Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...у мир, в котором ему
суждено терпеть только муку. А ведь он — живой комочек, добрая, ласковая
игрушка, он мог бы радовать, согревать своим теплом тех, кому пусто и одиноко,
но злой случай отказал ему в этом счастье... И даже пожаловаться на свою судьбу
ему было некому, только плакать.
— Он его замучает, — тихо проговорила Даша.
— Не успеет. — Светкины губы скривила жесткая гримаска. — На сволочей я
такая сволочь, каких и мир не знал. Пошли?
— Пошли.
Первое, что они сделали, — это испортили замки входной двери. В один
просто вставили плоский ключ и обломали прямо в скважине, в другой — напихали
мелкого щебня. Теперь если кто и захочет закрыть — не сможет.
Соболева вернулась в комнатуху к пьяной санитарке, забрала биту. Вдоль
коридора двигались тихохонько, ступая сторожко. Все длинное, несуразное
зданьице, казалось, вымерло: не было слышно ни звука, даже психи, запертые по
палатам, или спали, забывшись в тяжком лекарственном угаре, или — просто
умаялись за душный пустопорожний день. Котенок мяукал, но его призывы стали
совсем негромкими: наверное, звереныш Уже выбился из сил. Или — потерял
надежду.
То, что думает она о котенке совсем людскими категориями, Дашу совсем не
удивило, и она не собиралась приписывать Это действию отупляющего укола;
девушка искренне считала, что это как раз люди заблуждаются в своем эгоизме,
приписав себе право на разум, душу, бессмертие и лишив его бессловесных
братьев... Вот только зачем ей, Даше, все эти мысли сейчас? Чтобы забыть о том,
как ей страшно?
Девушки подобрались к двери вплотную. Котенок мяукал совсем тихо, словно
хотел, чтобы его перестали замечать, забыли о нем, оставили в покое, не
причиняли боли... Или — Даша снова все это выдумала?
Через дверь было слышно, как доктор Вик напевал что-то бравурное. Соболева
переглянулась с Дашей, кивнула: начали! Надавила на ручку и — рывком распахнула
дверь.
Доктор Вик поднял голову; лицо его выражало досаду, нетерпение и даже
скрытую ярость: как могли ему помешать в такой момент! Котенок лежал на столе
на спине, все четыре лапы его были стянуты специальными ремешками, шерсть на
животе аккуратно выстрижена. В руке доктор держал длинный препарационный
скальпель.
Досада в его глазах сменилась удивлением; вслед за тем зрачки помутились,
словно их заполнил волглый туман; губы доктора скривились странной гримаской;
кажется, он вот-вот заплачет, но вместо этого он пошел на девчонок, держа остро
отточенный скальпель чуть на отлете...
Бита со свистом рассекла воздух, попала в скулу, очки доктора улетели
куда-то в угол, а сам он, словно сбитая кегля, кувыркнулся на бок и врезался в
стеклянный шкаф с инструментарием... Все, казалось, взорвалось: стекла, наборы
инструментов с грохотом, лязгом и звоном посыпались на гулкий кафельный пол, да
еще и доктор заверещал утробно, испуганно, зажав разбитую скулу руками.
— Ах ты живодер! Гад! — Светка и не собиралась останавливаться: второй
удар пришелся по переносью, третий — по губам; доктор забился в угол и
задергался, заверещал и разом стал похож на загнанного облавой подленького
лесного зверька. Мелкий мельтешивый страх исказил его личико до неузнаваемости,
а лишенные укрупняющих линз глазки были пусты, как латунные пуговички на куцей
гимназической тужурке.
Даша склонилась над котенком, но все никак не могла справиться с ремнями,
что притягивали лапы животного к столу; Света взялась ей помогать, кое-как они
справились, Даша подхватила котенка, прижала к себе, успокаивающе поглаживая,
приговаривая:
— Хороший, хороший...
Сзади раздался неясный хруст стекол: поскуливая, доктор Вик с удивительным
проворством ринулся на четвереньках к выходу. Соболева схватила биту и с маху
опустила Вику на затылок; доктор тупо ткнулся в пол и замер. Света была
абсолютно спокойна. Подошла к Вику, нащупала артерию, подобрала скальпель,
облизала губы...
— Брось! — Голос Даши был резок. Света вздрогнула и сжалась, как будто ее
наотмашь хлестнули кнутом. — Брось! — повторила Даша. — Быстро!
