Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...твовала резкий запах бензина, открыла глаза,
огляделась... Стекла в фургончике были наглухо затянуты шторками, напротив
сидел парень лет двадцати пяти, сутулый, с длинными руками, с длинным лошадиным
лицом и маленькими глазками, посаженными глубоко у самой переносицы, что
придавало ему сходство еще и с каким-то пугливым земляным зверьком. Рядом, на
откидной скамеечке, застыл стриженый детина изрядных габаритов, меланхоличный и
неподвижный, как сытый питон. Машину подбросило на ухабе, Даша едва не упала,
детина же только вяло колыхнулся могучим телом и остался на месте.
— Где я? — спросила Даша.
Ей никто не ответил. ,
— Куда мы едем? Меня что, похитили?
Снова молчание. Девушка закусила губу, прикрыла глаза и — рванулась со
скамейки, оказавшись у двери. Дернула за ручку раз, другой — дверь не
открывалась. И тут ее сгребли за шиворот, подняли, словно котенка, и,
чувствительно встряхнув, водрузили на лавку. Меланхоличный мордоворот,
обладающий, как выяснилось, кроме недюжинной силы, еще и отменной реакцией,
разлепил губы, ухмыльнулся, но, как показалось Даше, не зло, скорее добродушно:
— Ты бы не дергалась, подруга. Никто тебя на ремни нарезать не собирается.
— Я тебе не подруга, понял, дебил!
Меланхоличный пожал плечами, поправил сбившийся воротник, из-под которого
виднелись полоски тельняшки, улыбнулся:
— Зови меня Сашок. Еще вопросы есть?
— У меня есть, — подал голос Гнутый. — И не вопрос, а предостережение.
Если ты, сучка, впредь будешь...
Он не договорил. Даша ринулась вперед и что было силы ударила его кулачком
в переносицу.
Здоровый снова сгреб ее в охапку, дал легкий тычок:
— А ты шустрая... Умерила бы прыть, что ли.
— Лапы убери!
— Стерва! — Из носа у Гнутого потекла кровь, он вскочил, кинулся к Даше,
занес руку для удара и — отлетел в другую сторону от жесткой, увесистой
оплеухи, ударился скулой о поручень и оглушенно опустился на пол фургона.
— Остынь, Гнутый, — процедил сквозь зубы Матрос. — Слышал, что Марат
сказал?
Тот что-то просипел сквозь губы, прижав ладонь к оплывающей скуле,
сплюнул, но вслух ничего сказать не решился. А Матрос бросил в рот пласт жвачки
и ритмически задвигал челюстями.
— Ты видел, Матрос?! Она же мне нос разбила!
— А ты чего хотел? Чтобы она тебе минет сделала? — Матрос гоготнул. —
Жизнь такая. Как выражается Боря, кому везет, тот и едет. Ну а любишь кататься,
люби и бодаться. Ты сопатку-то утри, нечего соплями размахивать.
Гнутый замолк, прижав к носу какую-то тряпчонку. Фургон проехал еще с
полкилометра, повернул на скорости, машину чуть-чуть покидало на ухабах, пока
под колесами снова не зашуршал асфальт. Был он положен совсем давно или,
наоборот, только что: камешки время от времени звонко стучали в днище, но
водитель и не думал сбавлять скорость: машина казенная. Все это Даша отметила
совершенно автоматически; автомобиль пошел медленнее, потом вообще покатился
под уклон, на нейтралке, и метров через сто остановился.
Гнутый, злой донельзя, открыл ключом дверцу, распахнул, выпрыгнул наружу,
рявкнул:
— Ну, чё расселась?! Вытряхивайся! А ты, Матрос, раз уж увязался, смотри,
чтобы девка не подорвала, пока суд да дело!
