Жанр: Триллер
Колокол по хэму
... предложил Хемингуэй. Его лицо
было серьезным.
- Нет, - ответил я. - Спасибо за ужин.
Я вернулся во флигель, надел темные слаксы и свитер, вынул из рюкзака
маленький фонарик и пробрался к "свиному
забору" и шоссе. Совсем недавно на влажной траве у обочины стоял автомобиль.
Несколько ветвей кустарника были сломаны.
В грязи у подножия забора я нашел латунную гильзу, сверкнувшую в свете моего
фонарика. Судя по запаху, считанные
минуты назад из нее была выпущена пуля.
Я вернулся к усадьбе и остановился в темноте у террасы, на которой
Хемингуэй и его гости продолжали негромко смеяться
и беседовать, пока наконец Купер не отправился спать.
Ибарлусия увез доктора на красном "Родстере". Чуть позже Гест уехал на
"Кадиллаке". Свет в финке продолжал гореть еще
минут двадцать, потом лампы погасли.
Я затаился во мраке под манговыми ветвями у темных стен флигеля,
прислушиваясь к звукам тропической ночи,
жужжанию насекомых и голосам птиц. Некоторое время я размышлял о писателях,
актерах, мальчишках и их играх, потом
выбросил все мысли из головы и стал ждать, превратившись в слух.
Я лег спать вскоре после рассвета.
Глава 8
В понедельник утром Хемингуэй отвез нас в портовый город Кохимар, где
стояла на якоре его яхта "Пилар". Уинстон Гест,
Пэтчи Ибарлусия и кубинец Грегорио Фуэнтес, первый помощник и кок Хемингуэя, уже
ждали нас там, готовые к отплытию.
Судя по взглядам, которые искоса бросали на меня спутники, и по ноткам в голосе
Хемингуэя, они собирались устроить мне
испытание.
Хемингуэй велел мне одеться к морскому походу, и я натянул матросские
веревочные туфли, шорты и синюю рабочую
блузу. На Хемингуэе были мешковатые короткие брюки, испанские сандалии, в
которых он явился в посольство в прошлую
пятницу, и рваная рубашка с обрезанными рукавами.
Фуэнтес, его помощник, оказался худощавым, загорелым дочерна мужчиной с
прищуренным взглядом и коротким
энергичным рукопожатием. В этот день он надел черные штаны, свободную длинную
белую рубаху навыпуск и ходил босиком.
Гест красовался в бурых слаксах и рубашке с коротким рукавом в бело-желтую
полоску, подчеркивавшей розовый оттенок
его кожи. Пока мы поднимались на борт, он переминался с ноги на ногу и звенел
монетками в кармане брюк. Ибарлусия
оделся, как матадор в выходной день, - на нем были облегающие белые брюки и
дорогой хлопчатобумажный свитер.
Пока Хемингуэй показывал мне судно и отдавал команды к отплытию, я не мог
отделаться от мысли о том, насколько пестро
выглядит наша компания.
Осмотр яхты продолжался недолго - писатель спешил выйти в море, пока
сохраняется хорошая погода, - но все же я
почувствовал, как Хемингуэй гордится своей яхтой.
На первый взгляд "Пилар" не производила особого впечатления. Двенадцати
метров длиной, с черным корпусом и зеленой
палубой, она мало чем отличалась от сотен яхт для развлечений и рыбной ловли,
которые можно встретить на причалах
Майами, Сент-Питерсберга или Ки-Уэст. Однако, взойдя на борт и шагая вслед за
писателем к мостику, я заметил, что
кормовой кубрик отделан лакированным деревом, а на приборной панели, рядом с
рукоятками дроссельных заслонок и
рычагом переключения передач, укреплена бронзовая табличка, гласившая:
Корпус 576 Судоверфь Уилера 1934 Бруклин, Нью-Йорк На верфях Уилера строили
отличные яхты. Задержавшись у
штурвала, Хемингуэй перечислил органы управления, не спуская с меня глаз и
пытаясь понять, говорят ли мне что-либо эти
названия. На панели штурвала была еще одна табличка - "Силовая установка
Норзманн", и под ней четыре стрелочных
указателя: тахометр, датчики уровня масла и температуры, а также амперметр.
