. Но по существу он
прав. — Зубров замолчал, устремив взгляд внутрь себя. — Полжизни я жру молочный
кисель. Устал.
— Вы решили уходить с Вернером?
— Да. И с чемоданом алмазов. Отборных алмазов. Миллионов на двести, если
сбыть умно. На жизнь хватит.
— На смерть — тем более.
— Ты фаталист?
— Ничуть. Гондвана — богатая страна. И у Джеймса Хурга по счетам
разбросано где-нибудь около миллиарда, нет?
— Да. И - что?
— У него хватит средств, чтобы тебя разыскать.
— Ты знаешь, Олег, найти человечка не всегда просто, если умеет залечь на
дно. Но дело даже не в этом. Вещует мне сердце, вождя ожидают проблемы. Большие
проблемы. И будет ему не до алмазов.
— Заговор?
— Африка — это всегда один большой заговор! Впрочем, Азия, ни Европа — не
лучше.
— Кем ты у президента?
— Я же сказал: негром.
— А точнее?
— Готовлю его личную гвардию. Все гвардейцы здесь — нгоро, как и сам
президент. А нгоро — ветвь могущественных некогда зулусов. Эти ребята захватили
бы в прошлом веке всю Африку и создали бы империю похлеще Римской, кабы не
европейцы. Солдаты, бродяги, авантюристы потянулись в Африку как пчелы на мед.
А куда с копьем против скорострельных ружей и пулеметов? Храбрых зулусов
попросту перебили. Истребили. Уничтожили. Но энергетики порыва оставшимся
хватило, чтобы создать Конго — самое мощное государство Черного континента. К
чему я тебе это рассказываю... Нгоро — бесстрашны. А наш президент Хургада...
Он еще и англичанин на четверть, потому что бабушка у него ятуго. Уследил за
мыслью?
— Да. Родовые связи со всеми, кто что-нибудь значит в этой стране.
— Именно. Но поскольку он не чистокровный нгоро, среди части местной элиты
— брожение, шатание и разброд. Был бы, кстати, Джеймс чистокровным нгоро —
решил бы проблему просто: перерезал неугодных, и всех делов.
— Можно и свою голову потерять.
— Можно. Но нгоро над такой мелочью не задумался бы. А Хургада — думает.
Интригует, просчитывает ходы, создает среди военных собственную
клиентуру
— в
римском, имперском понимании этого слова. Но насколько я чувствую страну... Он
проиграет. Здесь нельзя играться долго, нужно действовать. Решительно и быстро.
— Зубров замолчал, словно что-то взвешивая или прикидывая, припечатал ладонь к
столу: — Так и будет.
— Картина битвы мне ясна, — улыбнувшись, сказал Данилов.
— Ну а чтоб до полной кристальности... Как истинный монарх, президент
Хургада не доверяет никому и ни в чем. Помимо нгорийской гвардии есть у него
корпус ландскнехтов,
легионеров. Ковчег: каждой твари по паре — немцы, французы из
диких
гусей
, русские, азиаты, американцы, кубинцы. Принцип отбора строг, но прост:
тупость, исполнительность,
храбрость.
— Швейцарцы при Людовике?
— Сброд. У швейцарцев была корпоративная честь: если помнишь, все пятьсот
погибли, защищая короля, хотя служили за деньги... Честь была превыше. А у
этих... Сброд. Или, как говаривали в петровские времена: сволочь. Сволокли из
разных земель и весей бродяг беспутных, для каких и своя жизнь — копейка, а
чужая — так вообще пшик. И самим им цена в базарный день — полушка медью.
— Как и нам?
— Не путай. Ты сюда за деньгами приехал?
—Нет.
— В том все и дело. Деться тебе некуда. От самого себя. Как и мне. А у
легионеров — просто работа. Ничего личного.
— Хорошо подготовлены?
— Исключительно. Но это только отсрочит их гибель. Нгоро вырежут всех.
— Или — погибнут, как их отважные предки.
— Вряд ли. Оружием владеть я их обучил мастерски.
— Не на нашу ли голову?
— Кто скажет заранее? Добрые дела наказуемы.
— Готовить смертников — дело доброе?
— Воинов. Это — другое. Да и — кто скажет? — В голосе Зуброва промелькнуло
нечто Данилову незнакомое, а может, знакомое когда-то, но забытое: или
покорность этим громадным чужим просторам, или что-то иное — непознаваемое,
давнее, древнее, чему люди так и не нашли названия.
