Жанр: Триллер
Песнь Кали
...йна,
мы присели на низенькую скамеечку рядом с темным кафе. Отсветы от подводных
прожекторов плясали по густой листве и опущенным бамбуковым шторам. Я заметил
темное пятно на воде в мелкой части бассейна и обнаружил, что это утонувшая
крыса.
- Виктория уснула, - сказала Амрита.
Бросив взгляд, я увидел сжатые кулачки и закрытые глаза ребенка. Такой
умиротворенный вид обычно бывает у детей, уснувших после надрывного плача.
Вытянув ноги, я откинул голову назад. Только сейчас я осознал, как устал,
возможно, еще не отойдя от перелета. Я выпрямился и посмотрел на Амриту. Она
легонько покачивала ребенка, а у нее самой взгляд стал отсутствующим и
задумчивым, как это часто бывало, когда она работала над какой-нибудь сложной
математической проблемой.
- Ну, каковы ощущения? - поинтересовался я. Амрита перевела на меня взгляд
и заморгала.
- Что, Бобби?
- В Индию. Каково возвращаться?
Она потрепала хохолок на головке у Виктории и передала ее мне. Я пристроил
ребенка на сгибе локтя и стал смотреть, как Амрита подходит к краю бассейна и
разглаживает свою светло-коричневую юбку. Свет от бассейна освещал снизу ее
острые скулы. Моя жена красавица, подумал я уже, наверное, в тысячный раз после
нашей свадьбы.
- Это немного напоминает deja vu, - ответила она очень тихо. - Нет, не
совсем верное выражение. Скорее, это напоминает повторение уже не раз виденного
сна. Жара, шум, язык, запах - все знакомое и чужое одновременно.
- Извини, если расстроил. Амрита покачала головой.
- Нет, Бобби, это меня не расстраивает. Это пугает меня, но не
расстраивает. Я нахожу это очень соблазнительным.
- Соблазнительным? - Я уставился на нее. - Что же, скажи ради Бога, мы
увидели здесь такого соблазнительного?
Не в привычке Амриты было бездумно бросаться словами. Она часто выражала
свои мысли гораздо точнее, чем я.
Она улыбнулась.
- Ты хочешь сказать, не считая ламахьи Бхарати?
Она сбросила босоножку и побултыхала ногой в воде. Я не мог разглядеть
дохлую крысу в другом конце бассейна.
- Серьезно, Бобби, все это кажется мне каким-то странным образом
соблазнительным. Как если бы все эти годы я использовала лишь часть своего
рассудка, а теперь другая моя часть приходит в движение.
- Тебе хотелось бы остаться здесь подольше? - спросил я. - Я имею в виду,
когда все дела будут закончены. Я смешался.
- Нет, - сказала Амрита, и ее голос не оставлял сомнений в окончательности
ответа. -Я покачал головой.
- Извини, что оставил тебя одну после обеда и согласился на эту встречу
вечером. Думаю, что мы не правильно сделали, приехав сюда втроем. Я недооценил,
насколько трудно тебе будет с Викторией.
Откуда-то сверху послышалась серия резких приказаний на языке, напоминавшем
арабский, после чего последовал поток носового бенгальского. Хлопнула дверь.
Амрита снова подошла ко мне и села рядом. Она взяла Викторию и положила ее
к себе на колени.
- Ничего, Бобби, - сказала она. - Я знала, как все это будет. Подозревала,
что скорее всего не понадоблюсь тебе в качестве переводчика, пока ты не получишь
рукопись.
- Извини, - повторил я.
Амрита снова посмотрела на бассейн.
- Когда мне было семь лет, - сказала она, - летом, накануне переезда в
Лондон, я видела призрак.
Я посмотрел на нее. Большего удивления или недоверия я не испытал бы, если
бы Амрита сообщила мне, что влюбилась в немолодого посыльного и собирается от
меня уходить. Амрита была - по крайней мере до настоящего момента - наиболее
рациональным человеком из всех, кого я знал. Ее интерес к сверхъестественному и
вера в потустороннее до сих пор никак не проявлялись. Мне никогда не удавалось
заинтересовать ее даже дрянными романами Стивена Кинга, которые я каждое лето
таскал с собой на пляж.