Соболева подняла лицо; в глазах ее беспомощность мешалась с яростью.
— Зачем ему жить? — спросила она тихо.
— Ему, может, и незачем. А нам — нужно.
Соболева резко отшвырнула от себя скальпель, словно ядовитую змею; он
улетел в угол комнаты, а девушка закрыла лицо руками, и по трясущимся плечам
Даша поняла: она плачет.
— Ну все. — Даша подошла, погладила по голове. — Пойдем.
Соболева не двигалась с места. Даша метнулась к шкафчику позади стола,
открыла одну дверцу, другую. Нашла что искала: коньяк в вычурной, фигурной
бутылке. Отвинтила пробку, подала Соболевой:
— Хлебни.
Та сделала большой глоток, перевела дыхание, потом — еще несколько
глотков. Тряхнула головой:
— Как наваждение нашло...
— Ну что, пошли?
— Погоди.
Соболева подошла к платяному шкафу, распахнула, увидела костюм доктора,
отыскала бумажник, вывернула.
— Отлично! — В руках ее оказалась увесистая пачечка сотенных и три
американские купюры. Толстощекий Франклин на них был улыбчив и меланхоличен. —
А говорят, врачам не платят... Этому — платят.
Огляделась, заметила кассетный магнитофон, подхватила.
— Зачем? — удивилась Даша.
— Аппарат — новье, завтра на станции и толканем, поняла? Со свистом уйдет,
если не дорожиться.
— Да деньги же взяли.
— Денег много не бывает.
— А милиция?
— Не, эти не купят — так отберут. А вообще, если с кем из здешних ментов
корешишься, подскажи: нам бы бумаги выправить и на юга свалить. В детдом хода
нет: директриса и так зубы точила, а теперь — с кашей съест. Ну, вроде все?
Пошли.
Даша вышла в коридор. Светка не удержалась, с силой пнула лежащего без
движения доктора и поспешила за Дашей.
Катька дожидалась их возвращения, дрожа от страха. К станции идти решили
лесом: никакая добропорядочная машина троих девчонок среди ночи не повезет:
побоятся останавливаться, решат, дружки где затаились. Да и Вик с санитаром
могут вскорости оклематься и объявить облаву: своими ли силами или с
привлечением правоохоронцев — и то и то плохо. Минут через двадцать замаячили
огни железнодорожной станции, но Светка свернула на уходящую налево грунтовку.
— Чует мое сердце, там нас ждет покой и отдых.
И точно: вскоре показались рядки дачных домиков. Дачи были старые, еще
советских времен, военизированной охраны опасаться не приходилось, и все же
девчонки старались идти тихохонько. Домик выбрали победнее, какой-то подходящей
железякой хотели было сковырнуть замок, но Катька отговорила: ее
просто-напросто подсадили, она кошкой забралась по стене и проскользнула в
маленькое слуховое оконце на чердаке. Оттуда пробралась в комнату, открыла
внутренние ставни и окно:
— Забирайтесь. Жить можно.
Глава 43
Внутри домика оказалось просто, уютно, пахло малосольными огурцами,
какой-то травой, грибами, чесноком. Хозяевами, видно, были пенсионеры, наезжали
часто: в хлебнице нашлось с полбуханки не очень черствого черного хлеба,
девчонки живо умяли его, запивая рассолом из банки, и через несколько минут
улеглись на широкой лежанке у стены. Катька уснула сразу, Светка — ворочалась и
вздыхала.
— Везет же людям... — ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла
Соболева. Потом приподнялась, спросила Дашу: — Слушай, Головина, а ты домашняя?
— Ага, — вяло отозвалась Даша.
— С родителями живешь?
— С папой.
— А мама?
— Умерла. Я еще маленькая была. ,
— А живешь-то в Княжинске?
— В замке, — полусонно пролепетала Даша.
— Ну да... Ты что, принцесса?
— Ага.
— Ври... Все мы врем. Так жить легче. А мы с Катькой завтра на юга
подадимся. Аида с нами? А чего? Деньги есть. Еще бы документы какие раздобыть,
и вовсе было бы ладно. А, все равно: с дальнобойщиками как-нибудь докатим.
— А жить где станете?
— Найдем. Юг, лето. Там лето долгое, до октября.
— А ты была уже?
- Нет.
— И не страшно?
— Есть чего бояться? Очень хочется, чтобы было тепло.
— Ты плачешь, Свет?
