Жанр: Триллер
Игуана
...е и в Азии никто это и не
собирает. У меня даже есть уникальные вещи, которых нет ни у кого.
- Например? - кокетливо положила ногу на ногу дама.
- Например, у меня есть чудная "мадонна" работы Мартинеса Монтаньеса,
слыхали про такого скульптора?
- К стыду своему, нет.
- Не страшно, - милостиво улыбнулся Федя, - его вообще мало знают, а у нас
в России думаю, его имя известно вообще 2-3 специалистам. Но моя гордость -
изумительная по мастерству и красоте работа "Петр Мученик" Хосе де Мора. Правда,
у статуи утрачена кисть левой руки. Но в остальном у вещи ХVП века сохранность
превосходная.
- Да вот, кстати, о вашей уязвимости. Можно ведь украсть ваши редкости?
- Какой-то у вас, милая дама, криминально настроенный ум... Почему
непременно украсть? Почему вас волнуют такие уголовные сюжеты?
- Не правда... - обаятельно рассмеялась дама. - Меня волнуют чисто
психологические сюжеты. Мне безумно интересно, раз уж меня свела судьба с вами в
этом закрытом элитном клубе, и не известно, сведет ли ещё раз, вы, говорят, в
отношениях с женщинами человек непредсказуемый и абсолютно независимый...
Федя довольно расхохотался. Ему нравился этот колкий разговор.
Он отхлебнул глоток кофе, сделал глубокую затяжку из коричневой сигареты,
милостиво улыбнулся даме, которая все больше нравилась ему, хотя он и знал, что
жен, дочерей банкиров в клубе "Голденринг" не бывает, - женщины здесь - это
очень, очень дорогие проститутки.
- Мне безумно интересно, - продолжала женщина, снова переменив ногу так,
что, как у Шэрон Стоун в "Основном инстинкте" стало видно, - под длинной юбкой с
глубоким разрезом ничего нет, - чем живет такой человек, как вы...
- Духовные, милочка, исключительно духовные интересы...
- И все-таки... Вы уязвимы, ведь как бы хорошо ни охранялась коллекция, её
можно выкрасть.
- И что дальше?
- Как бы ни было трудно вывезти такие крупные вещи из страны, это
возможно. И можно их продать на аукционах на Западе.
- Это исключено.
- Почему?
- Они включены во все каталоги. Ни один аукционный дом не рискнет брать
краденые вещи.
- Можно подделать документы на них.
- Тогда остаюсь я...
- Вас можно устранить...
- Опять Вы за свое... Как-то странно нацелились вы на мою гибель... А ведь мы
с вами ещё и близки не были. Может быть, после проведенной со мной ночи вам уже
не захочется меня убивать...
- Мне вообще не хочется вас убивать. Я, как вы сами выражаетесь, просто
моделирую ситуацию.
- Нет, украсть мою коллекцию невозможно. Несколько систем защиты. Вывезти
крупные скульптуры из страны - безумно сложно. И, наконец, их некуда деть там,
на западе. Никто не решится их купить.
- Есть ведь некие коллекционеры, которые никому не показывают свои
коллекции, не выпускают каталогов своих собраний, не публикуют слайды своих
экспонатов. Как тут?
- Да... Такое возможно. Чисто теоретически. Но мне уже не интересен этот
разговор. Давайте лучше поговорим о сонетах. Кого вы предпочитаете, Данте или
Шекспира? Сонеты у обоих глубоки и безупречны.
- Я предпочитаю немецкого поэта конца XIX века Георга Шоймера. Все сонеты
о любви, причем, судя по всему, к одной и той женщине. Ее звали, как и меня,
Лаурой.
- Вы - Лариса?
- Да, я не корю вас, что мое имя вы спросили только сейчас. Да и то - не
столько спросили вы, сколько его произнесла я...
- А так ли уж важны наши с вами имена. Что же касается любви к одной и той
же женщине. То... Я, право, не обижайтесь за весь род женский, ещё не встречал
женщины, достойной такой любви.