- Призрак? - только и смог выговорить я наконец.
- Мы ехали поездом из дома в Нью-Дели к нашему дяде в Бомбей, - заговорила
она. - Ежегодная поездка с сестрами и матерью в Бомбей в июле всегда была
волнующей. Но в том году заболела моя сестра Сантха. Мы сошли с поезда к западу
от Бхопала и два дня прожили в железнодорожной гостинице, пока местный врач
лечил ее.
- С ней ничего не случилось? - спросил я.
- Нет, у нее была всего лишь корь, - ответила Амрита. - Но я оставалась
единственной, кто еще не болел корью, поэтому я спала не в номере, а на
маленьком балкончике, выходившем на лес. Прейти на балкон можно было только
через ту комнату, где спали мои сестры и мать. Сезон дождей в то лето еще не
наступил, и было очень жарко.
- И ты увидела призрак? Амрита слегка улыбнулась.
- Я проснулась среди ночи от звука плача. Сначала я решила, что плачет мать
или сестра, но потом увидела пожилую женщину в сари, которая сидела на краю моей
кровати и всхлипывала. Помню, страха я не ощутила, лишь удивление из-за того,
что моя мать позволила этой женщине пройти через комнату и устроиться на балконе
рядом со мной.
Ее плач был очень тихим, но почему-то очень пугающим. Я протянула руку,
чтобы утешить ее, но не успела я прикоснуться к ней, как она перестала плакать и
посмотрела на меня. Я обнаружила, что она, оказывается, не такая уж и старая,
просто ее состарило какое-то ужасное горе.
- А что потом? - не выдержал я. - Откуда ты узнала, что это призрак? Она
растаяла, ушла по воздуху, превратилась в кучу грязи и тряпья или что?
Амрита покачала головой.
- Луна на несколько секунд скрылась за облаками, а когда снова стало
светло, этой женщины уже не было. Я закричала, и когда мать и сестры вышли на
балкон, они заверили меня, что никто не проходил через комнату.
- Гм, - пробормотал я. - Звучит не слишком убедительно. Тебе было семь лет
и ты, наверное, спала. А даже если и не спала, то откуда ты знаешь, что это не
была какая-нибудь горничная, взобравшаяся по пожарной лестнице, или еще ктонибудь
в этом роде?
Амрита взяла Викторию на руки.
- Согласна, что это не самая страшная история про призраков. Но она
напугала меня на многие годы. Видишь ли, прямо перед тем, как луна скрылась, я
посмотрела прямо в лицо этой женщине и очень хорошо знала, кто она такая.
Амрита похлопала девочку по спинке и посмотрела на меня.
- Это была я.
- Ты?
- Тогда я и решила, что хочу жить в стране, где я не увижу призраков.
- Неприятно тебе об этом говорить, маленькая, - сказал я, - но
Великобритания и Новая Англия по привидениям занимают не последнее место.
- Возможно, - сказала Амрита и поднялась, крепко держа Викторию. - Но я их
не вижу.
В девять тридцать я сидел в вестибюле, мучаясь все нарастающей головной
болью из-за жары и усталости, испытывая тошноту из-за чрезмерного количества
выпитого за ужином плохого вина и перебирая разнообразные отговорки для Кришны,
когда тот появится. К девяти пятидесяти я решил сказать ему, что заболела Амрита
или ребенок. В десять я понял, что мне уже ничего не надо ему говорить, и
поднялся, чтобы пойти наверх, но тут внезапно появился он, расстроенный и
возбужденный. Глаза у него покраснели и опухли, будто он плакал. Он подошел и
пожал мне руку с таким мрачным видом, словно вестибюль был траурным залом, я
потерял ближайшего родственника.
- Что случилось? - спросил я.
- Очень, очень прискорбно, - сказал он. Его высокий голос пресекся. - Очень
страшная новость.
- Что-то с вашим другом? - спросил я, ощутив облегчение при неожиданной
мысли о том, что его таинственный информатор сломал ногу, попал под троллейбус
или лежит с инфарктом.