— Чуть-чуть. Совсем не знаю, как жить. Совсем. Никогда у меня не было
дома. Бросили меня, еще в роддоме. Значит, никому не нужна. Как росла,
завидовала очень тем, которые... Потом — ждала. Потом — злилась. Убила бы и
мать, и отца... Потом — снова ждала, сочиняла себе чего-то... Я вроде есть, а
вроде и нет меня. Никому же не нужна. Так что со мною может случиться такого?
Ничего. Ни со мной, ни с Катькой... Только... Как-то совсем несправедливо все
это. Вот и плачу. Жить все равно хочется. Там, где тепло. Ты знаешь, где тепло?
— Нет.
— А я — знаю. Дома. Ладно, что я тебя гружу, Головина? Все равно никто
никому ничем помочь не может.
— Я скажу папе. Он поможет тебе.
— Да? В постельку возьмет?
— Не смей!
— Да ладно. Навидалась я.
— Я его попрошу. У тебя будет дом. И у тебя, и у Катьки.
— Врешь ты. Но все равно ври. Тебя хочется слушать. И какой у меня будет
дом?
—- Красивый. Сад в нем будет. Зимний.
— Я не хочу зимний. Я хочу летний.
— И летний тоже будет... — Даша говорила уже едва-едва, глаза слипались,
перед глазами высились какие-то лестничные пролеты, большие рыжие коты, похожие
на маленьких львят, и она обнимала их, потом она чувствовала запахи дома... —
Красивый будет.
— А как ты оказалась в психушке?
Даша пыталась сосредоточиться, но не могла уже... Снова лестницы, снова
всходы, какой-то ветер, бегущий человек, Даша его узнала, это был Олег, он
бежал сквозь ветер, и плащ его развевался за спиной крыльями...
— Не помню, — прошептала она. — Дом будет красивый.
— Спи, Дашка. Ты добрая. А жаль. Всем добрым в этой жизни несладко. Спи.
Даша ответить не смогла ничего. Глаза ее совершенно слипались, девушку бил
внутренний озноб, сотканный из усталости и тревоги, и единственное, чего она
хотела сейчас больше всего, — это уснуть, забыться... Котенок свернулся у нее в
руках теплым комочком; его тоже покормили вымоченным в воде хлебом, но ел он
вяло, беспокоился, а сейчас затих. Он запрятал крохотный нос в Дашин свитер и
уснул, и снились ему, наверное, тревожные сны. Сердце котенка билось
часто-часто, и Даше подумалось, как уязвима жизнь: вот этот маленький звереныш,
теплый, доверчивый, живой... Но защищена эта пульсирующая жизнь всего лишь
крохотной мягкой оболочкой, и злой может эту оболочку разрушить... Или — не все
так просто? И решение о жизни любого на этой земле принимается совсем не
здесь?..
Вдруг вспомнилось... Давно-давно, еще совсем маленькой девочкой, она
ездила в деревню; там жил старик Михеич: был он коричнев, сухощав и похож на
старое дерево; у него была собака, большегрудый лобастый пес Скиф, а больше на
всей земле не осталось никого. По вечерам старик выпивал и потом плакал, а
когда маленькая Даша спросила отчего, тот ответил, странно смутившись:
Помирать мне скоро. Вот ходил в церкву, просил Богородицу, чтобы... Скифа
моего со мною пустили
. —
В церковь?
—
Да не в церковь, глупая, почто я, не
понимаю, что непорядок это, когда собака в храме? Просил, чтобы туда пустили
песика моего... Даже свечку за то поставил. — Старик вздохнул тяжко: — Хоть
знаю, грех это, а все думаю: разве там места ему не будет? Скиф, он ведь
добрый, сочувственный к людям, ляжет себе там в уголочке где и никому не в
тягость... Скиф, он чует, что уйду скоро, скулит, в глаза заглядыват, а что я
могу ему сказать, чем обнадежить? С Марией, женой моей покойницей, знамо дело,
свидимся, с дочками... А вот интересно, они там все маленькие или подросли? А
про Скифа я и батюшку спросил, а он прогневался шибко, осерчал: Нельзя
. И
долго мне что-то выговаривал, да я щас и не упомню слов тех. — Старик снова
вздохнул: — А как я там без него? Нет, без него мне ничего и не надо — Старик
помолчал, вздохнул, сказал Даше тогда тихохонько, шепотом: — А я все ж думаю,
пустют туда Скифа. А иначе как же? А батюшка понятно почему серчает, по
должности ему это положено... Пустют, иначе никак нельзя. Никак
.