- Хотите - поспорим на все ваше состояние, что я стану для вас последней
женщиной в Вашей жизни, - таинственно улыбнулась одними глазами очаровательная
собеседница.
- Я мог бы... Но не стану... Все банкиры люди суеверные, в том числе и бывшие.
Не пора ли нам подняться наверх? Теплый душ и ещё одна бутылка сухого
"шампанского", только уже в постель - как раз то, что может изящно увенчать нашу
столь причудливо протекавшую беседу.
- Я не прочь доказать вам, что только что сказанные мной слова не были
брошены на ветер.
Они поднялись наверх, душ занял у обоих секунды, минуты... Оба стремились,
казалось, оказаться в постели. И не для того, чтобы отхлебнуть глоток холодного
вина...
Их любовная схватка продолжалась минут тридцать-сорок. После этого Федор
был совершенно без сил, а вот его молодая любовница, казалось, могла бы этим
заниматься ещё и еще.
- Прости, - больше не в силах, - прошептал Федор.
- Давай я натру тебя китайскими благовониями. И ты сразу обретешь силы?
- Все мое тело в твоем распоряжении. Владей им, - сладко потянулся Федор и
закрыл глаза.
Он не видел, как молодая дама натянула на кисти рук тонкие хирургические
перчатки, пропитанные особым составом, и, взяв на руку немного вечернего крема,
стала втирать его в тело Федора.
Однако этот массаж не только не возбудил Федора, но погрузил его в нирвану
легкого сна. Перед глазами кружились кувшинки на глади пруда. Вокруг пруда
гуляли красивые девушки, в воздухе носились стрекозы, пахло медом и нектаром.
Девушка тем временем закончила массаж, сняла с себя осторожно перчатки,
сложила их в большой хрустальной пепельнице и подожгла золотой зажигалкой
"Ронсон". Перчатки вспыхнули коротким пламенем, и через секунду в пепельнице
оставалась лишь горсть тонкого пепла.
Девочка поднесла пепельницу к носу Федора так, чтобы в его ноздри
втянулось немного сизого дымка, источаемого пеплом. После чего спустила пепел в
унитаз, тщательно вымыла руки и протерла их жидкостью из зеленого флакона,
вынутого из сумочки. Затем, раскрыв сумочку, достала из неё мягкую, пластичную
массу и аккуратно сняла отпечатки со всех пальцев банкира, старательно стерла с
пальцев следы вещества. Приподняв веки Феди-банкира, она сканировала роговицу
его глаз вмонтированным в гильзу губной помады приборчиком. Проверила, хорошо ли
записался его голос на магнитофон, размещенный в пудренице. Потом она спокойно
оделась и спустилась на первый этаж в ресторан, не забыв повесить на ручку двери
номера, в котором оставался спать Федя, табличку: "Просьба не беспокоить".
Девушка посидела ещё немного в холле ресторана, выпила заботливо поданную
ей чашечку кофе, выкурила сигарету и, накинув на плечи легкий, почти невесомый
плащик, вышла из здания клуба.
Машина её уже ждала. Охранник открыл дверцу. Она села на заднее сиденье
черно-сизого "Мерседеса-6ОО" и приказала:
- Домой.
По дороге она набрала на сотовом телефоне нужный номер:
- Аллё, Соня? Это Регина. У нас все хорошо. Можно начинать процедуры.
Сонька-подлиза, а именно из её бригады была Регина, выполнившая только что
"особое задание", набрала телефон Марфы.
- Это я. Операция прошла хорошо. Можно начинать процедуры?
- Да. Только предельно осторожно. А что больной, которому сделали
операцию?
- К сожалению, как мы и предполагали, болезнь запущена. До утра не
доживет. Инфаркт неизбежен.
- Но именно к утру? Я не ошиблась - тут ведь важно ещё и время.
- Да, все учли. В десять утра будет "обход". Он, увы, умрет, минут за
пятнадцать до обхода. Мы сделали все, что могли.
Марфа-посадница тут же перезвонила. Ей ответил старушечий дребезжащий
голос:
- Что у тебя?
- Ключ, "глазки", - "пальчики".
