Жанр: Триллер
Магия кошмара
... белой женщины. Тело
Элеоноры Мандей, пропавшей за три дня до этого, было найдено в мелко вырытой могиле
полицией Вудленда, которая обыскивала район под названием "Задворки" в поисках
нелегальных самогонных аппаратов. Мисс Мандей, дочь бакалейщика Альберта Мандея, была
физически и душевно больна, и Граймс, по-видимому, воспользовался ее слабостью, чтобы
насильно или соблазном увести на Задворки, где она и была зверски убита. Так сказали по
радио - я помню все слово в слово.
Физически и душевно больна. Зверски убита.
Когда наконец вышла газета, на первой странице была фотография Элеоноры Мандей,
девушки с темными волосами и большим носом. Она совсем не была похожа на мертвую
женщину в хижине. Она даже не в тот день исчезла. Эдди Граймс уже не сможет ничего
объяснить, потому что полиция наконец прижала его к стенке на старом джутовом складе
недалеко от Южной дороги рядом с универсальным магазином. Я думаю, что они даже не
пытались арестовать его - им было неинтересно просто его арестовать. Он убил белую
девушку. Им нужно было отмщение, и они своего добились.
Прочитав газету, я выбрался из дома и побежал между домами посмотреть на джутовый
склад. Оказалось, что такая идея пришла в голову не только мне. Большая толпа стояла перед
складом, вытянувшись в одну линию, вдоль всей Южной дороги были припаркованы машины.
Прямо перед дверью в склад стояла полицейская машина, и огромный коп занимал половину
широкого дверного проема, глядя на людей, по очереди проходящих мимо. Они просто
проходили перед входом один за другим и вели себя как на выставке. Никто не разговаривал.
То было зрелище, которого я раньше никогда не видел в нашем городе: белые и цветные стояли
в одной очереди. С другой стороны склада вдоль дороги стояли две группы людей, одна -
цветных, другая - белых. Они разговаривали так тихо, что не было слышно ни слова.
Я никогда не был любителем стоять в очередях, поэтому решил, что быстренько подбегу
туда, гляну одним глазком и сэкономлю себе кучу времени. Я обошел очередь вокруг и
приблизился к двум группам людей, как будто я уже посмотрел внутрь и просто шатаюсь
рядом, чтобы насладиться происходящим. Уже почти миновав складскую дверь, я замедлил шаг
и оглядел очередь. Там стоял Ди Спаркс, всего в нескольких ярдах от возможности заглянуть
внутрь. Ди наклонился вперед и, когда увидел меня, чуть не выпрыгнул из собственной шкуры.
Он сразу же отвел взгляд в сторону. Глаза его стали неподвижны, как камень. Коп у двери
прикрикнул на меня, чтобы я отправлялся в конец очереди. Он ни за что меня не заметил бы,
если бы Ди не подпрыгнул, как от резкого взрыва хлопушки.
Примерно посередине очереди за соседскими женщинами стояла Мэри Рэндольф.
Выглядела она ужасно. Волосы торчали в разные стороны слипшимися колтунами, лицо было
мертвенно-бледным, как будто она уже очень давно не спала. Я прибавил шагу, надеясь, что
она меня не заметит, но, как только я сделал еще один шаг, Мэри Рэндольф опустила глаза и
вцепилась в меня взглядом. Я клянусь, то, что было у нее в глазах, чуть не вырубило меня на
месте. Я даже не мог объяснить, что это было, разве что ненависть? Ненависть и боль. Она
вцепилась в меня своими глазами так, что я даже не мог посмотреть в сторону. Как тогда ночью
в лесу, когда я увидел несчастное, ужасное белое пятно, извивающееся между деревьев на
Задворках. Мэри отпустила меня, и я чуть не упал на землю.
Я пошел в конец очереди и стал потихоньку продвигаться вперед вместе со всеми. Мэри
Рэндольф стояла у меня перед глазами, она затмила все другие впечатления. Когда я дошел до
двери, то едва глянул на то, что было внутри склада, - стена, изрешеченная пулями, и
кровавые пятна повсюду, блестящие большие и маленькие крапинки. Я мог думать только о
хижине и Мэри Рэндольф, сидящей рядом с мертвой девушкой, я снова оказался там.
