Жанр: Триллер
Магия кошмара
...я, даже не
дыша, и стоял так до тех пор, пока его отец не выругался и не повесил трубку.
Великолепный Хэт
"Porkpie Hat"
Часть первая
1
Если вы интересуетесь джазом, то этот человек вам должен быть знаком, и название моих
мемуаров говорит о том, кто он. Если музыка вас не интересует, то и имя его не имеет значения.
Я буду называть его Хэт. Я вовсе не собираюсь рассказывать о том, что он хотел сказать людям
своей игрой на "трубе" и что сказал (трубой он называл свой старенький тенор-саксофон
"Сел-мер Бэлэнсд Экшн", с которого облезла большая часть позолоты). Я расскажу обо всем
его длинном жизненном пути, а то, что оказалось плавным скольжением от приносящего
радость мастерства к полному опустошению, скажется само собою.
Хэт действительно спился и впал в глубокую депрессию. Последние десять лет он
несколько раз едва не умер от недоедания и к моменту смерти был уже почти прозрачным. А
еще он не бросал играть до самого конца. Когда Хэт работал, он просыпался около семи часов
вечера, одеваясь, слушал записи Фрэнка Синатры или Билли Холидей, к девяти приходил в
клуб, играл три сета джазовых композиций, возвращался в свою комнату иногда после трех
ночи, пил и слушал записи еще и еще (много у него их было, записей) и в конце концов
отправлялся в постель примерно в то время дня, когда большинство людей начинают
подумывать о ленче. Когда он не работал, то ложился спать примерно на час раньше,
поднимался около пяти или шести, слушал записи и пил весь свой перевернутый с ног на
голову день напролет.
Жизнь его могла бы показаться жалкой, но она была просто несчастной. Причиной
несчастья была глубокая, необратимая грусть. Грусть - это совсем не то, что страдание, по
крайней мере у Хэта. Грусть его была совершенно безликой - она не обезображивала его, как
страдание. Грусть Хэта казалась вселенской, а иногда просто немного больше самой грустной
грусти, которую когда-либо мог испытать человек. Внутри нее Хэт был неизменно благороден,
добр и даже забавен. Его грусть казалась обратной стороной в такой же степени безликого
счастья, которым светились его ранние произведения.
В более поздние годы музыка его стала мрачнее, а грусть слышалась в каждом такте. А в
самые последние годы жизни музыка Хэта звучала как сердцебиение. Он напоминал человека,
который пережил великую тайну, который переживал великую тайну, и он рассказывал о том,
что уже увидел, и о том, что видит сейчас.
В Нью-Йорк я приехал из Эванстона, штат Иллинойс, где получил степень бакалавра по
английскому языку. Я привез с собой две коробки записей и перво-наперво установил в
комнате Джон Джей Холла Колумбийского университета портативный магнитофон. В те дни я
все делал под музыку и остальные вещи распаковывал под записи Хэта, доставшиеся мне от его
почитателей. В то время мне исполнился двадцать один год, и больше всего я любил так
называемый "прохладный" джаз, но мое уважение к Хэту, основателю этого стиля, было почти
абсолютно абстрактным. Я не слышал его ранних записей, а все, что знал о более позднем
творчестве, сводилось к одной композиции на пластинке фирмы "Верв". Я полагал, что Хэт
давно умер, и воображал себе, что если каким-то чудом он и жив до сих пор, то лет ему,
наверное, около семидесяти, как Луи Армстронгу. В действительности же человек, которого я
считал древним стариком, только через несколько месяцев собирался отпраздновать свой
пятидесятый день рождения.
Первые недели в университете я почти не покидал территории кампуса. Я посещал пять
курсов и вдобавок семинар, и если был не на лекции и не в своей комнате, то находился в
библиотеке. К концу сентября я немного освоился и начал вылезать в город, в
Гринвич-Вилидж. "ИРТ", единственная линия метро, которую я запомнил, проходила прямой
чертой с севера на юг, что позволяло сесть на 116-й улице и выйти на Шеридан-сквер. От
Шеридан-сквер лучами расходились улицы с невообразимым количеством (невообразимым для
тех, кто до этого провел четыре года в Эванстоне) кафе, баров, ресторанов, музыкальных и
книжных магазинов и, конечно же, джазовых клубов. Да, я приехал в Нью-Йорк за степенью
магистра гуманитарных наук, но и за столичной жизнью тоже.