Глава 65
Зубров тряхнул головой, сгоняя наваждение. Налил себе водки, выпил, поднял
на Данилова взгляд:
— Теперь ты знаешь все. Или — почти все. Только не думай, я вовсе не хотел
тебя подставить или, говоря замысловато, вовлечь в историю. Ты можешь
отказаться, сесть в самолет и умчаться завтра же. Перед доктором Вернером я
как-нибудь оправдаюсь. Для него, кстати, ты будешь просто охранником дочери.
— Ты ему ничего...
— О том, что мы друзья? Нет. Для него это — избыточная информация. Да и...
Непрост Вернер, ох непрост! На людях носит парик, лицо — что дубленый
пергамент, зубы фарфоровые, но поверь моему чутью: клычками своими игрушечными
он не одного зверя загрыз. Насмерть.
— Пугаете, дядько.
— Информирую. Да, он сам настаивал на русском... со странностями. Ты со
странностями?
— Более чем.
— Ну тогда и с девчонкой его поладишь. Гонорар — десять штук ежемесячно,
чистыми. Я тебе не сказал сразу... В Гондване никто не загадывает на месяц.
Или, как здесь говорят,
на луну
. Слишком далеко. Не принято.
— Живут без будущего?
— Живут настоящим. А время если и меряют, то в веках.
— Достойно, — серьезно кивнул Данилов.
— Края здешние способствуют. Человек — только часть .саванны, моря, скал,
пустынь, лесов... Библейское
...аки лев рыкающий...
имеет здесь не переносный
смысл; бывал я в саванне один, ночью, под чужим небом, вокруг — другие запахи и
другие звуки... И рев этот — словно глас будущей кары Господней, и он близко, и
чувствуешь себя существом малым и бессильным, и если этот мир захочет, то лишь
вздрогнет легко, и — нет тебя, будто и не было... Люди здесь — не хозяева мира,
лишь часть его, малая часть, ничтожная. Может быть, в этом истина?
Из-за свежих волн океана
Красный бык приподнял рога
И бежали лани тумана
Под скалистые берега... (1) —
распевно продекламировал Данилов. Улыбнулся, сказал, имитируя недавнюю
информацию друга: — В чем истина — кто скажет?
1 - Из поэмы
Начало
Николая Гумилева.
— Ты быстро все схватываешь, — серьезно кивнул Зубров. — Край этот нужно
не понимать — чувствовать. Иначе не выжить.
— Любой край нужно чувствовать.
— Да. Любой край. — Зубров задумался, взгляд сделался отсутствующим,
нездешним. —
Легко бродить по краешку огня, и эта ночь сегодня для меня пусть
ляжет...
— напел он негромко. — Ну что? С делами на сегодня все? С ответом и с
решением не торопись. Мне не нужна поспешность и непродуманность. Мне нужна
надежность. Сегодня ты просто гость. Ответ дашь завтра. Лады?
— Лады.
Зубров откинулся на стуле, прикрыл веки. У него был вид смертельно
уставшего человека. Данилов взглянул на часы:
— Может, отдохнем?
— А как же! — Стоило Зуброву открыть глаза, как улыбка вернулась, лицо
помолодело, появилась в нем какая-то лихость.
Он подошел к столику, взял с подноса два стакана, раздумчиво наполнил
каждый до краев водкой:
— Отдыхать — так отдыхать. До дна, дружище. До дна.
Друзья выпили водку, каждый поднял правую руку, пощелкал пальцами, глаза у
обоих смеялись.
— Ну как? Закуска не потребовалась? Легла ровно?
— Как снег.
— Э-э-эх! — Сашка крутнулся, сметая со стола утварь. Запрокинул голову,
пропел неожиданно красивым, густым баритоном:
Эх, загу-загу-загулял, загулял
Парнишка, парень молодой, молодой —
В красной рубашоночке —
Хорошенький такой!
Подхватил Данилова чуть не в охапку, повлек вниз по лестнице:
— Поехали!
— Далеко?
— Красоты здешние смотреть! И — девчонок любить!
— Терпеть не могу борделей.
— Обижаешь! Я сказал: кра-со-ты.