Мэри Рэндольф не пришла на танцы в Биргарден, и она не слышала, как я в первый раз
играл на саксофоне для публики. Я не ждал ее, нет, особенно после того, как встретил ее в
таком виде у склада. Об Эдди Граймсе трезвонили во всех новостях, его превратили в существо
менее цивилизованное, чем горилла, в сумасшедшего, который был готов перебить сначала
белых женщин, а потом всех остальных без разбору. В одной газете была фотография того, что
они назвали "логово" Граймса: кругом раскуроченная мебель и дыры в стенах, правда, они не
стали писать о том, что это полиция все так разворотила.
Была еще одна вещь, которая не давала покоя всем в округе, - Задворки. Они вдруг
оказались гораздо хуже, чем все о них думали. Говорили, что там исчезали и другие женщины,
не только Элеонора Мандей, а некоторые даже утверждали, что белые девушки даже жили там
вместе с самыми отъявленными головорезами из цветных. Место оказалось гнездом порока,
превратилось в Содом и Гоморру. За два дня до того, как городской совет должен был
собраться для обсуждения этой проблемы, группа белых мужчин отправилась туда с ружьями,
дубинками и факелами. На Задворках они сожгли дотла все хижины до единой. Но не встретили
ни единой души: ни белой, ни цветной, ни мужской, ни женской, ни проклятой, ни спасенной.
Все, кто жил на Задворках, в ужасе сбежали оттуда. Смешнее всего было то, что, несмотря на
долгое существование Задворок прямо рядом с Вудлендом, никто в Вудленде не мог вспомнить
имени ни одного из тех, кто жил там. Они не могли даже вспомнить имен тех, кто когда-либо
ходил туда, кроме Эдди Граймса. Фактически, после того как это место сожгли, стало грехом
даже произносить его название. Ты подумаешь, что люди такой прекрасной души и строгой
морали, что сожгли Задворки, потребовали славы и почестей. Нет, никто даже не заикнулся.
Создавалось впечатление, что им просто хотелось избавиться от чего-то, что было там.
Или они так сильно жаждали предать забвению все, что там произошло. Я думал вот что:
доктор Гарланд и белый, которого мы видели на Задворках, тоже ходили туда с факелами.
Но, может, мне это все только казалось. Двумя неделями позже случилось такое, что
потрясло меня до глубины души.
Первое событие произошло за три дня до Дня Благодарения. Я торопился домой,
немножко опаздывал. На улице не было ни души, все уже сидели по домам за праздничным
обедом или готовились к нему. Когда я проходил мимо дома Мэри Рэндольф, меня остановил
шум, доносившийся изнутри. По звуку я решил, что кто-то пытается закричать, но ему
зажимают рот рукой. Что ж, глупо, правда? Откуда я мог знать, какой при этом должен быть
звук? Я сделал пару шагов вперед, но тут шум раздался снова. Да пусть это будет все что
угодно, сказал я сам себе. В любом случае Мэри Рэндольф никогда меня особенно не любила.
Вряд ли она обрадуется, если я постучусь в ее дверь. Для меня лучше просто убраться. Так я и
сделал. Просто пошел домой ужинать и забыл об этом.
Но только до следующего дня: одна из подруг Мэри вошла к ней в дом и нашла ее на полу
мертвую, с перерезанным горлом и ножом в руке. Свинина, жарившаяся на плите, превратилась
в угольки, так нам рассказали. Я никому не стал говорить о том, что слышал предыдущей
ночью. Слишком боялся. Я не мог ничего сделать, оставалось только ждать, что предпримет
полиция.
Полиции все было предельно ясно. Мэри сама перерезала себе горло - просто и понятно.