— Ты еще покомандуй у меня... — вроде добродушно проурчал Матрос, сошел с
подножки и ткнул Гнутого под дых. Тот пыльным мешком осел на асфальт, поднялся
кое-как; выпученные глаза придавали ему теперь сходство с выхваченной со дна
моря рыбиной — скользкой и жалкой. — Это я тебя пощекотал пока, — меланхолично
сообщил Матрос. Поинтересовался: — В дыню хочешь?
Гнутый кое-как поднялся, ссутулился еще больше, словно усох.
— Я что? Марат же сказал...
— Ты не боись, Гнутый. Если и приспичит тебе башку расколоть, так с
Маратом я потом вопрос этот утрясу, понял, лошадь снулая?
Гнутый стоял тихо.
— Понял, я спрашиваю?
— Понял.
— Хорошо. Вон твой Викентий проклюнулся.
— Это не Викентий. Это Колобок.
— Кто?
- Замглавного, Валентин Карпыч. Несет его, как муху на сахар. — Гнутый
вздохнул, отер раскровавленное лицо рукавом халата. — У тебя
зелень
есть?
— А что?
— Надо этому хмырю сунуть, раз приперся.
— Я ему суну, но не
зелень
, а в пятак! — Матрос довольно гоготнул. —
Пусть пылит своей дорогой и не вякает.
— Матрос, ты не знаешь, как у нас тут все...
— А чего тут знать? Живете как на кладбище, среди дерьма шизушного и
наркоманского, и сами дерьмом становитесь по-малеху. Вот и вся премудрость. —
Матрос оскалился. — Лады, я тебя с биксой до ворот проводил?
— Проводил, — опасливо подтвердил Гнутый.
— Ну и отваливаю тогда. Я девку сдал, ты — принял, если что, звякнешь на
мобилу, я буду с пацанами у поселка в машине до утра. А тут — банкуйте сами, а
то от вашей больничной помойки несет, как от живодерни. Да и от вас — тоже. —
Парень развернулся и пошел прочь чуть раскачивающейся походкой, будто двигался
по палубе, и вскоре — растворился в темноте, а потому не видел, как помутнел
взгляд санитара, омраченный острым, как стилет, страхом.
Глава 36
На Колобка Валентин Карпыч, небольшого росточка мужчинка, не был похож
вовсе. Колобок с самого раннего детства представлялся Даше улыбчивым,
жизнерадостным солнышком на ножках, пахнущим печеньем и пирогами; по правде
сказать, Даша даже расплакалась, когда ее няня, баба Шура, впервые рассказала
ей эту сказку: уж очень жалко было простодушного Колобка. Но на другой день
баба Шура принесла большую книжку с картинками, где на первой странице Колобок
был цел и невредим, и улыбался весело и беззаботно; тогда Даша решила для себя,
что все это случилось с ним понарошку, и даже когда она смотрела картинку на
последней странице, где Колобок сидел на лисьем носу и распевал свою хвастливую
песенку, а баба Шура читала по писаному, что Лиса Колобка проглотила, Даша
возражала:
А вот и нет! Вот же он, живой!
И — смеялась, показывая пальцем на
первую страницу, где золотистый Колобок улыбался во весь рот.
Даша даже не удивилась глупым мыслям: она стоит ночью непонятно где,
вокруг — какие-то полуграмотные грубые парни, неизвестно, что с нею станется, а
она думает... о старой сказке.
Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел...
Ну да,
в той сказке все злоключения Колобка начались как раз тогда, когда он покинул
бабушку и дедушку... Может, и она — зря сбежала? Позавчера нарвалась на
каких-то подонков, и если бы не Олег... Сегодня — еще хлеще! Хотя... А что
ждало бы Колобка, останься он дома? Схарчили бы его бабуся с дедком, как
поостыл на подоконнике, схрумкали бы с чайком, только и делов! Девушка мотнула
головой: при чем здесь все это? Или... Ну да, что-то тревожило ее дома в
последнее время, что-то особенное, чего не было раньше, но она никак не могла
понять что... д может быть, и сбежала она, подсознательно опасаясь этого
что-то
? Отца? Или... Бред! Ее накачали каким-то гнусным снадобьем, вот и
мысли чугунные и неповоротливые, как бесколесные катафалки... При чем здесь
катафалки?