Дедушка Михеич скоро умер, и Скиф лежал несколько дней у его могилы. Даша
еще ходила на кладбище, носила псу еду, но он не брал: поднимал тяжелую голову,
глядел на девочку, вздыхал тяжело, будто уставший от жизни старый человек, и
снова заваливался головою на большие лапы. А потом он исчез. Пропал. Говорили,
что ушел в лес: дескать, псы всегда перед смертью со дворов бегут и в лесу
хоронятся... Но она знала: его забрали к дедушке Михеичу, потому что он добрый
был. И еще — она тогда плакала и даже хотела иногда умереть, чтобы встретиться
с мамой. Нет, не насовсем умереть, просто вроде уснуть, взять маму за руку и
привести сюда, домой, к папе... Она часто видела маму во сне, разговаривала с
ней о чем-то, и было радостно: оказывалось, что мама вовсе не умерла, а просто
уезжала далеко, а теперь вот вернулась, и будут они теперь вместе... Странно,
но когда Даша просыпалась, радостное ощущение не пропадало... Нет, она знала,
что все это был сон, но оставалась какая-то уверенность, что мама и в самом
деле знает все ее горести, и помогает ей...
Усталость затопила голову. Котенок спал, девчонки тоже уснули. Даше тоже
казалось, стоит крепко зажмурить глаза, и она провалится в сон, как в омут, но
если это и был сон, то странный какой-то. В памяти возникали стихотворные
строчки, они качались на волнах угасающего сознания, а потом мир сделался
темно-коричневым, Даша словно брела по лесу, вокруг смыкались стволы столетних
деревьев, и Даше было странно: вот ведь, она умрет, а эти деревья так и будут
стоять здесь, словно ее и не было, по-прежнему укрывая небо, светящееся лазурью
сквозь кроны, темно-зеленым пологом...
...А потом зазвучала музыка. Гарольды пропели начало битвы, все
взметнулось в вихре, закружилось, понеслось... А из Чертогов Асгарда уже
спускаются легкокрылые валькирии, несутся над бранным полем, даруя победу
отважным, унося в Валгаллу души храбрых, оставляя робким и покорным ледяное
безмолвное забвение — забвение смерти.
Даша любила Вагнера. Когда-то она недоумевала, почему пораженные страхом,
ущербные люди боготворили этого неистового германского гения, — кажется, в
присутствии непобедимой, грозной музыки они должны были только острее
чувствовать свою ущербность... Но потом поняла: они закрывались волшебством
звуков, как колдовским пологом: в малиновых волнах волторн, в ледяном пении
труб, в безудержном грохоте литавр их мелкие, трусливые, трясущиеся душонки
виделись истинным героям победными плащами всесильных Нибелунгов. И герои
обманывались, гибли, над их телами глумились мародеры и маркитантки, их скудные
богатства доставались кабатчикам и менялам, а кости их дотлевали — беспамятно и
безвестно в чужих землях... О героях оставалась в народах смутная слава, но с
течением лет и она тускнела, становилась сомнительной, и вот уже новые ученые
мальчики, одержимые ревностью и тщеславием, переверстывали минувшее по своему
произволу... И на страницах книг негодяи представали героями, подонки —
рыцарями, а время бежало и бежало, под мерным чередованием дней погребая
людские страдания, замыслы, мечты, приниженное скотоподобие слабых,
самодержавные бесчинства сильных, надежды, разочарования, любовь... И только
сухощавые банкиры, замкнутые в пирамидах управленческих кабинетов, взирали на
этот мир с невозмутимым покоем бессмертных: они знали цену всему: безвестности
и успеху, нищете и роскоши, расчетливой любви и продажной смерти. И если что и
могло, пусть на мгновение, вывести их из мертвенного умственного равновесия,
так это патетическая ярость Бетховена, искреннее жизнелюбие Моцарта, потаенная
вера Баха, сказочное волшебство Чайковского, неистовство Вагнера...
Девушке чудились еще какие-то картинки, музыка, цвета... Сначала она
пыталась понять смысл этих своих видений, потом снова увидела бегущего человека
в плаще-крылатке... И еще она знала, что это Олег, что она дождется его, что
все будет хорошо, что все... Сонный котенок шевельнулся едва-едва, и Даша
почувствовала вдруг невероятное: она и только она ответственна за эту маленькую
жизнь... И Даша уснула. Ей снилось желтое поле подсолнухов, и теплый день, и
скупое летнее разнотравье, и терпкий полынный запах, и ото всего этого Даше
стало хорошо и спокойно, как бывало только в далеком-далеком детстве.