Когда через наш город проезжал священник, он спросил, почему леди, которая собиралась
покончить жизнь самоубийством, позаботилась о том, чтобы приготовить себе ужин, и шериф
объяснил, что женщине, склонной к суициду, возможно, вообще было все равно, что случится с
едой на плите. Тогда священник спросил, как Мэри Рэндольф удалось практически отрезать
себе голову. На что полицейский ответил, что женщина в отчаянном состоянии приобретает
невероятную силу. И поинтересовался, разве она не стала бы кричать, если бы на нее напали? А
потом добавил, что разве не может быть такого, что в жизни этой женщины было много тайн,
связанных с беспощадным убийцей по имени Эдди Граймс? Наверное, для всех нас даже
лучше, что Мэри Рэндольф унесла все эти секреты с собой в могилу, сказал шериф. Я уверен,
вы прекрасно меня понимаете, ваше преосвященство. И да, его преосвященство действительно
понимал. Итак, Мэри Рэндольф похоронили за оградой кладбища, и никто больше не
вспоминал ее имени. Ее вычеркнули из памяти, как Задворки.
Второе событие, которое потрясло меня и доказало, что я ничего не понимал, что я был
хуже слепой собаки, произошло в День Благодарения. Мой отец играл в церкви на пианино, а
по особым случаям мы подыгрывали на своих инструментах церковному хору. Я отправился в
церковь вместе со всей своей семьей, и там мы репетировали вместе с хором. После я пошел
побродить вокруг, пока собирался народ, и увидел, как большая машина подъехала к стоянке у
церкви. Это была, наверное, самая большая и самая красивая машина из всех, что я видел.
Автомобиль из Миллерс-Хилл, понятно и без слов. Я не смог бы объяснить тогда, но при виде
этой машины сердце мое остановилось. Передняя дверца открылась, и из машины вышел
цветной мужчина в красивой серой униформе с фуражкой. Он не удостоил взглядом ни меня,
ни церковь, ничего вокруг. Он обошел машину спереди и открыл заднюю дверцу с моей
стороны. На пассажирском сиденье оказалась молодая женщина, и когда она вышла из машины,
солнце осветило ее белокурые волосы и маленький меховой жакет. Я не видел ничего, кроме ее
головы, плеч под жакетом и ног. Потом она выпрямилась и посмотрела на меня своими
светящимися глазами. Она улыбнулась, но я не смог улыбнуться в ответ.
Я не мог даже пошевелиться.
Это была Эбби Монтгомери, которая привозила в нашу церковь корзины с едой на
Рождество и в День Благодарения. Она выглядела постаревшей и похудевшей с тех пор, как я в
последний раз видел ее живой, - она не только постарела и похудела, она выглядела так, будто
в ее жизни уже не было места никакому веселью. Она подошла к багажнику автомобиля, и
шофер открыл его, нагнулся внутрь и достал огромную корзину с едой. Он отнес ее в церковь
через заднюю дверь и вернулся назад за следующей. Эбби Монтгомери просто стояла рядом и
смотрела, как он носит корзины. Она смотрела. Она смотрела так, будто проникала в каждое его
движение, будто только этим она и собиралась заниматься с этого момента всю оставшуюся
жизнь. Один раз она улыбнулась шоферу, но улыбка была такой грустной, что шофер даже не
попытался улыбнуться в ответ. Когда он все сделал, то закрыл багажник и помог ей устроиться
на заднем сиденье, сел за руль, и они укатили.
Я думал: Ди Спаркс был прав, она была жива все это время. Потом я подумал: нет, Мэри
Рэндольф оживила и ее, как Эдди Граймса. Но оживление сработало не до конца, только часть
ее вернулась назад.
Вот и все, разве что Эбби Монтгомери не привезла корзин с едой в то Рождество - она
путешествовала с тетушкой где-то за границей. Не приезжала она и на следующий День
Благодарения, просто прислала шофера с корзинами. К тому времени мы уже и не ожидали ее,
потому что нам рассказали, что после возвращения Эбби Монтгомери совсем перестала
выходить из дома. Она закрывалась в доме и никогда не выходила. Я слышал от кого-то, кто
скорее всего знал не больше моего, что в конечном итоге Эбби Монтгомери перестала
выходить даже из своей комнаты. Через пять лет она умерла. В возрасте двадцати шести лет.