— Ну-ну, красавица, не переживай, все будет ладненько, — произнес Валентин
Карпыч, положив руку на плечо девушке, и провел ладонью вниз, по груди и
животу.
Даша отстранилась инстинктивно, Валентин Карпыч сложил пухлые ручки на
животике, прикрыл взгляд стеклышками очков, повторив:
— Ну-ну.
Был он уже не молод, но и не стар, лет сорока восьми, и выглядел вполне:
гладенькое сытое личико, сложенные аккуратным бантиком лоснящиеся от недавнего
позднего ужина губы, румяные от принятого коньяку щечки... Изрядно поредевшие
волосики на голове уложены аккуратно, один к одному, поперек крутой лысинки, а
подбородок, хотя и скрыт бородкой, определенно имеет ямочку; белоснежный, чуть
не хрустящий халат туго обтянул тугой животик. Даше подумалось смешливо: надо
же, если бы вместо очков золотое пенсне, и вылитый чеховский Ионыч собственною
персоной... И еще — Валентин Карпыч был похож на ильфовского
голубого
воришку
: застенчиво-заискивающая физиономия кривилась сладкой улыбочкой.
Даша повела глазами: может быть, убежать, прямо сейчас? Нескладный санитар
Гнутый ее вряд ли догонит, а этот обтекаемый комок жира Валентин — вообще не
бегун. Нет, нельзя. Ей почему-то казалось, что тот, здоровый, затаился где-то в
темноте, скрытый подлеском, и он непременно ее перехватит. Да и на свою
ловкость она не слишком надеялась: голова после неведомого снадобья была как не
своя, пульсировала в затылке мутной болью, тягостная тошнота подкатывала к
горлу, и Даша старалась даже дышать вполвздоха, чтобы не свело желудок и не
вывернуло наизнанку. Да и страх... Он был каким-то странным, словно
искусственным: девушке казалось, что происходит все не с ней, а если и с ней,
то не наяву: просто она смотрит какое-то кино... Словно сквозь ватную пелену
она вспоминала разговор Марата и Гнутого; нет, ничего страшного С ней не
произойдет, да и... Ведь ни Марат, ни доктор Вик, ни Гнутый не знают, кто она!
Решение было простым: нужно просто объявить кому-то, обладающему здесь властью,
что она — дочь Головина, и все проблемы решатся сами собой. Глупые бандиты
схватили кусок не по зубам, с папой они разбираться побоятся. Но — кому
сказать? Этой трясущейся амебе с потными ладошками? Зашуганному дебилу Гнутому?
Нет. Нужно выждать.
— Больную к Викентию Ильичу привезли? — осведомился Валентин Карпыч у
санитара.
— Угу, — неприветливо отозвался Гнутый.
— Тоже детдомовская?
— Вроде того, — пробурчал невразумительно тот. Валентин Карпыч снова потер
ручки, спросил построжавшим голоском:
— Оформлять когда будете?
— Да когда? Сейчас.
— Вместе с остальными?
Гнутый неопределенно пожал плечами, промычал:
—Ну.
— Я хотел бы поприсутствовать.
— А мне что? — процедил Гнутый. — Вон Викентий идет, как он скажет.
Доктор Вик шагал слегка наклонившись вперед, так быстро, что полы халата
развевались сзади линялыми гусиными крыльями. Он был невысок, сед, сухопар,
костист, а на лице, украшенном очками с толстенными линзами в массивной
черепаховой оправе, застыло выражение фанатичной решимости.
