Жанр: Триллер
Игуана
... согласился Володя. С тех пор, как он стал прилично
зарабатывать на ремонте не государственных, а частных магазинных холодильников,
солидности у него прибавилось. - Только ты извини, я схожу кое-куда. А то пока
матч шел, пиво пил, а отлучиться боялся, - такой мяч, ну, что ты... Полная заруба,
понял...
- Погоди, погоди, я вначале тебе все объясню, а уж потом ты пойдешь коекуда...
- Не, братан, вначале я туда схожу а потом ты объяснишь как у нас армии
говорили полный "х.. . вода...".
И он стремглав кинулся в туалет, Иван Иванович не успел его удержать.
Иван Иванович на секунду притих, прислушался. Он ожидал смеха, крика
ужаса, короткого, но выразительного мнения о себе, высказанного на основе
нетрадиционных фольклорных выражений.
Но услышал лишь тупой стук.
Когда он выглянул из спальни в узкий коридорчик, куда выходила и дверь из
туалета, представшая перед ним картина могла бы потрясти и менее чувствительное
сердце.
На полу с закрытыми глазами, судя по всему, без сознания, но с
расстегнутой ширинкой, лежал сосед Володя, на нем, доверчиво положив мертвое
лицо на его причинное место, лежала усопшая теща.
И была в коридоре гробовая тишина, словно умер кто...
"Дело об убийстве коллекционера Валдиса Кирша"
Вот бывает такое - никак нельзя разговаривать с попутчиками в электричке,
в пассажирами на твоей конечной станции, чтоб не засветиться, не запомниться... А
тебя так и тянет на разговор. Такое бывает, когда примешь на грудь три-четыре
стаканчика портвешка... Недаром это боевое вино советского пролетариата звали
ласково - "бормотуха".
Но перед заданием ни один настоящий профессионал не будет пить. Слишком
велика ответственность. Слишком большие деньги платят профи. Слишком сурово
наказание, если задание завалишь.
Да и не пьет никто из серьезных профи сегодня бормотуху. Заработки - какие
и не снились лет десять назад. Так что - лучшие коньяки, сухое "Шампанское" -
"Брют", вино "Поцелуй любимой женщины" из нежных сортов южно-германского
винограда. А вы говорите - бормотуха. А то, что говорить хочется, - это от
эйфории.
Профи тоже разные бывают, - у кого-то в день акции наоборот - полное
спокойствие, холодная. кровь и тяжелая поступь. А у другого - легкий мандражь,
желание поговорить, излишняя торопливость в движениях.
Но все это, - пока не начнешь действовать: тут у всех одинаково работают
голова, ноги-руки. Профессионал, он и в Африке профессионал.
Да и с кем тут, в Нижнеивантеевке, говорить? Электричка последняя,
пассажиров почти нет, так, пара усталых мужиков, возвращающихся из Москвы домой
после вечерней работы. Усталых и, судя по всему, бедных. Никто их спящих грабить
не будет, вот они и дремлют. Что у них в карманах вьетнамских невзрачных
курточек взять? Полупустой коробок спичек и смятую пачку сигарет без фильтра
"Астра"? Кому они нужны?
Старухи с пенсией за пазухой и молодые девушки с манящими голыми коленками
в это время уже не ездят.
То ли юноша, то ли девушка в джинсовом костюме, кроссовках, с короткой
стрижкой и спокойными глазами, чуть прикрытыми тяжелыми веками, обвел
равнодушным взглядом вагон электрички "Москва-Новоивантеевка", и остановил его
на парне в черных брюках-слаксах и белой рубашке, не смотря на жаркую июльскую
погоду, с длинными рукавами. Парень дремал, нервно подергиваясь красивым лицом.
Юноша в джинсовом костюме (тоже, если быть справедливыми, куртка была лишней,
днем в Москве стояла жара под 30 градусов, но и к вечеру было 21-22) сразу по
неуловимым чертам и приметам определил: либо на игле парнишка, либо уже принял
свои "колеса".
Он встал, потянулся, - дорога от Москвы до Ново-Ивантеевки занимала около
полутора часов, и ступая легко, чуть выворачивая, как балетные ноги, направился
к дремавшему в противоположном углу вагона парню. Подойдя, небрежно потрепал его
по щеке.
- Приехали, братан.
Легкое прикосновение не возымело действия. Пришлось тормошить, трясти,
даже пару раз жестко похлопать по щекам.
- Приехали?
- Приехали. Если не проехали. Ну, да теперь один хрен. Если тебе надо было
выйти в Сократово, то туда сегодня уже не попадешь. Последняя электричка на
Москву прошла пару минут назад. Придется тебе ночевать на платформе. Так что
тебе надо-то? Сократово? Или ты местный, ивантеевский?
- В Сократово...