О том, что Хэт еще жив, я узнал около семи часов вечера в первое воскресенье октября,
когда увидел афишу с его именем в витрине магазина в джазовом клубе недалеко от площади
Св. Марка. Я был настолько сильно убежден, что Хэт давно умер, что, увидев впервые этот
плакат, воспринял его всего лишь как дань прошлой славе музыканта. Я остановился, чтобы
внимательнее рассмотреть древний реликт. Хэт играл с квартетом, в котором басист и
барабанщик принадлежали той же эре: музыканты, которые прекрасно с ним сочетались. Но на
пианино играл Джон Хоус, один из моих музыкантов - Джон Хоус был на полудюжине моих
пластинок там, в Джон Джей Холле. В то время ему должно было быть где-то около двадцати,
подумал я в полной убежденности, что плакат сохранили просто как памятную вещь. Может
быть, Хоус в самом начале работал с Хэтом? В любом случае квартет Хэта наверняка стал
одним из его первых шагов к славе. Джон Хоус был для меня великим музыкантом, и мысль о
том, что он играл с ветхозаветным Хэтом, нарушала сложившуюся реальность.
Я опустил глаза на дату внизу плаката, и мое ограниченное, снобистское представление о
реальности содрогнулось от еще одной атаки немыслимого. Ангажемент Хэта начался во
вторник на этой неделе - первый вторник октября, - и последнее выступление должно
состояться через одно воскресенье - в воскресенье перед Днем Всех Святых. Хэт все еще жив,
а Джон Хоус играл вместе с ним. Вряд ли я смог бы сказать тогда, какая часть этого
утверждения поразила меня больше.
Я вошел внутрь и спросил у коротенького невозмутимого человека за конторкой,
действительно ли Джон Хоус играет здесь сегодня вечером.
- Будет играть, если захочет, чтобы ему заплатили, - ответил человечек.
- Значит, Хэт еще жив, - проговорил я задумчиво.
- Можно сказать и так, - ответил он. - Только будь ты на его месте - давно бы уже
умер.
Через два часа двадцать минут через центральную дверь вошел Хэт, и тогда я понял, что
имел в виду тот человек. Только треть столов между входной дверью и эстрадой была
заполнена людьми, слушающими трио. Именно то, что мне нужно, именно за этим я и пришел,
и вечер казался мне восхитительным. Я очень надеялся, что Хэт не станет играть.
Единственное, чего он добьется своим выходом на сцену, - сократит время солирования
Хоуса, который, хоть и вел себя достаточно обособленно, играл превосходно. Наверное, Хоус
всегда вел себя так. Это мне даже нравилось. Хоус и должен быть невозмутимым. Потом басист
посмотрел в сторону двери и заулыбался, а барабанщик ухмыльнулся и стал отбивать одной
палочкой по боку малого барабана ритм, подходящий к мелодии, которую исполняло трио, и
одновременно служивший полукомичным-полууважительным приветствием.
Я отвернулся от трио и посмотрел на дверь. Согнутая фигура темноволосого человека со
светлой кожей, в длинном, обвисшем, темном пальто вносила в клуб футляр с
тенор-саксофоном. Футляр украшали сотни наклеек из разных аэропортов, а черная
широкополая шляпа почти полностью скрывала лицо. Как только человек переступил через
порог, он упал на стул рядом со свободным столиком - на самом деле упал, будто ему
требовалась инвалидная коляска, чтобы продвинуться хоть немного дальше.