Даша услышала, как забилось сердце: она почувствовала в этом человеке
властность, но властность эта была какая-то холерическая,
истерично-болезненная, да и двигался доктор Вик словно болванчик на шарнирах:
резко, дергано. И все же — это не трясущаяся сладкая медуза Валентин Карпыч, он
сможет понять нелепость всего и опасность этой нелепости для себя, нужно
только... Девушка шагнула вперед, заговорила быстро путаясь в словах: 1
— Послушайте, доктор, меня похитили, я...
Гнутый наотмашь ударил ее по губами, умело захватил руку, скрутил.
— Буйная? — живо поинтересовался Викентий. Гнутый энергично закивал, глядя
в глаза доктору и выпучив свои, словно подавая тому знак.
— Понятно.
Викентий вытащил из кармана коробочку, оттуда — заправленный одноразовый
шприц, вымоченные в спирту кусочки бинта, расстегнул девушке джинсы, приспустил
их вместе с трусиками, быстрым движением протер спиртовым бинтом руки, другим —
ягодицу, ловко уколол и опорожнил шприц. Даша обмякла, Вик кинул отрывисто:
— Можешь отпускать.
Гнутый наклонился к уху Викентия, пошептал что-то, тот понятливо кивнул,
глянул на Валентина Карпыча:
— Не беспокойтесь, все будет как надо.
— Ну что вы, Викентий Ильич, кто же может усомниться в вашей компетенции,
— добродушно пробубнил замглавного. — Только с оформленьицем не тяните, мало ли
что.
— Я же сказал: все сделаем! — жестко и нервно отозвался Викентий.
— В ваше отделение уже двоих привезли, из Колывановско-го детдома... Я бы
хотел поприсутствовать... э-э-э... при оформлении и... вообще.
— Не сегодня, — отрезал доктор Вик.
Валентин Карпыч покраснел, попытался настаивать:
— Вы же понимаете, Викентий Ильич, я, как заместитель главного врача
больницы...
— Приходите завтра, мы будем проводить медосвидетельствование всех вновь
поступивших больных, оформлять на перевод... Когда начнут осматривать девиц, я
вам сообщу. — Губы Викентия брезгливо искривились. — А сегодня — увольте. Да,
вам тут... гонорар причитается. За переработку. Выплата тоже завтра.
— Ну да, ну да, — прочмокал влажными губами-гусеницами Валентин Карпыч,
понятливо и кротко, будто пони, кивнул, качнув увесистыми брылями, развернулся
и затрусил к дальнему корпусу, часто перебирая коротенькими ножками, и оттого
казалось, будто тучное его тело катится само собой.
Ко-ло-бок
— слово будто клубилось в мозгу девушки в парах грязно-серого
тумана. Даша все видела, все чувствовала, все понимала, но вялая, сонная апатия
окутала сознание, спеленала волю, и ей не хотелось уже ни-че-го.
— Ну что, пойду оформлять? — спросил, кивнув на Гнутый.
— Иди умойся. Кто это тебе морду так разукрасил?
— Да... — махнул рукой тот.
— Эту Студент оформит. Вместе с детдомовскими, одним списком. Так проще
всего. Как ее зовут?
— Даша Иванова.
— Имя настоящее?
— Имя — может. А вот фамилия...
— Кто она? Откуда?
— Марат не сказал. Я думаю, сам не знает.
— А Борисов знает?
— Барбарис-то? Он — должен. Видно, чья-то маруха, из деловых. Платье на
ней было штуки за полторы. Баксов.
— Вот как?
— Ну. Марат сказал, в понедельник ее заберут. И оплата за нее тройная
против обычной.
— Что-то не торопятся они с оплатой. А деньги счет любят.
— Ну. Я Марату говорил. Он ответил, что зашлют. Вроде даже в понедельник.
- Понедельник — день тяжелый.
— Когда получаешь бабки, то наоборот.
— Наоборот? — Глаза доктора Вика блеснули азартно, и все лицо его
осветилось, будто озаренное внезапной догадкой. Он повторил медленно,
врастяжку: — На-о-бо-рот...
—Ну.