- Вот видишь, - десять минут лишних проспал, потерял ночь. А может, и что
поважнее, - таинственно пробормотал юноша в джинсовом костюмчике. - А то может,
у меня переночуешь?
- А ты приставать не будешь?
- В смысле?
- Ты не голубой?
- А что, похож...?
- Похож...
- Ну, извини. Это у меня лицо такое. А так-то я не по этой части.
- Это хорошо...
- А что, к тебе часто голубые пристают...?
- Бывает...
- Почему?
- Так я ширяюсь... А многие считают, если ширяешься, так ты голубой. Ну, и
потом... Конечно, если дозы долго достать не можешь, такая ломка, что и задок
подставишь, лишь бы ширнуться дали. Но я не такой. Я терплю. Да и удается пока
добывать "бабки" на дозу.
- Чем же ты так хорошо зарабатываешь?
- В основном этим и зарабатываю.
- Не понял?
- Ну, возьму спичечный коробок на Киевском рынке, поеду к МГУ на Ленинские
горы, к 34-му ПТУ, или ещё куда, адресов у меня много, продам шесть "парчушек" -
седьмая моя.
- Ловок...
- А то...
- Ментам не примелькался?
- Один раз взяли, даже "пальчики" срисовали, адрес записали, проверили. Но
взяли меня "чистым", когда я все успел сбагрить, а свою дозу спрятал. Мы всегда
так делаем. Вот ментов и обводим вокруг пальца. У них на меня серьезные вроде
были наводки, а взять с меня нечего. Кроме "пальчиков" теперь если попадусь с
товаром, - сразу по полному курсу пропишут.
- А сейчас-то чего дрожишь? Дозу принял?
- Принял. А все равно холодно.
- Так жара на улице.
- А внутри холодно.
- Вот и выходит, никак тебе на платформе ночевать нельзя. Пошли ко мне.
Переночуешь, и завтра - домой. Обещаю, братан, точно не буду приставать по
другой я части. Уж ты поверь. Если и обману, так в чем другом.
Парень в черных слаксах и белой рубашке с длинными рукавами согласился.
Они посидели несколько минут на скамейке, не уходя с пустой платформы. Покурили.
Поговорили за жизнь. У парня в слаксах был тонкий девичий с хрипотцей голос, а у
парня в джинсовом костюме - низкий, приятный баритон. Поговорили об армии, в
которой оба не служили, о спорте, которым оба не занимались, и о музыкальной
группе "Питон-Джоунз", музыкой которой оба увлекались.
И пошли.
- Далеко идти-то?
- А что, спешишь?
- Устал просто. Попить бы, хоть бы воды из под крана, и - спать.
- Ну, то, что скоро отоспишься за всю твою короткую жизнь, это я тебе
обещаю, - заметил с невнятным смешком юноша в джинсовом костюме. - Вот мы и
пришли.
Действительно, до улицы космонавта Андриана Николаева от станции хода было
минут пятнадцать.
Тяжелая стальная дверь надежно защищала жильцов дома от непрошеных гостей.
- Код-то не забыл? - спросил устало улыбаясь юноша в черных слаксах.
- Как можно? Он у меня вот тут, на стене записан. А то один раз
действительно было так, по пьянке приехал поздно - ночью из Москвы, а код - как
вышибло из головы. Ну и...
- Что, не пустили родные?
- А нет у меня никого. Сирота я. Один живу. А уж соседей не расколешь.
Закроются на ночь, как партизаны, и ни звука. А будешь звонить в другие
квартиры, стучать, кричать - ментов вызовут, и придется в КПЗ ночевать. А там
клопы и тараканы, терпеть ненавижу. Ты иди-ка сюда, не боись, тут первый этаж
высокий, окна-форточки закрыты, не услышат соседи, глянь, где у меня код
записан.
Юноша в черных слаксах подошел к стене дома, под окнами первого этажа,
метрах в двух от подъезда, наклонился, чтобы прочитать цифры кода на стене между
словами "Спартак-чемпион" и "Нюрка из 6 квартиры - давалка".
Наклониться-то он наклонился. А вот выпрямиться после этого ему было не
суждено.
Пока он всматривался, послушный приглашению, в цифры кода на стене, юноша
в джинсовом костюме вытянул из больших командирских часов тонкую проволочку с
кольцом на конце, накинул её на шею парню, и, туго затянув петлю, свел руки так,
что жертва его едва успела дернуть ногами в напрасном стремлении убежать,
спастись, тщетно пытаясь ухватить стальную петлю на шее и освободить мучительно
стянутое горло. Агония была секундной. Парень в джинсовом костюмчике знал свое
дело.
Освободив стальную петлю, он свободно опустил тросик с кольцом на траву,
нажал кнопку на свокх "командирских", и тросик весь ушел в часы, оставив снаружи
лишь небольшое, так, чтоб палец входил, колечко.