Большинство людей, наблюдавших за ним, повернулись назад к трио, которое в тот
момент играло последние аккорды "Любовь пришла". Старик с трудом расстегнул пуговицы
пальто, позволил ему съехать с плеч и упасть на спинку стула. Затем с той же болезненной
медлительностью снял шляпу и опустил ее на столик рядом с собой. Между ним и шляпой
появился наполненный до краев стакан, хотя я не видел, чтобы официант или официантка
приносили его туда. Хэт поднял стакан и вылил все его содержимое себе в рот. Прежде чем
глотнуть, он обвел глазами зал, не меняя при этом положения головы. На Хэте был
темно-серый пиджак, синяя рубашка с тугим воротничком и черный вязаный галстук. Лицо
мягкое и опухшее от выпивки, а глаза совсем неопределенного цвета, будто они не просто
полиняли, а вылиняли совсем. Он согнулся, открыл футляр и начал собирать свою трубу. Когда
"Любовь пришла" закончилась, Хэт уже встал на ноги, пристегнул к саксофону ремешок и
пошел по направлению к эстраде. Последовали тихие аплодисменты.
Хэт поднялся на сцену, поприветствовал нас кивком головы и прошептал что-то Джону
Хоусу, который поднял руки над клавиатурой. Барабанщик все еще ухмылялся, а басист закрыл
глаза. Хэт наклонил саксофон немного вбок, проверил мундштук и совсем немножко
подтолкнул его вперед. Облизал язычок, отбил ногой такт и прикоснулся губами к мундштуку.
То, что произошло потом, изменило всю мою жизнь - по крайней мере изменило меня.
Ощущение напоминало открытие какой-то жизненно важной, исключительно необходимой
субстанции, которой мне не хватало все прошедшие годы. Каждый, кто в первый раз слышит
великого музыканта, знает это чувство - будто вселенная взорвалась. В действительности
просто Хэт начал играть "Слишком трудно выразить словами", одну из двадцати странных
песен, которые были тогда в его репертуаре. В общем-то он играл свою собственную мелодию.
Она была уникальна, она всего лишь скользила над "Слишком трудно выразить словами", и эта
спонтанная мелодия, как мне казалось тогда, любовно раскрывала мотив песни, многократно
превосходя его и превращая маленькую песенку во что-то проникновенное. На время я забыл,
что нужно дышать, руки покрылись гусиной кожей. Где-то посреди композиции я увидел, что
Джон Хоус смотрит на него, и осознал, что Хоус, которого я боготворил, боготворит его. Но к
тому времени я уже тоже преклонялся перед Хэтом.
Я просидел в зале все три сета композиций и на следующий день после семинара
отправился в магазин Сэма Гуди и купил пять пластинок Хэта, больше я не мог себе позволить.
Вечером я снова пришел в клуб и занял столик прямо у эстрады. В течение следующих двух
недель каждый вечер я садился за этот же столик - мне удавалось убедить самого себя, что
учеба может подождать девять или восемь вечеров из двенадцати, когда играл Хэт. Каждый
вечер повторялось одно и то же в одном и том же порядке. Хэт появлялся посередине первого
ряда композиций и в изнеможении падал на ближайший стул. Официант ненавязчиво ставил
перед ним стакан с выпивкой. Хэт снимал шляпу и длинное пальто, а потом доставал из
футляра саксофон. Официант уносил футляр, шляпу и пальто в заднюю комнату, а Хэт в это
время дрейфовал к сцене, часто собирая саксофон на ходу. Он держался ровнее, казался даже
немного выше, когда стоял на сцене. Кивок публике, неслышные слова Джону Хоусу. А затем
чувство преодоления границ между очень хорошей, даже отличной музыкой и великим
таинством искусства. Между песнями Хэт делал глоток из стакана, стоящего у его левой ноги.
Три сета по сорок пять минут. Два получасовых перерыва, во время которых Хэт исчезал за
дверью в задней части эстрады. Все время одни и те же двадцать или около того песен. Экстаз,
как если бы я слышал самого Моцарта, исполняющего Моцарта.