- Нет-нет. Вы, должно быть, уже знаете. Мистер Набоков скончался. Великая
трагедия.
- Кто? - Из-за его акцента мне послышалось очередное дребезжащее
бенгальское имя.
- Набоков! Набоков! Владимир Набоков! "Бледный огонь". "Ада". Величайший
стилист среди прозаиков, пишущих на вашем родном языке. Огромная потеря для всех
нас. Всех деятелей литературы.
- О, - только и промычал я.
Я так и не раскачался прочитать "Лолиту". А когда я вспомнил, что решил не
идти с Кришной, мы уже оказались на улице, во влажной темноте, и он вел меня к
коляске, в которой на красном сиденье подремывал тощий, иссохший рикша. При
мысли о том, что меня потащит по грязным улицам это человекообразное чучело,
внутри меня все запротестовало.
- Давайте возьмем такси, - сказал я.
- Нет-нет. Это ждет нас. Поездка короткая. Наш друг ждет.
Сиденье отсырело от вечернего дождя, но неудобным его нельзя было назвать.
Человечек соскочил с коляски, шлепнув босыми ногами, ухватился за оглобли
сноровисто подпрыгнул в воздух и опустился, держа руки прямо, со знанием дела
уравновесив нашу тяжесть.
У коляски не было габаритных огней, за исключением керосинового фонаря,
висевшего на железном крюке. Не слишком успокаивало меня и то, что машины,
которые, сигналя, объезжали нас, тоже ехали без габаритов. Трамваи еще ходили, и
в нездоровой, желтой пелене освещения салонов виднелись потные лица, теснившиеся
за окнами, забранными проволочной сеткой. Несмотря на поздний час, весь
общественный транспорт был заполнен: автобусы кренились под тяжестью висевших на
зарешеченных окнах и наружных поручнях людей, а из черных вагонов проезжавших
поездов торчали бесчисленные головы и туловища.
Улицы почти не освещались, но переулки и мелькающие дворы фосфоресцировали
тем бледным, гнилостным светом, который я заметил еще из самолета. Темнота не
приносила никакого облегчения от жары. Если сейчас не было даже еще жарче, чем
днем. Тяжелые тучи виднелись прямо над нависшими зданиями, и казалось, будто их
сырая масса отражает уличное тепло прямо на нас.
Мне снова становилось тревожно. Даже теперь мне было трудно объяснить
природу этого напряжения. Оно почти не имело отношения к ощущению физической
опасности, хотя я чувствовал себя нелепым образом беззащитным, когда наша
повозка дребезжала по незакрепленным камням мостовой, кучам мусора и трамвайным
рельсам. Я вспомнил, что у меня в бумажнике еще оставались дорожные чеки
долларов на двести. Но не это было истинной причиной моей нервозности, желчью
подступавшей к горлу.
Было нечто в самой калькуттской ночи, что напрямую воздействовало на самые
темные закоулки моего рассудка. Короткие приступы почти детского страха когтями
цеплялись в мое сознание, но тут же подавлялись рассудком взрослого человека.
Ночные звуки сами по себе не несли никакой угрозы - отдаленные крики, шипящее
царапанье, случайные обрывки приглушенных разговоров, когда мы проезжали мимо
закутанных фигур, - но все эти звуки оказывали то же переворачивающее потроха,
невольно привлекающее внимание воздействие, что и звук чьего-то дыхания рядом с
твоей постелью ночью.
- Каликсетра, - произнес Кришна.
Голос его прозвучал тихо, почти неслышно за тяжелым дыханием рикши и
шлепаньем его босых подошв по мостовой.
- Простите?
- Каликсетра. Это означает "место Кали". Вы, конечно, знали, что именно
отсюда пошло имя нашего города?
- Э-э-э, нет. То есть, может быть, и знал. Должно быть, забыл.
Кришна повернулся ко мне. В темноте я не мог достаточно хорошо разглядеть
его лицо, но ощущал тяжесть его взгляда.