После этого он обмотал шею юноши в слаксах вынутым из кармана куртки (не
для того ли и нужна была ему куртка в эту теплую июльскую ночь, что служила
надежным вместилищем для множества необходимых вещей) тонким альпинистским
тросом, привязал к концу железный болт, и размахнувшись, забросил болт с
потянувшимся за ним тросом на ветку дерева, качавшуюся в метре от окна второго
этажа. Закончив эти странные для непосвященного манипуляции, юноша набрал нужные
цифры на кодовом замке и, дождавшись, когда стальная дверь бесшумно отворится,
вошел в подъезд.
Поднявшись на второй этаж, он достал из верхнего кармана куртки отмычку,
и, после недолгих и коротких по амплитуде манипуляций с четырьмя замками на
стальной двери, нежно и бесшумно открыл её.
В квартире было тихо. Лишь старинные часы на стене мелодично тикали,
вызывая ассоциации с какой-то сладкой и незнакомой музыкой. Согласно наколке на
наводку, хозяев в эту ночь дома не "должно" было быть...
Эскориал в Техасе. "Любопытные умирают первыми"
Роберт Локк вжался в нишу. Если не проходить мимо, вплотную, его трудно
было заметить с других точек в патио, ни со стороны центральной статуи, ни со
стороны овальных бассейнов.
Он скорчился в прохладной тени. По его сухой загорелой щеке (он не потел
даже в изнурительную для многих техасскую жару) скользила слеза.
- Когда он плакал последний раз? Когда умер отец? Или когда скончалась его
мать? Или когда ему так и не дали найти в России его первую жену - прелестную
девочку с множеством тонких косичек... Вот она точно его любила... Искренне и нежно,
а главное - бескорыстно. Она ж не знала, что мальчишка-инженер из Америки - сын
и внук миллионеров. А вот то, что она сама дочь беков, наследница большого
состояния, обладательница уникальных золотых и серебряных украшений с редкими
индийскими и афганскими драгоценными камнями, - это она знала. И все-таки любила
его. Еще бы, он был первым её мужчиной...
Боль постепенно отпускала. Вначале руку, потом перестало колоть под
лопаткой. Только за грудиной оставалось жжение и тупая, душившая его боль.
- А был ли он первым мужчиной для Сабины? Казалось бы, его, столь опытного
в любовных делах 60-летнего человека, провести трудно. Раньше он был абсолютно
уверен, что чистая и непорочная студентка Массачусетского университета,
отделения истории искусства, была до встречи с ним девственницей. В этом она
призналась ему, когда он попытался в вечер знакомства на каком-то голливудском
кино-банкете уговорить её разделить с ним вначале вечер в его роскошной вилле
Беверли-Хиллз, а затем и его огромную и давно пустующую постель.
И он в это поверил.
И сделал ей предложение, когда увидел обнаженной.
В ту ночь она так и не отдалась ему. Но разожгла его страсть до состояния
адского кипения.
Они поженились. И венчались. И была первая брачная ночь. И было
сопротивление, и естественная преграда, и преодоление этой преграды, и
сдавленный крик боли, и приглушенный стон, и слезы, и чуткий сон с нервными
вскриками во сне, когда её прелестная головка лежала на его предплечье. Легкое,
детское, душистое дыхание горячило щеку, а нежный профиль своей беззащитностью
щемил сердце...
Щемило сердце...
Сердце поболело и прошло.
Когда он, держась за черное мраморное тело Сабины, наконец, поднялся все
ещё скрываемый краями ниши, и взглянул туда, в солнечное окно, образуемое на
мраморном полу возле правого овального бассейна, там уже никого не было. Может,
там вообще ничего не было?
Прячась в тени, образуемой колоннадой, переходя от одной ниши к другой, он
достиг правого - западного портика, откуда место, где резвились молодые
любовники минуту назад, просматривалось особенно хорошо.
Нет, увы, это было...
В метре от края бассейна, на белом мраморном полу, сиротливо лежал
коричневый черепаховый гребень с тремя средней величины брильянтами. Он привез
этот гребень из Перу. Ни у кого больше в Техасе он не видел таких гребней.
Это было...
Он прислушался к себе. Сердце уже не болело...
Да, так была ли она девственницей? Судя по сопротивлению, которое
встретило его копье в ту первую брачную ночь, по вскрику боли, по пятну крови,
которое он утром увидел на простыне, да...
Но ведь это был конец 70-х гг. медицина была на высоте. И девственную
плеву медики восстанавливали, и сымитировать потерю девственности не так уж
сложно.