Хаммер
пошел с места плавно, мгновенно набрал скорость, с чуть слышным
визгом тормозов проходя повороты, погнал по бетонке. Вскоре они уже мчались по
саванне, поднимая смерч коричневой пыли, который в безветрии густо зависал над
дорогой, поднимался восходящими потоками горячего воздуха и уже там, высоко над
землей, попав в лучи заходящего солнца, начинал светиться багряно-охрово,
словно состоял из чистого червонного золота.
Присутствие океана чувствовалось издалека. Словно кто-то сильный отдернул
широкую завесу неба и там, впереди, оно дышало бесконечным простором — над
бесконечным покоем воды. Океан простирался могущественно, дышал уверенно,
ровно, будто древний исполин, хранящий в величавом своем покое и жгучую мощь
солнца, и волю ветра, и чарующее волшебство луны. Солнце заходило; медленные
волны размеренно набегали на прибрежный пляж, широкие листья пальм лениво
покачивались под теплым бризом.
Чудь поодаль, в роще, стояли бунгало; подсвеченные электрическим светом, в
отдалении они казались елочными игрушками, сплетенными искусной рукой доброй
черной феи.
— Иногда даже не верится, — мотнул головой Данилов, — что где-то есть
снег, зима, слякоть... Что где-то мутный от машинной копоти воздух, грязные
ноздреватые сугробы, жидкое Месиво на неприбранных тротуарах, сонмы спешащих —
от Жизни — людей. Странно.
— Куда более странно другое. В часе лёта на юг начинается великая песчаная
пустыня. И там нет ничего, кроме песка, тумана и солнца. Жутковатое место. —
Зубров прикурил сигарету, медленно выпустил дым. — Раньше люди селились в
оазисах, стремясь защититься от жестокости окружающего мира. Теперь — они сами
себя селят в резервации, желая избавиться от нищеты окружающих людей. От их
зависти. От их злобы.
— Так было всегда. И всегда будет. Во все века крепостные стены хранили
богатства конкистадоров, сумевших захватить их первыми.
— И ни в какие века стены не спасли никого.
— Все просто. Люди становятся богатыми и — теряют энергию жизни. Они
ревностно охраняют даже не свой покой — свой комфорт; жизнь делается покойной,
декоративной и — полной химер, рожденных агонизирующим от отсутствия борьбы
мозгом. Но не химеры парализуют действие, они сами — следствие сытой и
никчемной жизни.
— Данилов, я всегда знал, что ты умный, но чтобы до такой степени...
— Да ладно тебе. Просто водки много выпил.
— А все же — переведи.
— Не так губит война, как ставшая привычной роскошь.
— Красиво. Но спорно.
— Как сформулировал один великий ученый:
Деяния сменяются делишками,
патриотизм — эгоизмом, геройство — шкурничеством, благородство — жестокостью
(1). Шкурничество и жестокость не могут ничего защитить и уж тем более ничего
создать. А химеры хоронит время. Без поминовения.
1 - Из трудов Л.Н. Гумилева.
— Время... Даже здесь и то кажется, что живем даже не в двух — в
двунадесяти веках! Вот это — земли ятуго. И появляться здесь всем, кроме ятуго
и нгоро, — табу.
— Нам тоже?
— Нет. Мы — белые. Чужие. Совсем чужие. А в получасе — трущобы Кидрасы:
смрадные, больные, нищие, орущие, вымирающие... Чуть дальше — земли нагарто:
несколько разбросанных деревенек, где остатки могущественного некогда племени
существуют словно в аду: их сжигают болезни, выжирает смерть, а жизнь похожа на
жуткий, затянувшийся кошмар. Которого сами они не замечают.
— Так живут многие. Везде.
— Да. Все здесь считают, что так проявляется воля верховного бога Наоро за
нарушение сложных табу. Или — месть главного жреца.
— Это реально?
— В Черной Африке — реально все. — Зубров помолчал, печально глядя в
сторону океана. — А в белой, заснеженной Руси — все возможно.
— Скучаешь?
— Да. По дому, которого у меня нет.
— Не грусти, Зубр. Все будет. Русь — материк куда более обширный, чем
Африка. И не менее загадочный. Нужно просто верить.
— Ты веришь?
— Да. Ведь еще остались девчонки, жаждущие не комфорта, а любви, и пацаны,
мечтающие не о карьере, а о подвиге. Мы тоже из таких.
— Только с подвигом не сложилось.