Слева от штурвала располагалась вертикальная
панель освещения. Ее кнопки, от верхней до нижней, были обозначены следующим
образом: СТОЯНОЧНЫЕ ОГНИ,
ХОДОВЫЕ ОГНИ, ТРЮМНАЯ ПОМПА, СТЕКЛООЧИСТИТЕЛИ, ПРОЖЕКТОР-ИСКАТЕЛЬ. На одной из
опор кабины
висели хронометр и барометр.
Хемингуэй вытянул руку, как бы представляя меня яхте.
- Ты заметил, что я пристроил наверху ходовой мостик?
- Да.
- Оттуда можно направлять яхту и менять обороты двигателей, но запускать их
можно только здесь. - Он указал ногой на
две кнопки в палубе.
Я кивнул.
- Два двигателя?
- Ага. Разумеется, оба дизельные. Основной двигатель - "крайслер",
семьдесят пять лошадей. Вспомогательный -
сорокасильный "лайкоминг". Как только яхта набирает скорость, я отключаю
"лайкоминг", чтобы уменьшить вибрацию.
"Крайслер" установлен на резиновых опорах. - Его огромная ладонь легла на
рукоятки дроссельных заслонок. - "Пилар"
способна остановиться, пройдя путь, равный собственной длине, и развернуться на
месте при выключенных двигателях.
Я вновь кивнул:
- Но зачем вам второй двигатель?
- Запас карман не тянет, - проворчал Хемингуэй.
У меня на этот счет было иное мнение. Я не видел смысла в том, чтобы
увеличивать вес судна и усложнять уход за
машинами - разумеется, если главный двигатель поддерживается в хорошем
состоянии, - но промолчал.
Хемингуэй вновь вышел на солнце. Гест и Ибарлусия отодвинулись в сторону.
Фуэнтес обошел рубку и опустился на
Колени у носа яхты, готовый отвязать причальный конец.
- Ширина кубрика - двенадцать футов, длина - семнадцать, - сообщил
Хемингуэй.
Я посмотрел на удобные кресла и скамьи вдоль переборок длинного помещения.
Хемингуэй прошел назад и постучал по кормовому люку.
- Топливный бак вмещает триста галлонов, емкость для питьевой воды - сто
пятьдесят. В случае необходимости мы можем
разместить в каюте еще пару сотен галлонов в оплетенных бутылях и бочках. В
носовом кубрике две двуспальные койки,
вдобавок имеются еще два помещения со спальными местами - они оборудованы
отдельными гальюнами. Не вздумай спускать
в очко туалетную бумагу - она засоряет помпы.
Бросай ее в иллюминатор. В камбузе установлены ящик со льдом и
трехконфорочная спиртовая плита. - Он указал в сторону
носа. - Ты мог заметить, что я устроил ларь для хранения рыбы и срезал корму до
высоты трех футов над водой.
Я щурился на ярком солнце и молча ждал продолжения.
Гест и Ибарлусия наблюдали за мной.
- Вопросы? - осведомился Хемингуэй.
Я покачал головой.
- В маленьком носовом кубрике есть две полки, которые мы называем
погребком, - сказал Уинстон Гест.
Я посмотрел на него:
- Почему?
- Мы держим там спиртное, - любезным тоном объяснил миллионер и просиял.
- При спокойном море "Пилар" может делать до шестнадцати узлов, хотя обычно
я держу восемь, и имеет запас хода около
пятисот миль с экипажем из семи человек, - продолжал Хемингуэй, пропустив мимо
ушей замечание Геста. - Есть вопросы? -
повторил он.
- Почему вы назвали яхту "Пилар"? - спросил я.
Хемингуэй поскреб щеку.
- Это имя носит один из персонажей "По ком звонит колокол", - объяснил он.
- Оно мне нравится.
Пэтчи открыл холодильник и достал пиво. Дернув колечко, он вскрыл банку,
приподнял ее и, улыбаясь, посмотрел поверх
ободка.
- А по-моему, ты говорил мне, Эрнестино, что это было интимное имя твоей
второй сеньоры Полины.
Хемингуэй сердито посмотрел на него и, повернувшись ко мне, сказал:
- Отдай кормовые концы, Лукас. Волфер, отправляйся в рубку и запусти
машины. Я поднимусь на мостик и выведу яхту из
порта. Пэтчи, ты можешь хлебать свое пиво - ради всего святого, ведь сейчас
только половина десятого утра! - и валяться в
тени. Мы разбудим тебя, когда доберемся до места, где водятся марлины.