- А "мадонна"?
- Не тяни - на труп слетятся мухи.
- За "мадонной" уже выехали мои люди.
- А "массажистку" убери.
- Само собой. Только вначале она ещё одного "жмура" сделает из "волка".
- Он тебе мешает?
- Он НАМ мешает...
- Хорошо. А "мадонну" поспеши на "ранчо" переправить. "Папа" нервничает.
"Смерть укрылась за "Б-6"
А в это время в больницах Москвы уже начали пропускать родственников и
друзей к больным, проходящим стационарное лечение. Час был ранний, но так
хочется с утра пораньше порадовать близкого человека домашними пирожками,
вареной курицей, купленными в коммерческом киоске соками с просроченными сроками
годности, а то и чаркой "Смирновской", предусмотрительно перелитой в бутылку из
под минеральной воды.
Времена советского формализма давно отошли в прошлое. Слава Богу, в
демократической стране живем. И если в больнице нет карантина по гриппу или
гепатиту, то любой посетитель, иногда продемонстрировав содержимое сумки,
дескать, ничего запрещенного нет, а иногда и не делая этого, накинув выданный
серо-белый халат с плохо отстиранными следами жизнедеятельности нескольких
поколений больных, а порой и не делая этого, натянув на ноги предусмотрительно
взятые из дома тапки, а порой и не соблюдая это гигиеническое правило, - так
вот, любой посетитель, не предъявляя никаких документов, мог запросто проникнуть
в святая святых российского здравоохранения.
Что и сделали четыре молодые дамы, одновременно в час для посетителей
вошедшие в четыре известные клиники. Институт имени Красникова в Кардиоцентре, в
Центр имени Букулева, в "инфарктное отделение "больницы № 84 и Центр хирургии
глаза знаменитого Федотова. Охране они говорили одно: "Мы к Ивановой." А
Ивановых у нас в стране много...
Они были примерно одного возраста, эти четыре молодые женщины. Все
крепенькие, спортивные, даже симпатичные. Единственное, что немного портило их
внешний вид, это застывшее выражение лица и мертвые, равнодушные глаза. В
больницах редко бывают такие глаза.
В больницах в глазах либо страдание, либо сочувствие, либо
профессиональный интерес.
У четырех женщин, вошедших в этот ранний час в четыре клиники, ничего
такого в глазах не было.
Они четко (если бы кто-то мог видеть их одновременно, поразился бы, -
действовали четыре женщины в разных концах Москвы почти синхронно) следовали,
казалось, каким-то рассчитанным по времени инструкциям. Прошли мимо гардеробщиц,
мимо дежурных сестер на вахте, поднялись на лифтах на нужные им этажи, прошли по
коридору, и, проходя мимо поста дежурной сестры, положили на столик по голубой
крупной таблетке, небрежно и незаметно.
Сестры в это время мерили давление гипертоникам, раскладывали по
пластмассовым коробочкам лекарства, что-то свое, сокровенное вписывали в журналы
выдачи лекарств, переставляли канцелярские принадлежности, словом, были заняты
своей обычной работой.
Небрежно уронив такую таблетку возле двери процедурной, все четыре девушки
синхронно чуть подтолкнули таблетки под дверь. И прошли дальше по коридору,
словно бы спеша навестить и порадовать домашней стряпней близких им людей.
На самом деле, как вы, наверное, уже догадались, близких людей у них в
этой больнице не было. И радовать они никого не собирались.
Другие у них совсем задачи были.
Дойдя до конца коридора и на секунду замешкавшись перед тем, как войти в
последнюю по коридору палату, все - четыре девушки обернулись.
Таблетки, выделив невидимый, без запаха усыпляющий газ, уже выполнили свою
задачу.
Сестры на вахте, оказавшиеся рядом с ними больные, а, следовательно, как
легко можно было предположить, и процедурные сестры и их пациенты, крепко спали...
Все четыре девушки в четырех крупных медицинских центрах, достаточно
далеко друг от друга расположенных, действовали и в этой, штатной для них
ситуации, совершенно синхронно.