— Как и с любовью.
Эх, товарищи, держите вы меня,
Я от радости займусь, как от огня —
Не колодой в сыром бору,
А соломою, да на ветру! —
напел Сашка тихо, с какой-то холодной, отстраненной жестокостью, и взгляд
его терялся в расплавленном золоте океанского заката, где-то далеко, за краем.
Нет, в мире счастья нет, но есть покой и воля...
А может быть, прав
поэт, и не существует ни любви, ни счастья, потому что для этого нужно, чтобы
два человека нашлись, не разминулись, узнали друг друга и сумели стать
самоотверженными настолько, чтобы подарить себя друг другу без оглядки, без
остатка, без мучительных поисков смысла... А жизнь — лишь крохотный миг, в
котором может и не произойти такой встречи, в котором сочувствие и верность
разбиваются о твердыни принятых устоев и вязнут в сутолоке ничего не значащих
разговоров, пересудов, застолий... И любовь остается уделом мечты. И способны к
ней только женщины: они умеют принимать мир таким, какой он есть, без жажды
переустройства... А вечное стремление к достижению идеала, которое и делает
мужчину мужчиной, вместе с тем превращает его в бесприютного странника... И
когда усталая женщина, которую он считал единственной, уходит, мужчина делается
беспомощным, словно недельный щенок: ему становится ни к чему покорять этот
мир, потому что нет- той, к чьим ногам он сложил бы обретенные сокровища.
Оттого любовь и случается лишь как всполох огня, чтобы скоро иссякнуть, оставив
по себе горку сырых углей... Или — затухать долго, мучительно, тревожа
непроглядную ночь бытия воспоминанием об исчезнувшем пламени...
Мысли Данилова были тягучи, но спокойны. Ни предвкушения удачи или ласки,
ни связанной с этим боязни будущей потери, ни сожалений об отлетевшем... И из
этого покоя исподволь рождалось неожиданное ощущение окружающей его теперь
жизни: жизни мнимой, чужой, незнакомой и в то же время — жизни настоящей: она
летела за окном пахучими стеблями трав, дальними раскатами звериных рыков,
приближающимися огнями людского жилья, наполненного теплом.
— О чем размышляешь? — спросил Зубров.
— Философствую.
— И что выходит?
— Разное.
— Брось. Жизнь — коромысло. На одном ее конце — что-то приятное, смешное,
забавное, на другом — страшное, пугающее до жути. И хорошо, если твое
плечо
—
посередине; а чуть дорога неровная, коромысло соскользнет, и уж каким краем оно
тебя ударит — неведомо. И уж к счастью или к сожалению, но все мы неспособны
загодя отличить удачу от потери и дорогу, ведущую вверх, от той, что свергнется
в ущелье.
— Ты стал фаталистом?
— Нет. Фатализм хорош для слабых: он как бы снимает личную ответственность
за собственные неудачи и в конечном счете за пропащую жизнь. — Зубров
скривился: — Хотя знаешь... Порой жизнь наскучивает мне настолько, что и
сказать жутко. У жизни две беды. Мы ищем в ней смысл, которого нет. Это первая.
А вторая — мы очень боимся смерти.
— В жизни нет смысла?
— Никакого. Потому и добрые дела наказуемы. А что до смерти... Быстрая
смерть в бою или покойная, в старости, в своей постели — это обыграно и
театром, и воображением. Не пугает. Первая — внезапна, вторая — отдаленна. А
вот в каком-то затхлом месте, в убогой больничке, задыхаясь от боли и немощи...
В этом главная причина самоубийств: страх болезненной, унизительной смерти.
Страх, что некто все решит за тебя. Страх того куска предсмертного
существования, что и жизнью назвать нельзя: так это безнадежно и жутко. —
Зубров оскалился в подобии улыбки: — Но это — не про нас.
— А ты в Бога-то веруешь, лишенец?
— Как все, Олег, как все. Когда или плохо, или — очень плохо. В остальное
время мы как-то обходимся. Звучит несколько кощунственно, но честно.
Хаммер
летел по саванне. Машину бросало, в салоне бродили ароматы сухой
травы, свежих, раздавленных копытами буйволов стеблей и солоновато-пряного
бриза...
Океан открылся вновь, но не с высоты берега — близко, и бескрайняя мощь
прилива словно превращала и берег, и пальмовые рощицы, и людские жилища всего
лишь в декорации, в оправу опаловому сиянию воды.