— Неплохо задумано, а, Гнутый? Понедельник день тяжелый.
— Так говорят, — пожал плечами сбитый с толку санитар, опасливо покосился
на доктора: не, его верно пора менять, шиза давит эскулапа на ровном месте,
шкалит бедолагу, словно травы обкурился или обкололся чем. А может, и
обкололся, с него станется!
— Наоборот, — тихо повторил доктор. — Зашлют денег, говоришь?
— Ну. Обещались.
— Тебе нужны деньги?
— Ну. А кому не нужны?
— Тому, кто получает пулю.
— Ч-что? — запнувшись, переспросил Гнутый.
— Тому, кто получает пулю, деньги уже не нужны. А понедельник — день
тяжелый.
— Это... Это вы к чему?
— Так. Сентенция.
— А-а-а... — протянул Гнутый, явно не уразумев смысла последнего слова. Но
что-то противно заурчало у него под ложечкой, какая-то сосущая пустота
образовалась внутри, словно там уже зияла пробитая пулей дыра и жизнь, его
жизнь, медленно, по капле, устремилась туда, в пустоту небытия.
Гнутый взглянул на Вика: на губах доктора блуждала улыбка обиженного
подростка, его маленькая фигурка казалась щуплой, и только глаза, укрупненные
линзами, сияли глуповатым восторгом.
Гнутый кашлянул, чтобы придать себе бодрости, да и Вика вернуть на землю.
— Ты еще здесь? — невидяще уставился на него доктор.
-Ну.
— Ступай. Девчонку я сам отведу.
— Ага. Чего я хотел? Марат приказал девку не ломать особо, постращать
разве что.
— Постращать... Разве сейчас хоть что-то может кого-то испугать? Мир
жесток и бездарен, сатана — всесилен, и никто в этом мире ни в чем не властен,
кроме смерти.
Гнутый опустил голову: нет, получать тычки от Матроса куда спокойнее, чем
общаться с этим... Он, Гнутый, не забыл, как с полгода назад доктор Вик
располосовал длинным препарационным скальпелем горло одному бездомному
бедолаге, рывшемуся в больничной помойке. Доктора Вика тогда трясло, как
алкоголика-доходягу, а глаза вот так же сияли радостной уверенностью. Как он
назвал того завшивленного бомжа? Слугой сатаны. И смеялся, дергаясь, будто
подвешенная на резинку кукла. И — что? Закопали они со Студентом бомжика, и вся
недолга, и где теперича дотлевает его костяк, уже и он, Гнутый, не вспомнит. Он
не стал рассказывать о том случае браткам, а теперь жалел: а ну доктор Вик с
дури, зарежет девку? Спрос будет крутой, с него спрос, с Гнутого. Понятно, Вика
тоже не помилуют, но вот на это парню было абсолютно наплевать.
Холод в животе стал леденящим, захотелось побыстрее уйти и выпить водки —
стакан, а лучше — всю бутылку, чтобы горячее марево хмеля заволокло все,
растворило страх... А там — будет утро, глядишь, и образуется все.
- Ну я пойду? — неуверенно выговорил санитар.
Доктор Вик его присутствия уже не замечал вовсе, словно лунатик,
увлеченный своею грезой. Он лёгонько, но цепко взял Дашу под локоть и повел к
приемному покою.
А Гнутому подумалось вдруг, что слова
покой
и
покойник
— одного корня;
мурашки россыпью пробежали по спине, он развернулся и пошел прочь, все убыстряя
шаг, пока не понял, что бежит, несется сломя голову через какие-то колючие
кусты, словно гонимый призраком близкой погибели. Быстрее туда, в неживой
люминесцентный свет санитарской каморки, в душное марево, напитанное запахами
карболки, страха, похоти, безумия и алкоголя.
— Где моя дочь?
Вопрос звучал в комнате словно вибрирующая инфразвуком басовая струна; от
этого звука у Грифа тяжело ныло под ложечкой и замирало в вялой апатии сердце,
чтобы потом забиться спутанными страхом крыльями мышц тревожно и обреченно...