Они вернулись. Открыли двери процедурных и, приложив к носу (не едать же,
пока газ совсем рассосется) платок, пропитанный контрсоставом, вошли.
Перед ними открылась одинаковая картина: спящая сестра, с наполненным
лекарством шприцем и застывший перед ней либо со спущенными штанами и обнаженной
ягодицей, либо сидящий (ая) перед ней с закатанным для внутривенной инъекции
рукавом на правой или левой руке пациент (ка).
У каждой из девиц ушли секунды, чтобы произвести несложную манипуляцию.
Они подошли к стеклянному шкафу с лекарствами, уже предусмотрительно
открытому процедурной сестрой, поискали глазами, чтобы даже и в перчатке рукой
лишнего по шкафу не елозить (был "цинк", что ментовские медики исхитрились
угадывать "пальчики" по следам, оставленным даже в перчатках, может, врали, а
может, правда, от ментов всякой гадости ждать можно), нужную коробочку.
На большинстве коробок с ампулами для инъекций было рукой процедурной
сестры авторучкой написано имя и фамилия пациента, за свои деньги купившего это
лекарство и притащившего его сюда для лечения. Бесплатно выдавали только валидол
и пурген. Остальное надо было покупать самому и сдавать старшей сестре, а уж
потом лечащий врач расписывал сестрам на вахте, что кому и поскольку выдавать.
Конечно, демократия - это хорошо, но и каких-то забытых завоеваний социализма
немного жалко. Если лекарства раньше не было, так и не было. А если были, то
бесплатно...
Заменить одну ампулу на другую - дело нехитрое. На это всего секунду
нужно. В одном случае заменили ампулу инсулина, во втором - церебрализина, в
третьем "эссенциале" а в четвертом и вовсе витамин "Б-6". Причем все было ранее
предусмотрено и ампулы, занявшие место тех, что полеживали в коробках в ожидании
"своих" пациентов, были как близнецы-братья похожи на те, что покинули коробки и
заняли место в карманах девиц с холодными глазами.
Совершив секундную манипуляцию, девицы вышли из процедурных и, дойдя без
приключений до лифтов, обернулись, как по команде, одновременно.
Все путем. Действие газа, не оставив заметных следов ни на лицах, ни в
памяти, прошло. Процедурные - в закрытых кабинетах довели, должно быть, свои
дела до логического конца, вкатив в мраморную задницу пациента или в
изхристанную частыми заборами крови и вливаниями вену очередные кубики крайне
нужного (или совсем не обязательного) лекарства. Вахтенные сестры закончили
мерить давление экзальтированным бабулькам или вялым толстопузым мужичонкам
старше 50-ти, все вернулось на круги своя и никто не успел ничего странного
заметить.
Девицы конечно могли бы подождать окончательного выполнения задания. Но
это уже был ненужный риск.
Тем более, что накладок за три года работы лаборатории ядов системы Игуаны
ещё не было.
Девицы спустились на лифтах вниз, прошли долгими коридорами в которых
можно было бы круто снимать американизированные триллёры, до вестибюля, где
небрежно кивнув гардеробщицам, покинули холодные по сути, хотя и теплые
фактически громады зданий известных медицинских научных центров.
Дальнейшее проходило уже без них.
В четырех крупных клиниках, когда процедуры уже заканчивались и
большинство пациентов получили свои законные порции выписанных им и принесенных
с собой в больницу лекарств, из четырех коммерческих палат вышли четыре дамы лет
40-55. Возраст их действительно колебался в таком широком коридоре, однако ж
выглядели они как сверстницы и были даже чем-то похожи. Полные, с тяжелыми
"фартуками" - спереди - то есть округлыми животами и лежащими вяло (без
бюстгальтеров, естественно, - в больнице, чай, а не на переговорах) поверх
животов отвисшими грудями, они были одеты в одинаковые адидасовские, не
пропускавшие воздуха спортивные костюмы, новые, "небеганные" кроссовки, на шеях
у них были толстые золотые цепи, а пальцы рук были унизаны крупными перстнями с
настоящими камнями - брильянтами, рубинами, сапфирами. Уши были увенчаны
непременными сережками "в ансамбль" с перстнями - то есть золото и
соответствующие камни.