Ибарлусия улыбнулся и с громким чмоканьем хлебнул пива. Гест побрел в
рубку, продолжая позвякивать мелочью.
Фуэнтес бесстрастно наблюдал за нами с носа. Хемингуэй с неожиданной для
столь крупного человека ловкостью взобрался
по веревочной лестнице. Я отправился на корму отдавать швартовы.
Они явно что-то затевали. Во время нынешней прогулки меня ждало какое-то
испытание.
Мы с Фуэнтесом отвязали канаты, свернули их в бухты и доложили об этом
Хемингуэю. Взревели оба двигателя "Пилар",
завертелись спаренные винты, и яхта медленно двинулась к выходу из порта, в
открытое море.
Утром в субботу, вскоре после восхода, я услышал, как Хемингуэй и Купер
плещутся в бассейне, потом - их голоса на
террасе и, наконец, звук "Линкольна" Хемингуэя, на котором уехал Купер.
Поскольку во флигель еще не завезли продукты, я
полагал, что меня накормят в главном доме вместе со слугами, но прежде чем
появиться на кухне, дал Хемингуэю и Марте
время позавтракать.
Хемингуэй пришел на кухню, когда я допивал вторую чашку кофе под
неодобрительные взгляды Рене и повара Рамона.
- Сегодня утром я пишу, - ворчливо сказал мне Хемингуэй. - Попытаюсь
закончить к обеду, чтобы познакомить тебя кое с
кем из агентов "Хитрого дела". - В руке он держал бокал, судя по виду - виски с
содовой. Было без пятнадцати восемь утра.
Хемингуэй поймал мой взгляд.
- Осуждаешь меня, Лукас?
- Я не в том положении, чтобы кого-нибудь осуждать, - негромко произнес я.
- Если вам хочется спозаранку глотать
спиртное, это ваше дело. Вдобавок вы находитесь в своем доме, а значит - это
вдвойне ваше дело.
Хемингуэй поднял бокал.
- Это не выпивка, - осипшим голосом сказал он. - Это лекарство против
головной боли... - Он улыбнулся. - А здорово мы
вчера потрепали Стейнхарта, а, Лукас?
- Еще бы, - ответил я.
Хемингуэй подошел к столу и взял кусок бекона с поджаренным хлебом, который
я приготовил для себя. С минуту он молча
жевал.
- Вы ведь считаете "Хитрое дело" чем-то вроде игры, забавы, ведь правда,
специальный советник Джозеф Лукас?
Я ничего не сказал, но вряд ли мой взгляд опроверг его утверждение.
Хемингуэй проглотил бекон и вздохнул.
- Видишь ли, я сейчас работаю не над собственной книгой. Я редактирую
антологию. Сборник под общим названием "Люди
на войне". За пару последних лет я перечитал целую гору дерьма, которое этот
парень Уортелс из Крауна считает Военной
литературой. Они уже опубликовали массу подобного хлама. Вроде глупого, насквозь
фальшивого рассказа Ральфа Бейтса о
женщинах-пулеметчицах. Ничего подобного не было. Полная ерунда. И в то же время
они отказались напечатать
великолепный роман Фрэнка Тинкера о трагедии в Брихуэде.
Хемингуэй на секунду умолк, но я не имел ни малейшего понятия о названных
им произведениях и ничего не сказал.
Он пригубил скотч с содовой и жестко посмотрел на меня.
- Что ты думаешь о войне, Лукас?
- Я никогда не носил форму, не сражался на фронте и не имею права судить об
этом.
Хемингуэй кивнул, не спуская с меня глаз.
- А я носил форму, - сказал он. - В двадцатилетнем возрасте меня тяжело
ранили. Пожалуй, я видел больше войн, чем ты -
голых баб. И хочешь знать, что я думаю о войне?
Я молча ждал.
- Я считаю, что война - это мерзкая ловушка, в которую старики заманивают
молодежь! - выпалил Хемингуэй, наконец
отведя взгляд. - Это чудовищная мясорубка, через которую бессильные старые
пердуны пропускают крепких молодых парней,
чтобы избавиться от соперников. Война - настоящий кошмар, полный храбрости,
величия и красоты. - Он допил виски. -
Думаю, мой старший сын окажется достаточно взрослым, чтобы пойти на эту мерзкую,
бессмысленную войну, - пробормотал
Хемингуэй, словно обращаясь к самому себе. - Патрика и Джиджи постигнет та же
участь, если война затянется надолго. А я
полагаю, что так оно и будет. - Хемингуэй подошел к двери и вновь посмотрел на
меня. - Я буду работать над введением до
полудня. Потом мы вместе встретимся кое с кем из полевых агентов "Хитрого дела".