Кто видел, говорил, что выглядела она на все пятьдесят.
4
Хэт замолчал, а я застыл с ручкой над блокнотом, ожидая продолжения. Когда я понял,
что продолжения не будет, я спросил:
- Отчего она умерла?
- Мне никогда об этом не рассказывали.
- И никто так и не нашел человека, убившего Мэри Рэндольф?
Прозрачные, бесцветные глаза на мгновение задержались на мне.
- Убили ли ее вообще?
- А с Ди Спарксом вы помирились? Вы когда-нибудь говорили с ним об этом?
- Конечно, нет. Не о чем тут разговаривать.
Поразительная фраза. Значит, весь этот час он всего лишь рассказывал мне о том, что
происходило с ними двумя, а я упустил это. Хэт все еще смотрел на меня своими
недосягаемыми глазами. Лицо его стало каким-то особенно мягким, почти неподвижным.
Невозможно было представить себе этого человека шустрым одиннадцатилетним мальчиком.
- Теперь, после того, как ты меня выслушал, ответь на мой вопрос, - сказал он.
Я не мог потом вспомнить вопроса.
- Мы нашли то, что мы искали?
Страх - вот чего они искали.
- Думаю, вы нашли гораздо больше, - ответил я.
Он неторопливо кивнул:
- Правильно. Гораздо больше.
Потом я задал Хэту несколько вопросов об их семейном ансамбле, он поддержал себя еще
одним глотком джина, и интервью вернулось в обычное русло. Но впечатление от разговора с
ним изменилось. После того как я услышал длинную историю без конца о ночи в канун Дня
Всех Святых, всё, что Хэт говорил, напоминало разговор с Мэри Рэндольф. Каждое
утверждение, казалось, имело два самостоятельных значения: открытое значение, выводимое из
последовательности обычных английских слов, и скрытое, гораздо более точное и узнаваемое.
Он был похож на человека, разговаривающего со сверхъестественной реальностью в центре
сюрреалистического сна, - на человека, ведущего обычную беседу, стоя одной ногой на
твердой земле и занеся другую над бездонной пропастью.
Я сконцентрировался на реальности, на ноге, стоящей в контексте, который я понимал;
остальное тревожило и пугало. К шести тридцати, когда Хэт любезно назвал меня "мисс
Розмари" и открыл дверь, я чувствовал себя так, будто провел в его комнате несколько недель,
если не месяцев.
Часть третья
Хотя я и получил в Колумбийском университете степень магистра, у меня не было
достаточно денег, чтобы учиться дальше на доктора философии, поэтому я так и не стал
профессором в колледже. Не стал я и джазовым критиком, да и вообще ничего интересного из
меня не вышло. После университета я преподавал английский в средней школе до тех пор, пока
не уволился и не устроился на свою нынешнюю работу, которая предполагает много
путешествий и оплачивается гораздо лучше. Может, конечно, и лучше, но об этом, пожалуй, не
стоило упоминать, принимая во внимание мои расходы.
У меня есть маленький домик в пригороде Чикаго, мой брак выдержал все испытания,
которые обрушивала на него жизнь, а мой двадцатидвухлетний сын, молодой человек, который
в жизни не брал в руки книжек, кроме как ради удовольствия, любовался картинами, ходил по
музеям или слушал что-нибудь из наиболее доступной музыки, недавно заявил своей матери и
мне, что решил стать художником и посвятить всю свою жизнь искусству, но, возможно,
временами он будет увлекаться фотографией или "установкой оборудования". Все это
доказывает, что он был воспитан в манере, не затронувшей его чувства собственного
достоинства.
Я больше не покупаю бесконечных записей (хотя мой сын это делает регулярно),
частично потому, что доходы не позволяют мне приобретать слишком много компакт-дисков.