Однажды днем ближе к концу второй недели я оторвался от библиотечной книги, которую
пытался впихнуть в свой мозг - "Современные подходы к Мильтону", - и вышел из своей
кабинки, чтобы отыскать хоть какую-нибудь информацию о Хэте. Тенор Хэта начинал звучать
в моей голове, как только я вставал с постели. А в те дни я, студент-младшекурсник, был
уверен, что на страницах научных изданий можно найти настоящие ответы в форме
интерпретаций. Если в библиотеке по меньшей мере тысяча, а может, даже две тысячи статей о
Джоне Мильтоне, разве не должно там быть хотя бы сто о Хэте? А из этой сотни уж наверняка
можно выбрать дюжину, которые хотя бы в общих чертах объяснят, что со мной происходит,
когда я слышу его игру. Я хотел найти разбор его соло, анализ, который бы помог постичь
эффект, производимый Хэтом, на основе разделения на ритмы, чередования аккордов, выбора
нот; анализ, похожий на литературную критику, когда стихотворения разбирают по
предложениям, анализируют размер, ритм, метаморфозы образов.
Конечно же, я не нашел дюжины статей с музыковедческим анализом соло Хэта. Я нашел
шесть старых рекламных статей в "Нью-Йорк таймс", наверное, столько же рецензий в
джазовых журналах и пару глав в "Истории джаза". Хэт родился на Миссисипи, играл в
семейном ансамбле, уехал оттуда после какой-то таинственной ссоры как раз, когда они
добились успеха и стали самым популярной местной группой. Затем присоединился к очень
известному джаз-банду, который еще только шел к популярности, и снова, непонятно почему,
ушел, когда они стали известны во всей стране. С этого момента Хэт играет сам по себе.
Казалось, что, если ты хочешь узнать о нем что-то еще, тебе остается только музыка, больше
обращаться некуда.
Из каталога я побрел назад в свою кабинку, закрыл дверь во внешний мир и продолжал
забивать голову "Современными подходами к Мильтону". Около шести часов я вышел с
осознанием того, что сам могу написать о Хэте. От недостатка критических статей о его работе,
от недостатка информации о нем самом я почувствовал себя обязанным написать хоть
что-нибудь. При всем моем вдохновении был один, но существенный минус: я ничего не
понимал в музыке. Я не сумею написать такую статью, которую хотел прочитать.
Единственное, что я могу, - взять интервью у самого Хэта. Потенциально интервью может
стать гораздо более ценным, нежели анализ творчества. Восполнить белые пятна его
биографии, найти ответы на вопросы.
Почему он оставил оба оркестра на пике их популярности? А может, у него были
проблемы с отцом, а потом он просто перенес их на следующего руководителя группы? Скорее
всего там произошла какая-то история. Ни один оркестр не захочет лишиться ведущего солиста,
особенно учуяв запах первого успеха. Разве не могли они его уговорить или даже подкупить,
лишь бы он остался? В голову мне приходили и другие вопросы, которых до меня никто не
задавал. Что думает Хэт о тенорах, на которых оказал влияние? Дружит ли с кем-нибудь из
своих "детей"? Приходят ли они в гости поговорить о музыке?
Вдобавок ко всему меня разбирало любопытство относительно уклада его жизни. Я хотел
знать, какой вкус имеет жизнь гения, равного Леонарду Бернстайну.
Мысленно я снабдил Хэта огромной квартирой, изысканной мебелью, продвинутой
стереоаппаратурой, хорошим, но не вычурным автомобилем, картинами... я вообразил себе все,
что должно окружать известного американского артиста, по крайней мере по стандартам Джон
Джей Холла и Эванстона, штат Иллинойс. Разница между Бернстайном и Хэтом заключалась в
том, что дирижер скорее всего жил на Пятой авеню, а тенор - в Гринвич-Вилидж.
Я вышел из библиотеки, напевая "Любовь пришла".