Головин смотрел на Грифа неотрывно. Напряженная тишина сгустилась до
полного мрака; сквозь этот мрак Гриф не видел уже ничего, кроме напряженного
взгляда, за которым скрывалась чужая воля, воля непреклонная и тяжкая, как
плита мавзолея.
Гриф разлепил губы и ответил:
— Я не знаю.
Верхняя губа Головина дернулась в нервной судороге, но произнес он
абсолютно спокойно:
— Кто знает?
— Те, кто ее похитил.
— Вот что, Гриф. Разбирать с тобой всю карусель — и смешно, и глупо. —
Взгляд Головина стал откровенно насмешливым; ярость и боль затаились в глубине
зрачков, и то, каким напряжением воли дается сейчас Головину насмешливость, как
и то, какой может стать ярость, если она прорвет этот заслон, Гриф мог только
догадываться. — Ты играешь в покер?
— Время от времени.
— И знаешь закон игры?
— Выигрывать больше и проигрывать меньше.
— Логично. Кто выигрывает?
— Лишенный азарта.
— Верно. Но если ты смотришь на других игроков и не знаешь, кто из них
проиграл еще до начала партии, значит, проиграл ты. Я похож на лузера?
— Что?
— На человека, который вечно теряет?
— Нет.
— Потому что я другой. — Головин раздвинул губы в оскале, совсем не
напоминающем улыбку. — И те, кто готовит мне потери, должны бы хорошо это
знать. — Магнат закрыл лицо рукой, спросил глухо: — Даша жива?
— Думаю, да, — ответил Гриф, помолчал, черты его исказились болезненной
гримасой. — Мои люди не похищали девушку. Меня подставили.
— Твои люди были на месте ее похищения. Что они там делали?
— Наблюдали за нашим бывшим сотрудником. Вернее, за сотрудником Бокуна. Он
замутил такую свару своей статьей...
— Меня не интересуют статьи, — жестко перебил Головин. — Почему моя дочь
оказалась в том же месте и в то же время, что и твои шакалы? И если ты выставил
наблюдение, почему всех твоих сгребли и кинули, как мосек?
— Выясняем. События катятся слишком быстро.
— В этой жизни ничто не слишком.
Гриф успокоился. Потому, что понял: первый накат гнева Головин подавил.
Значит, можно рассуждать здраво. Что для Головина мертвый Гриф? Головная боль.
И — очередная подстава. Ведь кто-то послал Папу Рамзеса к нему...
— Почему вы приехали ко мне? — спросил Гриф. Смысл вопроса Головин уловил
сразу.
— Мне позвонили и сообщили, что Даша исчезла и что на месте были ваши
люди.
— Кто позвонил?
— Вот этого я выяснять не стал, — скривился Головин. — Кто звонил? —
спросил он у крепкого мужчины, стоявшего чуть поодаль.
— Неизвестно. Представился дежурному сержантом милиции. С места
происшествия.
— А
был ли мальчик
? — резко спросил его Гриф. - Проверяем, — невозмутимо
отреагировал тот. — Почему девушка осталась без охраны?
— Оторвалась.
— У вас служба или детский сад?
— С ее
личкой
уже разбираются.
— Не части, Гриф, — вмешался Головин. — Я тебя знаю как опытного человека.
Если дирижируешь не ты — а скорее всего, не ты, — нет тебе выгоды, кроме пули в
голове... Тогда — кто? Что думаешь? Ведь ты получил информацию первым.
— Первым был тот, кто взял девчонку. Мы вообще пасли не ее, а журналиста,
и думаю, не напрасно пасли.
— Выкладывай все, Гриф. Только не ловчи. Я своих решений не меняю, но
лукавых ох как не люблю.
Головин опустил на стол диктофон.
— Говорильник зачем?