"Полевой агентурой" Хемингуэя оказалась разношерстная компания бродяг,
собутыльников и старых приятелей, о которых
Боб Джойс узнал из уст писателя, а я - из досье Гувера под грифом "О/К", в их
числе - Пэтчи Ибарлусия и его брат, которые
должны были действовать в качестве разведчиков в промежутках между матчами хайалай;
младший брат доктора Герреры
Сотолонго, Роберт, которого Хемингуэй называл Синдбадом-мореходом; эмигрант из
Каталонии по имени Фернандо Меса,
работавший официантом и время от времени помогавший Хемингуэю управляться с
яхтой; католический священник Андрее
Унцзайн, плевавшийся при всяком упоминании о фашистах; несколько рыбаков из
гаванских доков; два богатых испанских
дворянина, проживавших в больших усадьбах на холмах, расположенных ближе к
городу, чем финка Хемингуэя; целый
выводок шлюх не менее чем из трех гаванских борделей; несколько портовых
пропойц, провонявших ромом, и слепой старик,
который днями напролет просиживал на Парк-Сентрал.
Оказавшись в центре города, мы продолжали встречаться с "оперативниками" в
различных гостиницах, барах и церквах; мне
представили швейцара отеля "Плаза", что рядом с парком; Константе Рибайлагуа,
бармена "Флоридиты"; официанта "Ла
Зарагозаны"; привратника оперного театра "Сентро Галлего"; детектива отеля
"Инглатерра"; еще одного, совсем молодого
священника, обитавшего в подземельях монастыря Иглесиа дель Санто Анджел
Кастодио; дряхлого официанта-китайца из
ресторана "Пасифик"; девушку-кубинку, работавшую в салоне красоты "Гордость
Гаваны"; старика, который полировал и
обжаривал кофейные зерна в маленькой лавочке "Грейт Генерозо" напротив бара
"Канарейка". Хемингуэй познакомил меня с
Анджелом Мартинесом, хозяином "Ла Бодегита дель Медио" - того самого заведения,
где я отведал мерзкий коктейль, но это,
по всей видимости, был визит вежливости, поскольку писатель не назвал Мартинеса
"одним из лучших полевых агентов", как
называл всех прочих.
Время близилось к семи вечера, и мы уже выпили в полудюжине баров, когда
Хемингуэй привел меня в "Кафе де ла Перла
де Сан-Франциско" - маленький ресторан у городского сквера с фонтаном, из
которого тонкой струйкой сочилась вода. Бар был
довольно приличный, со стенами из полированного гранита, но Хемингуэй протащил
меня в обеденный зал.
- Мы здесь ужинаем? - осведомился я.
- Нет, черт побери. Самое дорогое блюдо здесь стоит двадцать пять центов.
Ужинать мы отправимся в Баскский центр..,
сегодня вечером в финке соберутся друзья Марты, и, чем позже мы вернемся домой,
тем лучше. Я привел тебя сюда, чтобы
показать вот того парня. - Хемингуэй кивнул в сторону мужчины, стоявшего в
дверях кухни. На вид это был кубинец или
испанец, но он носил напомаженные по австрийской моде усы и коротко
подстриженные волосы. Он свирепо взирал на нас,
словно требуя сесть за стол и заказать что-нибудь, либо убираться ко всем
чертям.
- Сеньор Антонио Родригес, - сказал Хемингуэй. - Но все зовут его Кайзером
Гиллермо.
Я кивнул:
- Еще один полевой агент?
- Нет, черт побери, - ответил писатель. - Это хозяин ресторана. Нельзя
сказать, что мы знакомы с незапамятных времен, хотя
я довольно часто обедал здесь. Если мы не поймаем настоящих немецких шпионов,
то, пожалуй, вернемся сюда и арестуем
Кайзера.
Знакомство с персоналом "Хитрого дела" было практически завершено, если не
считать юного помощника официанта из
Баскского клуба, которого Хемингуэй назвал "нашим лучшим.., и единственным
курьером". Он вот-вот должен был появиться
и навести порядок на нашем столе.