- Вы должны это знать, - ровно сказал он. - Каликсетра стала деревней
Каликата. Каликата была местом великого Калигхат, самого священного из храмов
Кали. Он до сих пор стоит. Меньше чем в двух милях от вашего отеля. Вы наверняка
должны это знать.
- Гм, - произнес я.
Из-за угла на скорости выскочил трамвай. Наш рикша внезапно резко свернул с
рельсов, чудом избежав столкновения с вагоном. По широкой пустынной улице вслед
нам понеслись сердитые крики.
- Кали была богиней, если не ошибаюсь? - сказал я. - Одной из супруг Шивы?
Несмотря на весь мой интерес к Тагору, прошло немало лет с тех пор, как я
читал что-нибудь из Вед.
Кришна издал невероятный звук. Поначалу я решил, что был взрыв насмешливого
хохота, но потом повернулся посмотреть. Зажав одну ноздрю пальцем, он громко
сморкался в левую руку.
- Да-да, - подтвердил он. - Кали - священная сакти Шивы.
Он изучил содержимое ладони, почти удовлетворенно кивнул и потряс пальцами
за боковиной повозки.
- Вы, конечно, представляете себе ее внешность? - спросил он.
От одного из темных, полуразвалившихся домов, мимо которых мы проезжали,
донеслись вопли нескольких ссорившихся женщин.
- Ее внешность? Кажется, нет. Она.., статуи.., у них по четыре руки, верно?
Я огляделся вокруг, пытаясь определить, насколько мы близки к месту
назначения. Здесь было мало лавок. Мне с трудом верилось, что среди этих
развалин может оказаться кофейня.
- Конечно! Конечно! Она - богиня; общеизвестно, что у нее четыре руки! Вы
должны посмотреть большого идола в Калигхат. Это "жаграта", "очень бдительная"
Кали. Очень страшная. Восхитительно страшная, мистер Лузак. Ее руки изображают
abhaya и vara mudras - избавляющие от страха и дарящие благоденствие мудры. Но
очень страшная. Очень высокая. Очень худая. У нее раскрыт рот. У нее длинный
язык. У нее два.., как это.., зубы у вампира?
- Клыки?
Я схватился за мокрый тент над сиденьем и попытался понять, к чему ведет
Кришна. Мы повернули на еще более темную, узкую улицу.
- Ах да, да. Она единственная из богов покорила время. Она, естественно,
пожирает всех живых существ. Pumsam, asvam, gam, avim, ajam. Она не одета. Ее
прекрасные ноги попирают труп. В руках у нее pasa.., аркан, khatvanga.., как
это?.. Палка, нет, шест с черепом, khadga.., меч и отрубленная голова.
- Отрубленная голова?
- Конечно, вы должны это знать.
- Послушайте, Кришна, черт возьми, что все это...
- Ага, приехали, мистер Лузак. Сходите. Быстрее, пожалуйста. Мы опаздываем.
Кофейня закрывается в одиннадцать.
Небольшая улица, почти переулок, была залита нечистотами и дождевой водой.
Не было ни малейшего признака какой-нибудь лавки, не то что кафе. Стены не
освещались, если не считать тусклого отблеска фонаря, горевшего в одном из окон
наверху. Рикша опустил оглобли и раскуривал маленькую трубочку. Я остался
сидеть.
- Быстрее, пожалуйста, - повторил Кришна и щелкнул мне пальцами. Такой жест
я видел у него, когда он общался с носильщиками. Он остановился над спавшим на
тротуаре человеком и открыл дверь, которой я не заметил. Одинокая лампочка
освещала крутую узкую лестницу. Сверху до нас донеслись приглушенные звуки
разговора.
Я спрыгнул и ступил за ним в свет. Еще одна дверь на площадке второго этажа
выходила и широкий коридор.
- Вы видели университет дальше по улице? - спросил Кришна через плечо.
Я кивнул, хотя не заметил ни одного здания, более внушительного, чем
универмаг.
- Это, конечно, университетская кофейня. Нет, не правильно. Кофейный домик.
Точно как в Гринвич-Виллидж. Да.
Кришна повернул налево и провел меня в комнату, очень похожую на пещеру.