(Один друг подарил мне "си-ди"-плеер на мой сорок четвертый день рождения.) И по сей день
я люблю классическую музыку так же сильно, как джаз. Конечно, я не хожу в джаз-клубы,
когда я дома. Есть ли еще люди, не считая ньюйоркцев, которые посещают ночные джаз-клубы
у себя дома? Такой образ жизни кажется уже ретроградным и даже в некотором роде
непозволительным. Но когда я в дороге, живу в самолетах и гостиничных номерах, я часто
просматриваю джаз-листинги в местных газетах в поисках развлечений на вечер. Там все еще
встречаются имена многих легенд моей молодости, в большинстве случаев играющих не хуже,
чем раньше. Несколько месяцев назад в Сан-Франциско я таким вот образом натолкнулся на
имя Джона Хоуса. Он играл в клубе так близко от моего отеля, что можно было дойти туда
пешком.
Его появление в каком-либо клубе вообще было сюрпризом. Хоус перестал играть джаз
для публики еще несколько лет назад. Он заслужил огромную популярность (и, несомненно,
заработал огромные деньги), сочиняя музыку к кинофильмам, а в последние десять лет стал
появляться во фраке с белым галстуком, как дирижер оркестра со стандартным, классическим
репертуаром. Я уверен, что у него была постоянная должность в каком-нибудь городе типа
Сиэтла или, может быть, Солт-Лейк-Сити. Если Хоус играл джаз вместе с трио в
Сан-Франциско, то, должно быть, исключительно ради собственного удовольствия.
Я пришел как раз перед началом первого сета и занял столик в дальнем конце зала.
Большинство столиков было занято - слава Хоуса гарантировала ему аншлаг. Хоус вошел в
зал через дверь в центральной части зала и проследовал к своему пианино только через
несколько минут после того, как объявили первый сет. За ним шли басист и барабанщик. Хоус
выглядел как более успешная версия молодого человека, которого я видел в Нью-Йорке, и
единственным признаком его возраста была серебристая седина в волосах, таких же
непослушных, как раньше, да и, пожалуй, маленький животик. Его манера игры, казалось, тоже
не изменилась, но я слушал его не так, как тогда. Хоус все еще был хорошим пианистом - без
сомнения, - но теперь он только скользил по поверхности песен, которые играл, используя
свою прекрасную технику, чтобы украсить их мелодии. Это манера игры, которая становится
тем менее выразительной, чем внимательнее ее слушаешь, - если слушать вполуха, возможно,
она звучала бы шикарно. Мне было интересно, всегда ли Джон Хоус обладал этой
поверхностностью или просто утратил страсть к джазу за то время, пока не играл.
Конечно же, он не звучал поверхностно, когда я слышал, как он играл вместе с Хэтом.
Наверное, Хоус тоже вспомнил о своем старом товарище, потому что в первом сете он
сыграл "Любовь пришла", "Слишком трудно выразить словами" и "Подпрыгнула шляпа". В
последней из этих композиций ритм вдруг одновременно смягчился и усилился, и музыка
превратилась в настоящий, неподдельный джаз. Хоус выглядел очень довольным, когда встал
из-за пианино. Полдюжины фанатов ринулись к нему навстречу, пока он спускался со сцены. В
руках у большинства из них были старые пластинки, которые они принесли, чтобы взять
автограф.
Несколькими минутами позже Хоус уже стоял у края барной стойки, потягивая, как позже
выяснилось, содовую. Он стоял рядом со своими музыкантами, но не разговаривал с ними. Мне
захотелось узнать, были ли его намеки на Хэта умышленными, и я встал из-за стола и
направился к бару. Хоус краем глаза заметил мое приближение, не остановив, но и не
приблизив меня взглядом. Когда я представился, он мило улыбнулся, пожал мою руку и
выжидающе посмотрел на меня.
Сначала я сделал несколько пустых замечаний относительно разницы между
выступлениями в клубах и дирижированием в концертных залах, и Хоус ответил мне
банальным согласием, что да, это разные вещи.