— Вот смысл, — тихо сказал Данилов. — Пока живешь — живи.
Зубров не ответил. Машина замерла у пальмового навеса.
— Мы приехали.
Навстречу вышел седовласый мужчина в свободных белых одеяниях.
Приглядевшись, Данилов узнал: тот, из
мерседеса
, что был на аэродроме.
— Аэнэро маро, — произнес он гортанно и поклонился гостям.
— Ты приглашен к участию в церемонии, — сказал Зубров. — У ятуго сегодня
праздничная ночь Летней Луны. Ты не против?
Данилов почувствовал странное волнение. Луна только-только начинала
всходить, кроясь за деревьями, — огромная, золотая.
Подошла девушка лет восемнадцати, но одеяние ее было не белым, пурпурным.
— Пойдем со мной, — сказала она по-английски.
Зубров ободряюще кивнул Данилову, улыбнулся, но было в этой улыбке что-то
похожее на жалобу или — зависть? Он не успел ощутить.
Данилов оказался в хижине, покрытой пальмовыми листьями. Девушка поднесла
ему белоснежное одеяние, похожее на греческий хитон, протянула:
— Тебе нужно надеть это.
Еще через мгновение она сбросила свой пурпурный наряд, оставшись
обнаженной. Заметила его смущение, улыбнулась.
— Сегодня ночь Летней Луны, — произнесла она так, словно это все
объясняло. Взяла его за руку, подвела к столику, на котором стоял кубок
итальянской работы, наполненный матово мерцающей жидкостью. — Пей.
Олег сделал несколько глотков. Вкус был терпкий, вяжущий, но это вовсе не
походило на вино или наркотик. И сразу пришла спокойная отрешенность.
Олег разделся, с помощью девушки облачился в хитон. Руки ее были легки и
ласковы, но странно: теперь он не чувствовал ни смущения, ни возбуждения,
словно девушка была фарфоровой или гуттаперчевой. Он бросил на нее взгляд: она
была изумительно сложена, молода, красива, Данилов отметил это каким-то
участком сознания, но волнение так и осталось затаенным.
Девушка улыбнулась одними губами:
— Ты и не должен меня желать. Я была невестой Солнца. Давно. Сегодня там,
— она сделала жест рукой в сторону океана, — тебя изберет другая. Этой ночью я
только поводырь.
— Поводырь?
— Да. Вы все, что приходите из холодного мира, слепы. Вас пугают химеры
вашего разума, и вы не замечаете красоты.
— Не замечаем?
— Это так. Но сегодня — особый день. Ты сможешь слиться с нашей землей.
Тебя выберет одна из дочерей Луны, не знавшая мужа. Там, у огня. Иди за мной.
Они покинули хижину. Девушка шла впереди по едва заметной тропке; за
пологом растений уже горели костры, слышались ритмичные звуки и пение.
Остановились у самой кромки леса. По широкой прибрежной полосе пылало
несколько костров. Но самый большой был выложен в центре и еще не горел. Вокруг
танцевали пестро одетые женщины и мужчины.
— Как тебя зовут? — спросил Данилов.
— Тебе не нужно это знать. Когда будет зажжен Большой огонь, тебя выберет
та, которую назовешь ты.
— Назову?
— Да. Ты дашь ей имя.
— Какое имя?
— То, которое ты дашь. Бог Наоро давал имена деревьям, скалам, звездам — и
они стали деревьями, скалами, звездами. Бог Наоро давал имена зверям, птицам,
гадам, и они стали ими. Бог Наоро давал имена племенам людей, и они стали ими —
каждый по роду их. Чтобы девочка стала женщиной, избранный ею мужчина должен
дать ей имя. И тогда она станет такой, какую он ищет. На эту ночь. А потом
вернется к своему народу. Ты ее потеряешь навсегда. Она потеряет тебя. Но это
будет уже не важно. Важно только то, что Свет и Сияние соединятся.
Имя, которое ты дашь ей, — табу. Его никто не должен знать, кроме вас
двоих. И ты назовешь ее тогда, когда она скажет.
Девушка говорила по-английски, но произносила звуки так странно, что
Данилову казалось, будто она говорит на совсем незнакомом наречии и он понимает
ее воображением. Может быть, так оно и было?