В огромном, размером с толстый словарь телефонном справочнике по Манхэттену,
прикрепленном цепью к полке под платным телефоном на первом этаже Джон Джей Холла,
номера Хэта не оказалось. Вернувшись в библиотеку и пролистав такого же размера
телефонные справочники Бруклина, Квинса и Бронкса, а также гораздо более тонкий
справочник по Стейтен-Айленд, я столкнулся с той же проблемой. Но Хэт, конечно же, жил в
Нью-Йорке, потому что где еще он мог жить? Как и все другие знаменитости, он избегал
нежелательного вмешательства в свою жизнь, оставаясь вне телефонной книги. Больше я никак
не мог себе объяснить отсутствие его номера в пяти городских телефонных справочниках.
Конечно же, Хэт жил в Гринвич-Вилидж - вот для чего существовало это место.
Но когда я вспоминал нездорового человека, который каждый вечер входил в клуб и падал
на ближайший стул, в душе моей начали зарождаться сомнения и колебания. Может быть,
жизнь великого музыканта совсем не такая, как я вообразил. Хэт одевался вполне прилично, но
не был похож на богача - казалось, он существовал так же отвлеченно по отношению к
мировому успеху, как и его еженощные вариации на "Слишком трудно выразить словами". На
секунду я представил своего кумира в обшарпанной квартирке, где по голому полу бегают
тараканы, а с потолка капает вода.
Я не имел никакого представления о том, как живут джазовые музыканты. Голливуд, не
боясь клише, окружал их нищетой. В редких случаях, когда литература снисходила до рассказа
о джазменах, она тоже предлагала в качестве описания обстановки кровати со сломанными
пружинами и облезлые стены. А литературная богема - Рэмбо, Джек Лондон, Ке-руак, Харт
Крейн, Уильям Берроуз - частенько проживала в убогих, захудалых комнатушках. Вполне
возможно, что телефонного номера этого великого человека не было в справочнике лишь
потому, что он не мог себе позволить телефон.
Принять эту идею было практически невозможно. Должно найтись другое объяснение -
Хэт не мог жить в съемной квартире без телефона. Этот человек обладал элегантностью своего
поколения джазовых музыкантов, поколения, которое носило хорошие костюмы и начищенные
туфли, играло в больших джаз-бандах и жило в автобусах и гостиницах.
И тут мне показалось, что я приблизился к разгадке. Произошло падение вниз от квартиры
в Гринвич-Вилидж, которой я наделил его, к номеру в каком-нибудь "артистическом" отеле
типа "Челси". Пожалуй, это тоже могло бы ему подойти и стоит гораздо дешевле.
Почувствовав прилив вдохновения, я нашел номер "Челси", набрал и спросил комнату Хэта.
Клерк ответил мне, что он не проживает в отеле.
- Но вы знаете, кто он, - сказал я.
- Разумеется, - ответил клерк. - Гитарист, правильно? Я знаю, он играл в одном из
оркестров в Сан-Франциско, только не помню, в каком.
Я повесил трубку, ничего не ответив. Оставался единственный способ узнать номер
телефона Хэта - спросить у него самого. Или продолжать обзванивать все отели Нью-Йорка.
В понедельник все джазовые клубы были закрыты. Во вторник профессор Маркус задал
нам к пятнице прочитать "Ярмарку тщеславия"; в среду, после бессонной ночи над Теккереем,
мне пришлось приготовить доклад по "Двум щеголям" Джеймса Джойса к семинару в пятницу.
Две ночи в среду и четверг я провел в библиотеке. В пятницу выслушал лекцию профессора
Маркуса о выдающемся произведении Теккерея и зачитал сокурсникам свой неказистый доклад
по Джеймсу Джойсу, на каждой из пяти страниц которого слово "прозреть" повторялось не
меньше двух раз. Во время моего представления преподаватель кивал и улыбался, а когда я
вернулся на место, он демонстративно взял мой маленький доклад двумя пальцами и прочистил
горло.
- Некоторые из вас, детки, слишком самоуверенны, - сказал он.