Автомобиль несся по шоссе, как ветер. После дождя похолодало, пал туман, и
все происходящее стало видеться сонным миражом: свет фар встречных машин
дробился в капельках влаги радужным мерцанием, пока они не проносились мимо
бесплотными тенями; лес высился вдоль дороги темной стеной, и чудились в этой
темноте затаившиеся косматые лешие, развеселые ведьмы, бородатые кикиморы...
Данилову даже показалось на миг, что машина взлетела над дорогой и несется сама
собой, что стоит сделать легкое движение, и ночные восходящие потоки остывающей
земли подхватят автомобиль, вознесут и повлекут все выше, над черным редким
лесом, туда, за облака, к звездам...
Олег тряхнул головой. Ощущение полета его испугало: ему показалось, что он
заснул за рулем, автомобиль смело с дороги и этот его полет — последний, что
дальше будет только всполох оранжево-алого пламени, жесткий скрежет
раздираемого скоростью металла и он сам, вернее, его тело, изрубленное,
искромсанное, исковерканное и безжизненное... Нет, все было спокойно.
Зеленовато мерцали приборы, шоссе послушно стелилось под колеса, но он все же
мягко отжал тормоз и припарковался к обочине.
Да. Поплыл. Пусть совсем ненадолго, но на огромной скорости и скользкой
дороге надолго и не нужно. А что нужно? Поспать? То, что с ним произошло, вовсе
не было сном, скорее — эйфорией утомленного мозга. Он гонял усталые мысли и не
находил выхода из созданного логического круга.
Дашу похитили вовсе не из-за выкупа. Это очевидно. И он, Олег Данилов, не
может вычислить ни похитителей, ни заказчиков, потому что не посвящен ни в
какие теневые игры отцов Княжинска. Но думать ему никто не запретит.
Версия первая. Похищения не было, была инсценировка с подачи самого
Головина. Под этим остреньким соусом вскипевший отеческим негодованием
благородный костромской папашка
может кушать оппонентов без каши и иных
сопутствующих гарниров. Особливо дядю Грифа и тех, кто стоит за ним. Версия
вторая. Похищение организовано кем-то, чтобы понудить олигарха к определенному
действию или бездействию. Версия третья: выкуп. Не самая глупая, между прочим,
версия, учитывая весомость мошны Папы Рамзеса.
Да, вот еще что: тот самый танкоподобный
крузер
с нечистым номером,
сгоревший в ночи синим пламенем. С чего он погнал за красной
иностранкой
?
Выходит, был некто, кто контролировал ситуацию, знал, что теперь в машине
Данилов с пленником, и приказал
зачистить концы
? Люди в сгоревшем авто были,
по словам Корнилова, людьми Сергея Оттовича Грифа, любителя теневых игр и
прочих головоломок с летальным исходом. Но никакой ясности это не добавляет:
здесь как на околовластном Олимпе: персона
А
может считаться публикой
человеком
Б
, а на деле окажется, что все они лишь разменные фигуры в
комбинации
В
. Общий вывод: нечего напрягать интуицию, нужно добывать
информацию.
Впереди показались огни заправки. Здесь же была и платная автостоянка,
вокруг которой мирно почивали
дикие
авто. Данилов проехался не спеша,
присмотрелся. Внимания заслуживал неприметный светло-зеленый
жигуленок
:
ездить дальше на красивой
эскортессе
с дипномерами было просто безрассудно.
Олег припарковался рядом с облюбованной машиной, вышел: система сигнализации,
надо полагать, простенькая.
К автомобилю Олег подошел совершенно по-хозяйски, слегка повозившись,
открыл капот, выдернул проводки сигнализации; так же неторопливо справился с
дверью. Включил зажигание. Двигатель заработал. Сторож, что лениво передремывал
остаток ночи в четырехугольном кирпичном скворечнике, сонно скосил глаза на
несуетливого водителя и снова закемарил.
Никуда не торопясь, Олег заехал на заправку, залил полный бак, и машина,
шурша покрышками, устремилась в сторону города.
Девушка голосовала на обочине. Данилов тормознул. Девушка была хороша.
Длинные, чисто промытые волосы, ясные глаза.
— До города подбросишь?
— Легко.
Она уселась на переднее сиденье, поправила волосы, спросила:
— Я закурю?