Высокий потолок, тяжелые колонны и глухие стены напомнили мне один гараж возле
Чикаго-Луп. При тусклом свете виднелось не меньше пятидесяти - шестидесяти
столиков, но лишь немногие из них были заняты. В нескольких местах за грубыми,
выкрашенными в темно-зеленый цвет столиками группками сидели серьезного вида
юноши в свободных белых рубашках. С двадцатифутового потолка свисали медленно
вращающиеся вентиляторы; ощутимого движения воздуха не наблюдалось, но, несмотря
на это, редко расположенные лампочки слегка помигивали, придавая всей сцене
характер немого фильма.
- Кофейный домик, - тупо повторил я.
- Пройдите сюда.
Кришна шел впереди мимо плотно составленных столиков в самый дальний угол.
На заделанной в стену скамье сидел молодой человек лет двадцати. Когда мы
приблизились, он поднялся.
- Мистер Лузак, это Джайяпракеш Муктанандаджи, - представил его Кришна и
добавил что-то по-бенгальски для юноши. Глубокие тени не позволяли мне отчетливо
разглядеть черты лица молодого человека; но во время влажного, неуверенного
рукопожатия я отметил худощавое лицо, очки с толстыми стеклами и такие прыщи,
что гнойнички едва ли не светились.
Мы молча постояли. Молодой человек потер руки и украдкой взглянул на
студентов за другими столиками. Некоторые из них обернулись при нашем появлении,
но сейчас уже никто не смотрел в нашу сторону.
Как только мы уселись, старик с обозначающей седую бороду щетиной принес
кофе. Чашки были сильно выщерблены и покрыты трещинами, расходившимися по эмали
бледными разветвлениями. Кофе оказался крепким и на удивление неплохим, если не
считать, что кто-то добавил в него изрядную дозу сахара и свернувшегося молока.
И Кришна, и Муктанандаджи смотрели на меня, пока старик безмолвно стоял у
столика, и я, покопавшись в бумажнике, извлек оттуда банкноту в пять рупий.
Старик повернулся и ушел, и не подумав дать сдачу.
- Мистер Муктанандаджи, - заговорил я, гордый тем, что сумел запомнить его
имя, - вы располагаете какой-то информацией насчет калькуттского поэта М. Даса?
Склонив голову, юноша сказал что-то Кришне. Кришна резко ответил и
обратился ко мне, сверкнув острозубой улыбкой:
- Мистер Муктанандаджи, к моему сожалению, не говорит так бегло поанглийски.
На самом деле он вообще не говорит по-английски. Он попросил меня
переводить для него. Если вы готовы, мистер Лузак, он теперь расскажет вам свою
историю.
- Я думал, что это будет интервью, - сказал я. Кришна выставил перед собой
правую ладонь.
- Да-да. Вы должны понимать, мистер Лузак, что мистер Джайяпракеш
Муктанандаджи разговаривает с вами лишь в качестве личного одолжения мне, его
бывшему преподавателю. Он делает это с большой неохотой. Если позволите, он
начнет свой рассказ, а я буду переводить, насколько смогу, хорошо; а потом, если
у вас будут вопросы, я передам их мистеру Муктанандаджи.
Дьявол, подумал я. Вот уже второй раз за день я делаю ошибку, не взяв с
собой Амриту. Я прикинул, не отказаться ли от этой встречи или договориться на
другое время, но отбросил эту мысль. Лучше с этим закончить. Завтра я получу
рукопись Даса, а вечером, при любом раскладе, мы уже будем лететь домой.
- Очень хорошо, - сказал я.
Молодой человек кашлянул и поправил очки. Голос у него был еще выше, чем у
Кришны. Через каждые несколько предложений он замолкал и машинально потирал
лицо, пока Кришна переводил. Поначалу эта задержка раздражала меня, но
мелодичное течение бенгальского языка, певучий акцент Кришны воздействовали на
меня как мантра, оказывая гипнотический эффект. Это напоминало состояние
повышенной концентрации и вовлеченности на просмотре иностранного фильма из-за
усилий, затрачиваемых на чтение субтитров.