Все остальные его замечания потонули в ужасном чувстве жгучего стыда. Я пришел в
свою комнату с намерением прилечь на пару часиков и проснулся от жуткого голода через
десять часов, когда и бар "Вест-Энд", и даже местный "Шок с орехами" были давно закрыты на
ночь.
В субботу вечером я занял свой обычный столик перед эстрадой и сидел в ожидании, пока
трио играло свои обычные номера. В середине "Любовь пришла" я оглянулся с видом
знающего человека в предвкушении драматического появления Хэта, но он не появился, и
композиция продолжалась без него. Джон Хоус и два других музыканта, казалось, совсем не
были обеспокоены таким нарушением обычного хода вещей и продолжали играть "Слишком
трудно выразить словами" без своего лидера. В течение следующих трех песен я все время
оборачивался и искал глазами Хэта, но сет закончился без него.
Хоус объявил короткий перерыв, музыканты встали и направились к бару. Я ерзал на
своем стуле, нянчась со второй бутылкой пива за вечер, и то и дело оглядывался на дверь.
Устало тащились минуты. Я боялся, что он так и не придет. Он умер в своей комнате. Его сбила
машина, с ним случился удар, он уже лежит мертвый в госпитале - как раз когда я собрался
написать статью и воздать ему по заслугам!
Через полчаса на сцену вышли Джон Хоус и еще один музыкант все еще без своего
лидера. Было ощущение, что никто, кроме меня, не замечает отсутствия Хэта. Остальные
посетители разговаривали и курили - то были дни, когда люди еще курили, - и обращали
внимание на музыку только между дел, в перерывах между разговорами. Так было всегда, даже
когда играл Хэт. Но сейчас Хэт опаздывал уже на полтора часа, и я видел, как бандитского вида
человек за стойкой, владелец заведения, хмурит брови, поглядывая на наручные часы. Хоус
играл произведения, которые мне особенно нравились, мои самые любимые из его
современных записей, но в состоянии беспокойства и раздражения я почти ничего не слышал.
К концу второй композиции Хэт вошел в клуб и упал на стул немного тяжелее, чем
обычно. Хозяин дал знак официанту, который тут же направился к Хэту с традиционным
стаканом спиртного на подносе. Хэт уронил шляпу на стол и принялся сражаться с пуговицами
пальто. Когда он услышал, что играет Хоус, то застыл, держась руками за пуговицу, и стал
слушать, и я слушал тоже - музыка имела более жесткое, более тяжелое, более современное
звучание, как на пластинках Хоуса.
Хэт кивнул сам себе, снял пальто и начал бороться с защелками на футляре. Публика
одобрительно зааплодировала Хоусу. В этот раз Хэт собирал свою трубу дольше обычного, и
Хоус и два других музыканта повернули головы и смотрели, насколько он продвинулся. Они
делали это с таким видом, будто боялись, что он вообще не дойдет до сцены. Хэт огибал столы
с закинутой назад головой, улыбаясь самому себе. Когда он подошел к сцене, я заметил, что он
идет на цыпочках, как маленький ребенок. Хозяин скрестил руки на груди и внимательно за
ним наблюдал. Хэт почти вплывал на сцену. Он облизнул язычок. Затем опустил саксофон и,
уже открыв рот, поднял глаза на нас.
- Леди, леди, - сказал он мягким, высоким голосом. Первые слова, которые я услышал
из его уст. - Благодарю вас за внимание к нашему пианисту, мистеру Хоусу. А теперь я
должен объяснить свое отсутствие во время первого сета. Мой сын скончался сегодня днем, и
я... занимался... деталями. Спасибо.