В воскресенье мы не занимались "Хитрым делом". Во всяком случае, для меня
поручений не нашлось.
Всю вторую половину дня в финке продолжалась массовая вечеринка - в
бассейне и рядом с ним купались и загорали люди,
из-за жалюзи доносился звон бокалов, витал запах жареной свинины, приезжали и
уезжали автомобили. Среди гостей я
заметил братьев Ибарлусия и еще с полдюжины игроков хай-алай, нескольких
эмигрантов-басков, Уинстона Геста и других
состоятельных спортсменов, в их числе Тома Шелвина, а также множество незнакомых
лиц. Американское посольство
представляли Эллис Бриггз с женой и двумя детьми, Боб и Джейн Джойс, посол
Браден и его супруга. Я знал, что она
чилийская аристократка, и ее внешность полностью соответствовала положению,
которое она занимала, а красота и
элегантность миссис Браден бросались в глаза даже на расстоянии пятидесяти
шагов.
Утром я спросил у Хемингуэя, можно ли добраться до Гаваны каким-либо
транспортом, кроме автобуса.
- Зачем? - спросил он, вероятно, имея в виду, что в воскресенье утром
городские бары закрыты.
- Хочу сходить в церковь, - ответил я.
Хемингуэй фыркнул.
- Можешь брать "Линкольн", когда он не нужен мне, Хуану и Марте. Еще есть
старый "Форд-Купе", но сейчас он в ремонте.
Либо езжай на велосипеде, который мы купили для Джиджи.
- Так будет лучше всего, - сказал я.
- Не забывай, до окраин города десять миль, - предостерег меня писатель. -
А до Старой Гаваны - все двадцать.
- Велосипед устроит меня как нельзя лучше, - повторил я.
Я отправился в путь ближе к вечеру, когда вечеринка была в самом разгаре, и
позвонил Дельгадо из телефона-автомата на
Сан-Франциско де Паула. Мы встретились в явочном доме.
- Вчера вы вдвоем совершили знатное путешествие, - сказал мне коллега по
ОРС, как только мы вошли в темную жаркую
комнату. На Дельгадо был белый костюм; под льняным пиджаком - только нательная
майка. Из-за пояса высовывалась рукоять
пистолета.
- Вы то и дело попадались мне на глаза, - упрекнул я.
Дельгадо потер подбородок:
- Хемингуэй меня не заметил.
- Хемингуэй не заметил бы ничего, даже если бы за ним шел трехногий осел, -
сказал я, подавая ему рапорт в запечатанном
конверте.
Дельгадо сломал печать и углубился в чтение.
- Господин Гувер предпочитает, чтобы рапорты были напечатаны на машинке, -
заметил он.
- Этот документ предназначен лично для директора, - сказал я.
Дельгадо поднял глаза и оскалил длинные зубы.
- Я обязан просматривать все, что ему направляют. Тебя это беспокоит,
Лукас?
Я сел в кресло напротив Дельгадо. Было очень жарко, меня мучила жажда.
- Кто те двое, что следили за мной до финки в пятницу и вчера ехали за нами
в "Бьюике"?
Дельгадо пожал плечами.
- Сотрудники местного отделения ФБР? - допытывался я.
- Нет, - ответил Дельгадо. - Но тот высокий человек, который шел за вами
пешком, служит в Кубинской национальной
полиции.
Я нахмурился.
- Какой еще высокий человек?
Дельгадо заулыбался еще шире.
- Я так и знал, что ты его не заметишь. Именно потому мне поручили
прикрывать твою задницу, Лукас. Ты слишком
увлекся выпивкой на пару с этим писателем-алкоголиком. - Он вновь взялся за мой
рапорт. Его улыбка увяла. - Ты это
серьезно? В тебя действительно стреляли из снайперской винтовки?
- В меня или в Хемингуэя. Или в любого другого участника нашей дурацкой
затеи.
Дельгадо посмотрел на меня:
- Как ты думаешь, кто это был?
- Где вы находились ночью в пятницу?
Он вновь заулыбался.
- В лучшем борделе Гаваны. И, Лукас.., если бы я стрелял в тебя, ты уже был
бы мертв.