Несколько раз я прерывал их, чтобы задать вопросы; но это, судя по всему,
сбивало Муктанандаджи, поэтому уже через несколько минут я довольствовался тем,
что попивал остывающий кофе и слушал. Несколько раз Кришна обращался к юноше побенгальски,
тот отвечал, а я сидел, проклиная себя за то, что так и остался
одноязыким балбесом. Я сомневался, что даже Амрите удалось бы вникнуть в эти
молниеносные разговоры на бенгальском.
Когда рассказ начался, я поймал себя на том, что мысленно исправляю часто
корявый синтаксис Кришны или подбираю замену для его нередко забавных оборотов.
Иногда я делал пометки в блокноте, но вскоре обнаружил, что даже это отвлекает
рассказчика, и отложил ручку. Над головой медленно вращались вентиляторы, свет
мигал как отдаленные зарницы летней ночью, а я со всем вниманием следил за
развитием событий в рассказе Джайяпракеша Муктанандаджи, переданном голосом
Кришны.
Глава 6
ПРОСЬБА
Когда я умру
Не выбрасывайте мясо и кости
Но сложите их в кучу
И
Пусть они скажут
Своим запахом
Чего стоит жизнь
На этой земле
Чего стоит любовь
В конце.
Камела Дас
"Я бедный человек из касты шудр. Я один из одиннадцати сыновей
Джагдисварана Бибхути Муктанандаджи, который был вместе с Ганди во время его
похода к морю.
Мой дом в деревне Ангуда, неподалеку от Дургалапура, что находится на
железной дороге между Калькуттой и Джамшедпуром. Это бедная деревня, и никто
извне не проявлял к ней ни малейшего интереса, кроме того случая, когда тигр
съел двух сыновей Субхоранджана Венкатесварани, а из бхубанешварской газеты
появился человек, чтобы спросить Субхоранджана Венкатесварани, что тот чувствует
по этому поводу. Я помню этот случай не очень хорошо, поскольку случилось это во
время войны, то есть лет за пятнадцать до моего рождения.
Наша семья не всегда была бедной. Мой дед, С. Мокеши Муктанандаджи, когдато
ссужал деньгами деревенского ростовщика. К тому времени, когда я появился на
свет, будучи восьмым из одиннадцати сыновей, нам уже давно с лихвой возместили
все деньги деда. Чтобы оплатить часть процентов по его долгам, отцу пришлось
продать шесть акров своей самой плодородной земли - что была ближе всего к
деревне. После этого на одиннадцать сыновей осталось пятнадцать акров,
разбросанных на многие мили. На таком клочке земли невозможно вырастить даже
достаточное количество тростника, чтобы прокормить пару буйволов.
Положение немного улучшилось, когда в 1971 году мой старший брат
Мармадешвар отправился выполнять патриотический долг и был сразу же убит
пакистанцами. Тем не менее перспективы для нас, оставшихся, были не слишком
хорошими.
Тогда у отца появилась идея. Я восемь лет проходил неполный курс обучения
при Христианской сельскохозяйственной академии в Дургалпуре. Покровителем школы
был очень богатый мистер Деби из Бенгальского племенного центра. Это была
маленькая школа. У нас было мало учебников и лишь два учителя, один из которых
медленно лишался рассудка из-за сифилиса.
Тем не менее я был единственным из семьи моего отца, кто вообще ходил в
школу, и он решил, что я должен поступить в университет. Он хотел, чтобы я стал
врачом или - что еще лучше - торговцем и принес в семью много денег. Кроме того,
это решало проблему с моей долей земли. Моему отцу было ясно, что врачу или
процветающему коммерсанту не понадобится маленький клочок скудной земли.
Что касается меня, то я испытывал неоднозначные чувства по поводу этой
затеи. Я никогда не удалялся больше чем на восемь миль от Ангуды. Я ни разу не
ездил ни на поезде, ни на автомобиле. Я мог читать очень простые книжки и писать
элементарные фразы на бенгальском, но не знал ни английского, ни хинди, а на
санскрите мог лишь прочитать наизусть несколько строк из "Рамаяны" и
"Махабхараты".