— Для порядка.
Гриф прикрыл веки, помассировал их пальцами.
— Ты меня за сявку держишь, Александр Петрович?
— Вовсе нет. Но время военное. Хочешь со мной работать? Твой патрон скоро
сойдет с круга. Сильно он пугливый для наших палестин. И кресло ему не
удержать. Раковский следом за ним подсядет на мякинку. Что жевать будешь, Гриф?
А я оклад тебе положу хороший, ты же знаешь, не жадный я чело век, потому и
богатый. Лучшие головы покупаю.
— Сделаем так, Головин. Все, что касается дела, я расскажу. В виде
добровольной помощи. Об остальном — разговора не было.
— Бережешься? Ну-ну. Берегись.
Гриф поджал тонкие губы, подумал минуту и начал рассказывать. Рассказ его
был скорее похож на доклад: не было в нем ни азарта, ни ерничества, которые
Гриф любил себе позволить в разговорах с подчиненными. Сейчас он был совершенно
безэмоционален. Воздерживался и от оценок: только факты.
Головин слушал внимательно, делая лишь ему понятные пометки в малюсеньком
блокноте. Спросил, когда Гриф замолчал:
— У тебя все?
— Да.
— Данилов... Манилов... Плюшкин, — произнес он раздумчиво. — Остается
узнать, какие души мертвые. — Снял трубку телефона, набрал номер. — Федор
Юрьевич, что у тебя? Хорошо, буду через полчаса. Есть новости. — Набрал другой
номер. - Владимир Георгиевич? Подъеду к тебе попозже. А пока пробей-ка по своим
каналам: Данилов Олег Владимирович, журналист холдинга
Новое слово
. Нет. Нет.
Через пару часов.
Головин поднял взгляд на Грифа, и Сергей Оттович отчетливо увидел, как
осунулось, постарело лицо Головина даже за ту неполную четверть часа, что он
сидит в этом кабинете. И еще Грифу показалось, что в глубине глаз этого
огромного, сильного человека была вовсе не ярость, а смятая, скрученная,
спрессованная до размеров крохотного кристаллика тоска — тоска по семье, по
дому, по дочери... По жизни. Исключительная воля Головина выжигала эту жизнь.
Только что Головин позвонил двум министрам — внутренних дел и
безопасности. Но... Системы ВД и СБ эффективны при широком поиске; там можно
снять информацию по той или иной проблеме, но в таком деликатном деле, как
похищение, результат их активности может быть противоположен ожидаемому.
Эту мысль Грифа Головин уловил. Произнес спокойно:
— Только ты не подумай, что я доверяю этим зверькам. Просто хочу подъехать
и выяснить степень моего недоверия к каждому из них. — Головин помолчал,
добавил: — Бешеная собака опасна для окружающих, но ее легко просчитать: она
бежит прямо на жертву и с клыков ее падает пена. А сумасшедший часто ведет себя
совершенно нормально, пока неведомый механизм не включит в нем код уничтожения.
— Головин развел губы, имитируя улыбку. — Кому выгодно сделать меня безумцем,
а, Гриф? Кто решил использовать разрушительную силу неуправляемого снаряда
Головин
? И — зачем? Зачем нужен взбесившийся олигарх?
— Вот и я над этим думаю: зачем.
Гриф снова прикрыл набрякшие веки; ему вдруг представилось, что они оба, и
Головин, и он сам, словно бегут впотьмах, во влажной и душной ночи, и гонит их
обоих призрак безумия, неотвязный и яркий, словно морок.
— О чем загрустил, Гриф?
— Вы читали
Амок
Цвейга, Головин?
— Вряд ли.
— Герой там был одержим навязчивой страстью. И она гнала его к гибели.
— И что?
— Страсть эта была рождена не любовью: ядовитыми испарениями тропиков,
тяжкой влажной жарой и пустым временем.
— И — что?
— Порой мне кажется,
...Закладка в соц.сетях