У них даже походки были похожие. Почти как женские, но в то же время и
мужские. Такие походки со временем образуются и у мужчин, и у женщин, если они
облечены властью, возвышающей их над другими. Не важно, что дало эту власть -
чиновничья должность, или большие деньги...
За каждой дамой шел личный телохранитель, проводивший свою смену по
большей части в темном тамбуре у палаты, и строго сопровождавший хозяйку на все
процедуры вплоть до массажа.
Охранники, тяжело ступая и не обращая внимания на других пациентов,
случайно застигнутых в процедурной в момент натягивания на плоскую грудь
фланелевой нижней рубашки, важно вошли в процедурные и встали в дверных проемах,
облокотившись о дверь и не отворачивая пустых бычьих глаз даже во время введения
инъекций своим работодательницам.
Сестры медленно набрали лекарства в шприцы, почти одновременно в четырех
процедурных ввели живительную влагу в вены или дряблые задницы пациенток...
Смерть дам, была мгновенной.
А вывод патологоанатомов после вскрытия - однозначным: инфаркт.
Врачи разводили руками и ничего не понимали.
Ведь при поступлении эти пациентки были практически здоровы...
Ожерелье Софьи Палеолог. Панагия с Иоанном Крестителем.
Ноябрьский морозный холодок пронизывал тело насквозь. Ни меха, ни плотные
заморские шерстяные ткани не спасали от холода.
Иван Васильевич ежился, дергал нервно плечом, дул жарким дыханием на
пальцы, - пальцы не слушались. Да на что пальцы, коли приказ и устно отдать
можно, а саблю руке держать час не пришел.
- Отходим, - выдохнул великий князь сквозь заиндевевшие усы.
Это летом на Угре стояти - не в горесть. А в глубоком снегу если битва
зачнется, - коротконогие, мохнатые татарские лошаденки, пожалуй что,
посноровистее крутозадых мощных лошадей русских богатырей будут. А стрела - она
и есть стрела, найдет тебя и в безлистной чащобе лесной, и в открытом поле.
- Большие они мастаки, татары эти, стрелы пускать, - словно ловя мысли
великого князя подольстил боярин, с трудом вытягивая руку без рукавицы из под
тяжелого сборенного рукава и пытаясь подсадить великого князя в седло.
Да Иван Васильевич и сам уж в седло взлетел, - и рука верна, и ноги ещё
крепкие, как и положено молодому супругу.
Запахнул колени тяжелыми полами богатой шубы. - Можно бы и в санях ехать,
- подумал мельком, - да захотелось удаль свою мужскую в быстром галопе
опробовать. О великой княгине Софье думал с лаской.
- Уходим к Боровску! - приказал.
- На Москву? - переспросил боярин.
- Не на Москву. К Москве. Под Боровском позиция супротив татарина
сподручнее - да проследи, - приказал, - чтоб скрыто войска с позиции снялись. Не
дай Бог, татары заметят раньше времени, вдогонку бросятся, в глубоком снегу
посекут нашу конницу: оборачиваться да обороняться от наседающего на пятки
противника, все равно что ждать да догонять того, кто уже ушел. Момент, время
поймать надо. Уходим, - махнул рукой великий князь.
Татары поутру, конечно же, сразу заметили, что по ту сторону Угры не
видать русских полков.
Да поздно, давно уж осел в сугробах снежок, что сбили с инистых березок
уходящие затемно русские войска.
Тихо... Воронье на старом дубе каркает. Снег под лучами утреннего солнца
искрится. Дымком пахнет. Но старым, загасили костры русские. Ушли.
В кибитке у Ахмат-царя совет: догонять русские полки, - нарваться на
хитроумные засады под Москвой; не лучше ли, коли ордынцы и так в снегу да на
морозе застоялись, разбить несколько городов литовцев?