Потом я рассказал ему, что видел, как он играл с Хэтом много лет назад в Нью-Йорке, и
тогда Хоус повернулся ко мне с неподдельным удовольствием на лице.
- Правда? В том маленьком клубе на площади Святого Марка? Действительно было
весело. Наверное, я думал сейчас об этом, потому что сыграл несколько песен из тех, что мы
исполняли тогда.
- Именно потому я и подошел, - сказал я. - Я тогда получил одно из сильнейших
впечатлений от музыки в жизни.
- Не только вы, я тоже. - Хоус улыбнулся сам себе. - Иногда я просто не мог поверить
в то, что он вытворял.
- Это было шоу, - сказал я.
- Да. - Он задумчиво отвел взгляд. - Великий человек был. Не от мира сего.
- Я в некотором роде свидетель этого, - сказал я. - Я брал у него то интервью, что
было опубликовано в "Даунбите".
- О! - Хоус впервые за всю беседу посмотрел на меня с искренним интересом. - Да,
это действительно рассказывал он.
- Большую часть по крайней мере.
- Вы кое-что приврали?
Теперь он смотрел с еще большим интересом.
- Мне нужно было сделать интервью читабельным.
- О да, конечно. Нельзя же было вставлять все его "динь-динь" и "дин-дон".
Это были элементы собственного кода Хэта. Хоус улыбнулся этому воспоминанию.
- Когда он хотел сыграть блюз в соль мажоре, он просто наклонялся ко мне и говорил:
"Сольз, по-жал-ста".
- Вы хорошо были с ним знакомы? - спросил я в полной уверенности, что ответ будет
отрицательным: я не думал, что кто-то мог близко знать Хэта.
- Достаточно хорошо, - ответил Хоус. - Пару раз, примерно в пятьдесят четвертом -
пятьдесят пятом, он приглашал меня к себе в гости, в дом его родителей, я имею в виду. Мы
сдружились во время музыкального турне, и дважды, когда были на юге, он спрашивал, не хочу
я ли поесть хорошей домашней еды.
- Вы были в его родном городе?
Он кивнул.
- Его родители принимали меня. Они были интересными людьми. Его отец, Рэд, был,
наверное, самым светлым из чернокожих, которых я видел. Он даже мог сойти за белого, но не
думаю, что такая мысль когда-либо приходила ему в голову.
- Семейный ансамбль тогда еще существовал?
- Нет, по правде говоря, я не думаю, что к концу сороковых у них было достаточно
работы. В самом конце они приглашали саксофониста и барабаншика из школьного ансамбля.
- Отец его был дьяконом или что-то в этом роде?
Хоус поднял брови.
- Нет, Рэд был баптистским священником. Он управлял церковью. По-моему, это он и
организовал ее.
- Хэт рассказывал мне, что его отец играл на пианино в церкви, но...
- Если бы он когда-нибудь оставил служение Господу, из него вышел бы знаменитый
пианист.
- Должно быть, в окрестностях была еще одна баптистская церковь, - сказал я, пытаясь
найти объяснение наличию двух баптистских священников.
Но почему тогда Хэт не упомянул, что его собственный отец, как и отец Ди Спаркса, был
служителем церкви?
- Ты шутишь? Да там едва хватало денег на то, чтобы хоть в одной церкви проводились
служения.
Хоус посмотрел на часы, кивнул мне и придвинулся ближе к крайнему из музыкантов за
стойкой.
- Можно мне задать вам еще один вопрос?
- Ну, предположим, - сказал он несколько нетерпеливо.
- Хэт не поразил вас своей суеверностью?
Хоус ухмыльнулся.