Короче говоря, я не был уверен, готов ли я стать врачом.
Отец одолжил еще денег - на этот раз на мое имя - у деревенского
ростовщика. Мой учитель в своем помешательстве написал мне рекомендацию для
поступления в Калькуттский университет и отправил ее туда своему старому
преподавателю. Даже мистер Деби, который в свои еще дохристианские годы поклялся
Ганди, что будет смиренно работать на благо наших деревень, а свой пепел
завещает развеять над главной дорогой Ангуды, тоже отослал в университет письмо,
в котором просил проявить доброту и принять бедного, невежественного
крестьянского мальчика из низшей касты под своды многочтимого храма науки.
В прошлом году появилась вакансия. Большую часть взятых в долг денег я
заплатил в качестве бакшиша своему учителю и секретарю мистера Деби, после чего
уехал из дому в огромный город. Как же я был напуган!
Не стану описывать, какое впечатление произвели на меня все чудеса
Калькутты. Достаточно сказать, что каждый час приносил все новые открытия.
Вскоре, однако, я оказался в подавленном состоянии. Моих скудных средств едва
хватило, чтобы внести плату за обучение в первом семестре, а оставшихся денег не
хватало на дорогую комнату в студенческой гостинице рядом с университетом.
Первую неделю в городе я спал под кустами на Майдане, но после того, как
начались муссонные дожди и меня дважды поколотили полицейские, я убедился, что
нужно искать комнату.
Первые четыре занятия принесли одно разочарование. На занятия по введению в
национальную историю собралось больше четырехсот студентов. Учебник для меня был
роскошью, и редко удавалось сесть достаточно близко от лектора, чтобы его
слышать. Он говорил неразборчиво, да и пользовался только английским, который я
не понимал. Поэтому я целыми днями подыскивал жилье и мечтал снова оказаться
дома, в Ангуде. Я знал, что если даже ограничу питание рисом и шапати один раз в
день, то все равно через несколько недель деньги закончатся. Если повезет и я
найду подходящую комнату, то голод ждет меня гораздо раньше.
Затем я ответил на одно объявление в газете "Стьюдент Форум", в котором
приглашали соседа по комнате, и все переменилось. Комната располагалась в шести
милях от университета на седьмом этаже здания, заселенного преимущественно
беженцами из Бангладеш и Бирмы. Студент, изъявивший желание разделить пополам
расходы на комнату, учился на предпоследнем курсе. Это был выдающийся человек,
на несколько лет старше меня, который изучал фармакологию, но хотел стать когданибудь
великим писателем, а если не получится, то ядерным физиком. Звали его
Санджай, и, когда я впервые увидел его среди гор бумаг и нестиранной одежды, я
почему-то понял, что отныне моя жизнь никогда не станет прежней.
За половину комнаты он хотел двести рупий в месяц. Должно быть, мое лицо
выражало отчаяние. К этому времени в кармане у меня было меньше сотни рупий. Я
понял, что совершил двухчасовую прогулку напрасно. Тогда я спросил, можно ли
присесть. Подошвы моих ступней страшно болели после того, как меня в одну из
предыдущих ночей отколотили палками-латхи. Потом я обнаружил, что полицейские
сломали мне своды ступней, Услышав об этом, Санджай сразу же проникся ко мне
жалостью. Он пришел в ярость, когда я рассказал ему о побоях и размерах взяток,
которые требуют служащие университетского общежития. Как я вскоре узнал, смена
настроений Санджая напоминала муссоные бури. В данную минуту он мог быть
спокоен, задумчив, неподвижен как статуя, но уже в следующую - мог распалиться
до неистовства из-за какой-нибудь социальной несправедливости, пробить кулаком
прогнившие доски стены или спустить по черной лестнице какого-нибудь бирманского
ребенка.
Санджай состоял сразу и в Маоистской студенческой коалиции, и в
Коммунистической партии Индии. Тот факт, что две эти группировки терпеть не
могли друг друга и часто вступали в потасовки, казалось, совершенно его не
в
...Закладка в соц.сетях