Я вздохнул и смахнул пот с ресниц. Я слышал голоса детей, возившихся в
кустах неподалеку от дома. В небе прогудел
самолет. Воздух был наполнен вонью бензинового выхлопа, запахом моря и нечистот.
- Завтра Хемингуэй даст мне машинку, - сказал я, - оформлять документы
"Хитрого дела". Мой следующий рапорт Гуверу
будет напечатан на машинке.
- Вот и славно, - отозвался Дельгадо, вкладывая рапорт в конверт. - Мы ведь
не хотим, чтобы тебя уволили из ОРС и Бюро
из-за того, что ты не сумел раздобыть машинку?
- У нас есть еще дела? - спросил я.
Дельгадо покачал головой.
- Уходите первым, - сказал я.
Убедившись в том, что он покинул дом, свернул за угол и исчез из виду, я
вернулся в дальнюю комнату, снял половицу и
вынул из образовавшейся ниши сверток, который спрятал там при предыдущем
посещении дома. Я осмотрел пистолеты, ища
следы влаги - оба были сухими, если не считать фабричной смазки, - потом уложил
"магнум" обратно, а "смит-и-вессон"
очистил от масла, зарядил, оставив пустым одно гнездо барабана, сунул в карман
пиджака две пачки патронов и поглубже
заткнул револьвер за пояс, чтобы он не мешал мне крутить педали.
После этого я отправился на поиски открытого кафе.
Прежде чем вернуться в финку в густом потоке транспорта, я намеревался
выпить не меньше трех бокалов лимонада со
льдом...
Как только "Пилар" вошла в Гольфстрим, мы попали в сильное волнение.
Барометр падал все утро, с северо-востока
надвигались темные облака. На яхте Хемингуэя не было рации, однако прогноз,
написанный мелом на стене сарая для наживки
у причала, извещал о приближении атмосферного фронта и сильных грозах во второй
половине дня.
- Лукас! - рявкнул Хемингуэй с ходового мостика. - Поднимайся сюда!
Я взобрался по лестнице. Хемингуэй стоял за штурвалом, широко расставив
босые ноги. Уинстон Гест держался за
поручень, а Ибарлусия допивал очередную банку пива под навесом рубки. Первый
помощник Фуэнтес по-прежнему сидел
впереди, положив босые ноги на ограждение, а Хемингуэй правил навстречу высоким
волнам.
- Не хочешь перекусить, Лукас? - спросил писатель. Его кепка с длинным
козырьком была надвинута на глаза.
- Нет, спасибо, - ответил я. - Подожду обеда.
Хемингуэй искоса посмотрел на меня.
- Возьми-ка штурвал, - велел он.
Я подчинился. Хемингуэй задал мне курс, и я развернул нос яхты,
ориентируясь по компасу, и прикрыл дроссельные
заслонки, чтобы уменьшить качку маленького судна. Гест спустился в рубку, и
несколько минут они с Ибарлусией и
Фуэнтесом привязывали к крюкам рыболовные лини. Фуэнтес также выпустил с кормы
большую роговую блесну на веревке.
Блесна помчалась за яхтой в кильватере, привлекая разве что чаек.
Хемингуэй стоял, облокотившись на ограждение и без труда сохраняя
равновесие, несмотря на то что его указания
вынуждали меня править под самым неудачным углом к высоким волнам. Куба казалась
крохотным размытым пятнышком по
правому борту, а слева надвигалась полоса черной и все более плотной облачности.
- А тебе и впрямь приходилось водить малые суда, Лукас.
Я уже говорил ему об этом и не видел смысла повторять.
Сзади и внизу над чем-то смеялись Ибарлусия с Гестом. Море было слишком
бурным для рыбной ловли.
Хемингуэй спустился по лестнице и тут же поднялся обратно с чехлом из
промасленной ткани. Переждав поток брызг, он
вынул из чехла винтовку. Я мельком взглянул на нее: "манлихер" калибра 6,5 мм.
- Мы собирались бросить якорь в одной укромной бухте, - сказал Хемингуэй.
Он прицелился в летучую рыбу, которая
выпрыгнула из воды перед носом яхты, потом опустил оружие. - Хотели пострелять
по мишеням. Но при таком волнении об
этом нечего и думать.
Вероятно, в этом и состояло мое морское испытание - привести "Пилар" в
точку с заданными координатами и состязаться в
стрельбе с тремя людьми, которые пили с самого утра. А может, меня попросту
обуяла мания преследования.