А она заговорила снова, и речь ее была плавной и спокойно-торжественной:
— Свет Огня был когда-то светом Солнца. Деревья напитались им, и теперь, в
ночь Летней Луны, накопленный Огонь будет подарен Луне священным костром, Свет
отца соединится с Сиянием матери и жизнь возродится. И пройдет назначенное
время, и дожди оросят землю, и земля даст всходы... Будет так.
Ты поможешь соединению Света и Сияния, когда тебя выберет одна из дочерей
ятуго. Ты готов?
— Да.
— Будет так. Не бойся, у той, что тебя изберет, не будет первой боли. При
рождении Летней Луны те, что были избраны стать невестами Солнца, сорвали
молодые побеги бамбука и сами причинили себе первую боль. Ничто не должно
омрачать Сияние Летней Луны. Ничто не омрачит его. Теперь — иди в круг.
Девушка замолчала, потом добавила:
— Ты будешь очарован. Это единственная ночь в году, когда чувственность
женщины не знает преград. Это единственная ночь в году, когда сила мужчины не
ведает насыщения. Соединение Света и Сияния... Некоторым не дано испытать этого
никогда. Ты счастлив. Иди.
Огонь вспыхнул сразу. Он лизнул фиолетовое небо алыми языками, звук
барабанов сделался приглушенным, все покинули площадку у Большого костра, а на
нее вышли мужчины в таких же, как Данилов, белых одеяниях.
Девушки появились из-за полога леса. Они были юны и совершенны. На них
были полупрозрачные туники, на ногах позванивали браслеты, и у каждой на шее
тяжело переливалась каменьями золотая цепь.
Олег увидел ее. Она была грациозной, как гибкий тростник, ее кожа в свете
мечущегося пламени отливала охрой и золотом, ее волосы волнами сбегали по
плечам водопадом, и полураскрытые губы что-то шептали, и черные глаза сияли
восторгом ночи... И он забыл обо всем на свете и желал лишь одного: чтобы эта
девушка остановилась рядом.
И она остановилась. Заглянула в его глаза, улыбнулась неуверенно, совсем
по-детски, спросила нежно:
— Нагронэ?
Он молчал. И только улыбался зачарованно, словно был в сказке.
— Нагронэ антеии? — снова спросила девушка, голос ее дрогнул предательски,
а огромные глаза наполнились слезами.
Он не знал, что нужно делать. Но сделал именно это: протянул ей руку. Лицо
девушки осветилось улыбкой, она сняла с себя золотую цепь и надела Олегу на
шею; потом подала ему узенькую ладонь и, сияющая, повела вдоль пляжа, туда, где
кончался круг кострового света и начиналось господство Луны.
Шли, пока костер не остался далеко позади. Берег устилали сухие травы.
Девушка остановилась, повернулась к нему, показала на себя пальцем, спросила:
— Антеии галааро?
Олег ее понял. И произнес единственное знакомое ему имя:
— Наоми.
Лицо девушки осветилось улыбкой, она повторила шепотом:
— Наоми.
Движение — и ее белоснежная туника кольцом упала у ног. Она отступила на
шаг, подняла руки, разметала волосы, провела ладонями вдоль бедер, повернулась,
давая рассмотреть себя, подняла взгляд, махнув длинными ресницами; румянец
густо проступил на щеках, словно лак — на драгоценном античном сосуде... А
потом потянулась к нему, развязала несложный узел, что держал его хитон, Олег
провел руками по ее упругой спине, девушка выгнулась, застонала, прильнула...
...Ночь длилась бесконечно. Теплые потоки остывающей земли уносили их в
лунное сияние, и они поднимались все выше и выше, туда, где царствовали звезды
и где не было никого, кроме них... Они вдыхали делавшийся ледяным воздух, их
тела кололо тысячами иголочек, а потом вдруг низвергало горячей волной вниз, на
прибрежие океана, и купало в струях неземного, волшебного света, и они парили
невесомо — и над волнами, и над скалами, и над всею землею... А вскоре новый
восходящий поток увлекал их вверх, и они снова падали и снова — замирали в
сладком изнеможении среди ароматов трав, неведомых ночных цветов и океана,
бескрайнего, как жизнь... И ночь длилась бесконечно.
...Олег проснулся, когда солнце уже взошло. Он чувствовал себя
отдохнувшим, х
...Закладка в соц.сетях