Он сказал Хоусу всего лишь слово, поднес саксофон к губам и начал играть блюз под
названием "Подпрыгнула шляпа", одну из двадцати песен. Публика сидела, замерев от
потрясения. Хоус, басист и барабанщик продолжали играть, будто ничего не случилось, -
должно быть, они знали о его сыне, подумал я. Или, может быть, знали, что никакого сына не
существует, и Хэт всего лишь придумал это немыслимое объяснение своего опоздания на
девяносто минут. Хозяин клуба закусил нижнюю губу и выглядел необычно задумчивым. Хэт
играл знакомые, несложные пассажи, тон его был жестким, почти грубым. В конце соло Хэт
повторил одну ноту для всего ансамбля, он вглядывался в темноту зала. Может быть, он
смотрел, как уходят клиенты - три пары и двое поодиночке вышли из зала, пока он играл. Но я
не думаю, что Хэт вообще что-то видел. Когда мелодия окончилась, он наклонился к Хоусу,
прошептал ему что-то, и тот объявил короткий перерыв.
Закончился второй сет.
Хэт положил саксофон сверху на пианино и спустился с эстрады, сосредоточенно сжимая
при этом губы. Хозяин вышел из-за бара и направился навстречу Хэту, идущему на цыпочках
вдоль сцены. Хозяин произнес несколько тихих слов. Хэт ответил. Сзади он выглядел
маленьким и уставшим, его волосы кучерявились далеко за воротником. То, что он сказал,
только частично удовлетворило хозяина, который снова стал что-то говорить, прежде чем уйти.
На секунду Хэт застыл на месте - скорее всего он даже не заметил, что владелец клуба уже
ушел, - а потом продолжил свое дефиле на цыпочках в сторону двери. Глядя Хэту вслед, я
осознал, каким гениально странным человеком он был. Выплывая через дверь в сером
фланелевом костюме, с прядями курчавых волос на воротнике, оставив за собой повисшее в
воздухе известие о смерти сына, он казался абсолютно отдельным от всего остального
человечества.
В поисках объяснения я повернулся к музыкантам у бара. Разговаривая, улыбаясь,
приветствуя поклонников и друзей, они вели себя так, словно ничего не произошло. Может ли
быть такое, что Хэт действительно потерял сегодня сына? Или у джазовых музыкантов такой
способ переносить горе - прийти на работу и играть? В любом случае момент был
неподходящий, чтобы подходить к нему с предложением. Он забудет все, что скажет мне. Я
тратил время зря.
С этой мыслью я встал, прошел мимо сцены и открыл дверь на улицу. Если я трачу время
зря, то какая разница, чем заниматься?
Он стоял, прислонившись к кирпичной стене, футах в десяти по аллее, идущей от задней
двери клуба. Дверь за мной со стуком захлопнулась, но Хэт не открыл глаза. Его лицо было
поднято вверх, и по нему разливалось спокойствие спящего человека. Он выглядел
изможденным и прозрачным, слишком хрупким, чтобы двигаться. Я бы ушел назад в клуб, но
он достал сигарету из пачки в кармане рубашки, зажег спичку, прикурил и откинул спичку в
сторону - и все это, не открывая глаз. По крайней мере он не спал. Я сделал шаг в его сторону,
и глаза Хэта открылись. Он взглянул на меня и выпустил белый клуб дыма.
- Будешь? - предложил он.
Я не понял, что он имел в виду.
- Можно мне поговорить с вами совсем недолго, сэр? - спросил я.
Он опустил руку в один из карманов пиджака и вытащил бутылку в полпинты.
- Попробуй.
Хэт открутил пробку, поднял бутылку и сделал несколько глотков. Затем протянул
бутылку мне.
Я взял ее.
- Я приходил сюда часто, насколько мог.
- Я тоже, - сказал он. - Давай пей.
Я глотнул из бутылки - джин.
- Я очень сожалею о вашем сыне.
- Сыне? - Он поднял на меня глаза, словно стараясь понять, что я имею в виду. - У
меня есть сын, там, на Лонг-Айленде. Он со своей мамочкой.
Хэт снова выпил и посмотрел, сколько осталось в бутылке.
- Значит, он не умер.
Следующие слова он произнес медленно, с удивлением:
- Никто... не говорил... мне... об... этом.
Он тряхнул головой и сделал еще глоток джина.
- Черт. Разве может такое быть, что мальчик умер, а мне не сказали
...Закладка в соц.сетях