С богатой добычей возвращались воины Ахмата из литовских земель. А где
богатства, там и тать в ночи не спит. Устал от русской зимы Ахмат.
Приказал на юг с награбленным двигаться. У Азова передовой его отряд улан
лагерь разбил, туда и вся рать подошла.
Не успели воины Ахмата отоспаться, отъесться, как налетели на ставку
Ахмата конники Щибанской и Ногайской орд. Ни злобы, ни ненависти, ни
политического расчета, - один воровской расклад.
Грабь награбленное.
Заиндевели ноздри у коней, инеем покрылись от жаркого дыхания края
пушистых татарских малахаев; татарин готовился татарина резать.
Из тумана - вначале молча, а чем ближе ставка Ахмата, - тем громче с
гиканьем и посвистами ворвались воины мурзы Ямгурчея в ставку Ахмата.
В общей суматохе зарубили кривой саблей и последнего царя Ордынского.
Иван о том узнал от лазутчика одним из первых.
- Добрая весть! - усмехнулся он в бороду. - И воинов своих сберег, и татар
на татар навел, царя Ордынского извел. Теперь можно и о молодой жене подумать.
Победителем встречали Ивана III в Москве. Колокола перекликались,
переливались звоном по златоглавой. Иван Васильевич прятал довольную улыбку в
усах, высматривал, где Софья.
В греческом царском наряде рванулась к нему, припала теплым боком к
стременам, украшенным драгоценными камнями, выглядывала - есть ли на груди
великого князя "оберег", да шуба запахнута у шеи, не видать. Прижалась щекой к
жесткой (от крохотных сосулек на потном брюхе боевого коня) шкуре, глянула снизу
с любовью. Народ плакал, узнав, что разбиты татары. Софья плакала, видя супруга
своего живым и невредимым. Посмеивался в бороду Иван Васильевич.
- Пусть народ думает, что побил врага. Пусть жена думает, что "оберег" её
спас в бою. Он то знает, у умной жены умный муж и сам не промах. Если кто из
бояр его медлительным да мягким посчитает, пусть до поры так думает... Если жена
полагает, что может руководить им, - что ж, и её заблуждения он не будет
рассеивать. Главное, он сам знает про себя: мягок характером, да упрям. Все
равно чего хочет, добьется, что задумает, - осуществит. А что люди о том
судачат, - это пустое. Не царское дело - окрест оглядываться, что о нем говорят.
Говорили разное. Но больше - хорошее. За победу над татарами и жену
заморскую простили ему московитки. Конечно, лучше бы на своей, на боярской дочке
женился. Ну, да у князей свой расчет. Победителей-то не судят. Да и пригожа
греческая царевна, пригожа. Ишь как к князю-то ластится.
Большой пир закатил великий князь в Столовой избе.
...Уже за чашей фряжского вина вспомнил Иван Васильевич наставление старца
Филофея: "Утешай тех, кто плачет день и ночь, давай помощь тем, кто вопиет о
помощи, всех, кто обижен, избавляй от обид, и будет твое царство справедливым, а
стало быть - вечным".
Глянул ласково великий князь на жену, - глаза её светились радостью и
надеждой. Чего ждала Софья? Минуты, когда останется с Иваном Васильевичем
наедине в опочивальне.
"...всех, кто обижен, избавляй от обид". Одна Софья осталась обиженной.
Всех, кто в поход с ним ходил, кто Москву без него отстраивал, кто пир готовил,
- наградил. Время и ей награду дать.
...В опочивальне спросил кратко:
- Проси награды, что так встретила, так радовалась мне.
- Можно ль за то награду просить?
- Всякий добрый поступок награды просит.
- Коль поступок просит, награди, я сама у тебя ничего, кроме любви, не
прошу, великий князь.
Царь покопался за пазухой, вынул на свет лучинный блесткую вещицу.
- Ой, что это? - спросила Софья, хотя сразу и разглядела: часть оклада
богатого от иконы, словно украшения с Богоматери кто сорвал.