- Да, он был очень суеверен. Он говорил, что никогда не работает на Хэллоуин - он
даже не выходил из своей комнаты в этот праздник. Именно потому он и оставил биг-бэнд, если
вы не знали. Они начинали гастрольный тур на Хэллоуин, и Хэт отказался ехать. Он просто
уволился. - Хоус наклонился ко мне. - Я скажу вам еще одну забавную вещь. У меня всегда
было чувство, что Хэт до смерти боялся своего отца - я думал, что он приглашает меня в
Хэчвилл с собой, чтобы я был вроде буфера между ним и отцом. Никогда этого не понимал. Рэд
был высоким, сильным мужчиной в годах, и я почти уверен, что в молодости он позволял себе
развлекаться с дамами, священник он там был или нет, но я никак не мог понять, почему Хэт
боится его. В любом случае, стоило ему зайти в комнату, и Хэт сразу замолкал. Забавно,
правда?
Должно быть, я выглядел совершенно сбитым с толку.
- Хэчвилл?
- Они там жили. Хэчвилл, Миссисипи, - недалеко от Билокси.
- Но он говорил мне...
- Хэт редко отвечал на вопросы прямо, - сказал Хоус. - И не позволял фактам
выстраиваться в складную историю. Можно задать себе вопрос почему? Ответ будет прост -
потому что это был Хэт.
После следующего сета я пошел назад в свою гостиницу, размышляя по дороге об
истории, рассказанной мне Хэтом. Было ли там вообще хоть что-то правдой?
Тремя неделями позже я освободился после собрания правления в центре Чикаго раньше,
чем предполагал, и вместо того, чтобы отправиться в бар вместе с другими блуждающими
корпоративными призраками вроде меня, выдумал историю об обеде в кругу родни. Я вовсе не
хотел признаваться своим коллегам, приверженным, как и все люди бизнеса, агрессивным
развлечениям типа выпивки и охоты на женщин, что собираюсь отправиться в библиотеку.
Недолгая дорога в Миссисипи, хорошая комната. Что ж, пора выяснить раз и навсегда, что было
правдой в истории Хэта.
Я еще не все забыл из того, чему научился в Колумбийском университете, - я помнил,
как разыскивать нужную информацию.
В главной библиотеке служащий снабдил меня диапроектором и слайдами с полным
Голод: введение
И вот, на голой, освещенной солнцем сцене ты вдруг испытываешь
лютый голод...
Джон Эшбери. "Фауст"
"Hunger, An Introduction", перевод К. Киракозова
Я уже заготовил достойное первое предложение, и стоит мне успокоиться и мало-помалу
привыкнуть к тому, что мы поменялись привычными ролями, ваш покорный слуга обязательно
доставит вам удовольствие. О'кей. Исполняю обещанное. "Учитывая то, что рано или поздно
все мы обязательно умрем, люди крайне мало знают о призраках". Это, надеюсь, ясно? Любой
человек на свете, будь он святой или дерьмо, рано или поздно станет призраком, но ни один из
них, то есть я имею в виду из вас, не знает о призраках самого главного. Почти все из того, что
пишется или рассказывается о данном предмете - прошу меня извинить, - полная чушь.
Более того, это просто отвратительно. Поверьте, я говорю так от чистого сердца и, более того,
настаиваю: это действительно отвратительно. И, чтобы расставить вещи по своим местам,
требуется наличие хотя бы капельки самого обычного, повседневного здравого смысла, хотя, по
правде сказать, здравый смысл - штука такая, о которой все только говорят.
Ну вот, теперь я понимаю, что нажал на курок несколько преждевременно, поскольку
второе заготовленное мною предложение было следующим: В действительности ничто из
когда-либо написанного о призраках даже и отдаленно не напоминает правду. Третье же
предложение, после которого я намерен скомкать свою жалкую писанину и, отправив ее в
корзину, наконец начать писать совершенно искренне, было бы: Очень многим из нас эта
проблема до сих пор не дает покоя.
Поскольку! Нашим самым распространенным представлением о призраках - так сказать,
дедушкой всех людских представлений о них - является самое распространенное
представление, ну вроде как взрослый, отвечающий на вопрос ребенка, он качает головой,
усмехается, прищурившись, пристально смотрит на тебя так, словно спрашивает: ты что,
серьезно? Ведь любой дурак знает, что никаких пр
...Закладка в соц.сетях