Хемингуэй спрятал винтовку в чехол и положил ее у стойки штурвала. Он
указал в сторону берега.
- Я знаю там уютную маленькую пещеру. Давай подойдем к ней, пообедаем и
вернемся в Кохимар, пока буря не разыгралась
всерьез.
Он задал курс, и я повернул нос яхты к берегу. "Пилар" была превосходным
судном, хотя, на мой вкус, ей не хватало
остойчивости и она реагировала на повороты руля с небольшим запозданием. Если
Хемингуэй хотел уклониться от встречи с
надвигающимся штормом, нам следовало повернуть назад, а не останавливаться на
обед. Но он не спросил моего мнения.
Теперь, когда волны били в корму, яхта пошла быстрее, и к тому времени,
когда мы бросили якорь в просторной пещере,
вновь ярко светило солнце, и никто даже не вспоминал о буре. Мы сели в тени
рулевой рубки и принялись за толстые сэндвичи
с остро приправленной жареной говядиной. Гест и Ибарлусия взяли к обеду еще по
банке холодного пива, а Фуэнтес сварил
густой черный кубинский кофе, и мы втроем с Хемингуэем выпили его из белых
щербатых кружек.
- Эрнесто, - заговорил Фуэнтес, вставая с поручня. - Посмотри вон туда, на
скалу у берега. Какая огромная!
До берега было более ста шагов, и только через секунду-другую я понял, что
он имел в виду.
- Грегорио, - сказал Хемингэуй, - принеси бинокль.
Мы вчетвером по очереди посмотрели в бинокль. Игуана действительно была
очень большая. Она грелась в лучах солнца на
черной скале, медленно моргая. Я увидел, как поблескивают перепонки на ее
глазах.
Хемингуэй взобрался по трапу, мы - вслед за ним. Он вынул "манлихер" из
чехла, обернул ремень вокруг левой руки, как
это принято в пехоте при стрельбе на средней дистанции, широко расставил ноги,
борясь с легкой качкой, и крепко упер
приклад в плечо.
- Лукас, - распорядился он, - следи за тем, куда я попаду.
Я кивнул и навел бинокль на игуану. Рявкнул выстрел.
- Низко, - сказал я. - Игуана даже не шелохнулась.
Вторая пуля прошла выше. На третьем выстреле игуана словно взлетела в
воздух и исчезла за скалой. Ибарлусия и Гест
разразились торжествующими криками. Фуэнтес спросил:
- Это будет сумочка для мисс Марты?
- Si, дружище. Сумочка для Марты, - ответил Хемингуэй и первым спустился по
трапу на палубу.
- Жаль, что мы не взяли с собой "Крошку Кида", - сказал Гест, имея в виду
маленькую гребную шлюпку, которую
Хемингуэй оставил в порту, не желая тащить ее за собой.
Хемингуэй усмехнулся.
- Черт возьми, Волфер, здесь воды по колено. Или ты боишься акул? - Он
сбросил свитер и шорты, оставшись в изрядно
поношенных плавках. Его тело было очень темным и намного более мускулистым, чем
я думал. На его груди не было ни
одного седого волоска.
- Эрнесто, - заговорил Ибарлусия, на котором были только крохотные шорты.
Его тело тренированного атлета состояло из
одних гибких мышц. - Эрнесто, тебе ни к чему мокнуть. Я сплаваю к берегу и
прикончу рептилию, а ты тем временем
прикончишь свой обед. - Он взял винтовку.
Хемингуэй перепрыгнул через борт и протянул руку за винтовкой:
- Dame аса, cono que a los mios los mato yo!
Я задумался над тем, что он сказал - "Давай ее сюда, черт побери; я сам
буду стрелять!" - и впервые ощутил нечто вроде
родства душ с Эрнестом Хемингуэем.
Хемингуэй высоко поднял оружие над водой и поплыл к далекому берегу,
загребая левой рукой. Ибарлусия нырнул, не
подняв даже слабой ряби, и вскоре обогнал писателя. Я снял блузу и шорты,
сбросил туфли. Несмотря на приближающийся
шторм, воздух был горячим, и солнце обжигало меня.
- Я останусь на яхте с Грегорио, - сказал Гест.
Я неторопливо поплыл к берегу. Волнения в широкой пещере почти
...Закладка в соц.сетях