- У татар мои конники отбили. Видно, разорили храм божий, сорвали золотые
оклады с икон. Эта - работы дивной, глянь, - четыре золотые пластины, одна как
бармы на плечах Богоматери, а три от неё на груди ей спускались. А теперь, что
ж... Оклад не восстановишь.
Пусть будут украшением персей царицы московской.
- Княгини...
- Царицы... Царя ордынского кончен век. Царь теперь один, Московский. И ты -
царица Московская. И почести тебе - царские.
На каждой из золотых пластин играли под искрами лучины глубоким светом
крупные изумруды, огромные синие сапфиры, большие, персидской свободной огранки
турмалины, рубины были мелкие, но яркие, а жемчуг и крупнозернист, и отсвету
нежного.
- Отдашь Федосу, пусть ожерелье для тебя сделает.
...Через час на обнаженных телах царя и царицы в душной опочивальне только и
было что, так панагия с Иоанном Крестителем на груди Иоанна Третьего да небрежно
положенное между двух высоких холмов царициных грудей золотые пластины, некогда
украшавшие оплечье Богоматери.
Был ли в том грех какой перед Богом? Богу - Богово, Кесарю - кесарево.
Однако ж оба греха не увидели. Ибо руками человеческими сделано было.
Пусть человеку и послужит. Да не простому человеку. Царице.
Так рассуждал во сне Иван Васильевич.
А и у Софьи-гречанки свой расчет.
Она тоже панагию с Иоанном дала великому князю как "оберег". Пусть и ей
ожерелье из золотых пластин с турмалинами и сапфирами "оберегом" будет служить.
А будут живы и здоровы царь да царица, значит, и Великое княжество
Московское, Царство русськое стояти будет.
Так-то...
Недаром Иван Васильевич приказал снести вокруг Кремля все строения, чтобы
ничто не мешало красоту Кремля видеть со всех сторон.
Так и вокруг Софьи, что бы ни одели её придворные бабы, боярышни, какие бы
жемчуга да яхонты, - она, как Кремль на Москве, с новым своим ожерельем будет
красоваться - краше всех.
Последней мыслью Ивана Васильевича, уж когда почти заснул, было:
- Да она и так - мудрее и краше всех. Если женщина люба, так и не столь
важно, царица она, или простолюдинка, дочь великого деспота, или воеводы
российского. Хотя, что ни говори, хорошо, что Софья-византийская наследница, -
быть третьему Риму на Москве...
Последняя же мысль Софии-гречанки была о другом. Скрытная была Софья
Палеолог. И никто так и не узнал, о чем думала она в ту ночь. Одно точно
известно, - улыбка блуждала на её красивых губах: похоже, ожерелье и впрямь
покой в душу приносит.
Каждому свой оберег. И лучше всего, если он с именем связан. У Ивана
Васильевича - панагия с Иоанном. У Софьи... "Надо будет на оборотной стороне
золотой несущей пластины ожерелья свой знак поставить..." - подумала царица.
Каждому свой оберег. И лучше всего, если он с именем связан. У Ивана
Васильевича - панагия с Иоанном. У Софьи... "Надо будет на оборотной стороне
золотой несущей пластины ожерелья свой знак поставить..." - подумала царица.
Дело об убийстве коллекционера Валдиса Кирша
Юноша в джинсовом костюме вначале услышал, как в тишине квартиры довольно
громко кто-то хрипло откашлялся, давясь густой мокротой старого курильщика, и
долго отплевывался. Он прислушался, звуки шли из туалетной комнаты в другом
конце квартиры. Еше кашель, звук спускаемой воды. И снова тишина.
Часы, прежде чем пробить положенное им время, тоже словно бы откашлялись.
Юноша перевел глаза на стену. Часы висели между двумя портретами. Слева висел
портрет карлицы в костюме, богато отделанными драгоценными камнями, золотым
шитьем, с широким кружевным воротником. Под ней латинскими буквами было написано
"Blaned dela Cezda". Под вторым портретом, изображавшим лобастого карлика в
костюме рыцаря, было также латинскими буквами написано:"Cazlos de la Cezda ".
Юношу в джинсовом костюме прошиб хол
...Поділитися у соцмережах