— Валяй.
— Слушай, а ты ведь не таксист.
— Нет.
— А — кто?
— Какая тебе разница? Тот, кто везет.
— Ну — вези, раз ты такой везучий. Я музыку включу?
— Ага.
— Но ты и не бандит. Страшные лесные разбойники предпочитают другие
машины. А на этом допотопном железе до города мы допылим не скоро.
— Это смотря кто за рулем.
Музыка сделалась ритмичной, и ритм ее казался неудержимым. Автомобиль
понесся с нарастающей скоростью, и то ощущение полета, что было вначале,
захватило. Олег свернул с шоссе на грунтовку, из-под днища полетели искры от
ударов щебня, какие-то то ли ангары, то ли цеха надвинулись было в свете фар
жуткими ночными громадами и — исчезли в вихревой скорости. Показались огни
города. Олег чуть сбросил скорость. Девушка достала из сумочки плоскую фляжку,
спросила:
— Будешь?
— Нет.
— А я выпью.
Она отхлебнула прямо из горлышка, закатилась смехом:
— А ты — ничего, забавный. Развлекаешься, что ли? Катаешься?
— Езжу.
— Ты не ездишь, ты мчишься.
— Как ты оказалась ночью на дороге?
— Гуляла.
— Хорошо погуляла?
— Пока не устала. Вообще-то тусовка была. На даче одного модного
художника. Сам он безобиден, как ракушка от устрицы, но народ к нему наехал
наглый. Не становиться же матраской для полудюжины жаждущих
комиссарского
тела
... Пришлось бедной девушке уйти в ночь и темень. Меня зовут Марина, —
безо всякого перехода закончила она. — Что значит — морская. А как тебя
величать?
— Трубадур.
— Ищешь принцессу?
Олег промолчал.
— Нет больше принцесс. И принцев нет. Все сказки остались в детстве.
Хотя... Ты похож на мечтателя.
— Разве?
— Да. Очень грустный. И даже понятно почему. Мечты никогда не становятся
явью. Уж это-то я очень хорошо знаю.
— Мечтателем быть плохо?
— Хорошо. Они жизнь заменяют иллюзиями. А жизнь без Иллюзий — просто театр
марионеток. А знаешь... Ты на странника похож.
— Почему?
— Так. Похож и все. Откуда ушел — уже не помнишь, куда придешь — еще не
знаешь. И вернуться некуда.
— Ты умная.
— Да, я умная. Но недостаточно умна, чтобы это скрывать. Я — модель.
— Подиум?
— Нет. — Марина прикурила сигарету, выдохнула: — Знаешь, во времена
империи подиумом назывались специальные места в античных цирках для
высокопоставленных зрителей: оттуда они могли безопасно наблюдать, как люди
убивают и умирают им на потеху. — Девушка улыбнулась невесело. — Мир не
изменился. — Помолчала, добавила: — Нет, к подиуму я не имею отношения. Скорее
к искусству. Искусство, чувствуешь, слово какое? Искушение сотворения
собственного мира... Или — мирка... Вот в этом мирке я и тусуюсь. Выставки,
презентации, фуршеты... Где передвигаются раскрашенные куклы и куклессы и
рассуждают о чем-то для них важном. И я тоже — передвигаюсь, рассуждаю,
функционирую... Иногда пишу опус на непонятную тему и отправляю в непонятный
немецкий или шведский журнал. Они хорошо платят. Иногда меня рисуют. Или —
снимают. Да. Я — модель. — Девушка отхлебнула еще из фляжки. — Самое противное,
что сама я никого не интересую. Интересует мое тело, интересуют статьи, но
такие, в которых нет мысли... Этот мир не терпит несоответствия себе, мертвому.
Его волнует только собственное тщеславие. Вот я и имитирую... — Девушка
задумалась, собрав лоб морщинками, выдохнула смешком: — Этот... самолет.
Знаешь, в детстве такие пацаны крутили, на веревочках. И губами так делали:
Жж-ж-ж-жжж
. Вот и я — жужжу, а летать — не летаю. А так хочется летать! —
Марина помолчала, потом сказала: — Я сильно сегодня напилась, — спросила безо
всякого перехода: — Ты жил когда-нибудь в маленьких городках?
— Бывал.
— Не путай экскурсию с эмиграцией. Побывать в любом таком пару часиков —
даже экзотика, а жить... Словно под водой мутн
...Закладка в соц.сетях