Был ли этот юноша её давним любовником, с которым они предавались
преступной страсти в те дни, когда старина Локк мотался по миру, надзирая за
своей огромной империей? Или она соблазнила кого-то из слуг уже здесь, в
Эскориале? Все это не так сложно узнать... Правда, сама Сабина вряд ли будет
искренней в своем рассказе и объяснении случившегося, если ему, Роберту Локку,
пришла бы в старую его голову дурацкая идея порасспросить жену о её похождениях
в надежде на искренний и правдивый рассказ.
Он уже понял, что искренность, кротость, нежность, верность Сабины - не
более чем маска, притворство.
- Париж стоит мессы. Эскориал стоит даже еженощных минут, ну, пусть часов
отвращения - с ненавистным старым мужем...
Во сколько оценивается Эскориал?
Миллионов в 50? Или больше? Если считать мебель, статуи, украшения,
которые он дарил Сабине, наверное, значительно больше.
При разводе Эскориал останется Сабине. Конечно, он мог бы переписать
завещание. Но это скандал. А его репутация? Нет... переписывать завещание он не
будет.
И значит, мальчику, его любимому Хуану, придется забирать завещанную ему
коллекцию испанской живописи и "съезжать с квартиры"?
Конечно, он наймет лучших адвокатов. И суд присудит сына ему, Роберту
Локку. В крайнем варианте его адвокат надавит на Сабину, - в случае
сопротивления решению мужа она может остаться и без Эскориала.
Да... Эскориал никак не делится - ни на троих, ни на двоих...
Эскориал будет потерян для Хуана. Ибо старший Локк никогда не согласится,
чтобы при его жизни или после его смерти Хуан жил в одном дворце со своей
потаскухой матерью.
Он вышел из тенистого патио, обернулся, встретился с мертвыми, пустыми,
по. древнегреческим канонам, глазами статуи Сабины в центре патио...
Мертвые глаза... Мертвые глаза... Мертвым не нужны дворцы и драгоценности.
Мертвые не занимаются сексом с первым встречным... Мертвые не претендуют на
воспитание сыновей. Они вообще ни на что не претендуют. Человек умирает, и с ним
в иной мир уходят многие проблемы, которые его волновали при жизни. И раздражали
его близких. Мертвые сраму не имут...
Это, кажется, из Библии?
"Мертвые сраму не имут"... Умирает человек. А с ним умирает его позор.
А тот, кому суждено жить так с этим позором и живет... Диалектика... Приказать
убить Сабину... Это такой пустяк... Это так легко сделать, все продумав, все учтя,
обеспечив себе "железное алиби"...
А его срам куда деть? Его не закопаешь с Сабиной в могилу.
И долгие зимние вечера в тихом Эскориале ему будут слышаться неровное
дыхание любовников, резвящихся на прогретом солнцем мраморном полу патио, и
песня без слов Сабины, пережившей оргазм.
- Тебе было хорошо? - каждый раз спрашивал её Локк, закончив свои
изощренные и умелые ласки.
- О, да, ты был гениален и божественен. Как всегда. И мне было очень
хорошо.
И потом она засыпала, доверчиво уткнувшись сопящим носиком в его плечо, и
легкой ношей для его предплечья была её прелестная головка.
Он был уверен, что удовлетворял Сабину как мужчина. Но счастье,
наслаждение, восторг ей давал этот парень с черной, покрытой волосиками родинкой
под лопаткой.
Из его ниши волосики на родинке не были видны. Но он почему-то был уверен,
что видел и их. Столь велико было его желание убить и её, и его в ту минуту,
столь велика была его ненависть к ним...
Локк вышел из патио Сабины, прошел затемненной колоннадой первого этажа
дворца, по узкой лестничке поднялся на второй этаж центрального корпуса, прошел
по темному прохладному коридору, увешанному испанскими рыцарскими доспехами. В
полутьме таинственно поблескивали толедской сталью сабли и шпаги, кинжалы и
стилеты, а те, что были в ножнах, радовали глаз изысканной орнаментикой, сканью,
гравировкой.
Он на минуту остановился, подошел к стене, вынул из ножен широкий в лезвии
охотничий нож из Толедо, середины XIX века, стилизованный под век ХУП. Опустил
нож лезвием вниз. Клинок мягко и тускло сверкнул в полутьме коридора.
- Нет... Не дождетесь... - криво усмехнулся Локк. - Конечно, приятно видеть
мертвого, поверженного врага... И, наверное, алая кровь на белоснежном теле Сабины
будет выглядеть очень живописно... Но нет... Ни он сам, ни наемный убийца не
коснутся тел любовников... Да... - решился он, - они умрут. Но... Но... Словом, они
умрут, а он должен жить - во имя сына. И, хотя он виртуозно владел и шпагой, и
стилетом, он не будет их убивать. Не будет сражаться на дуэли, с этим плебеем. У
него кроме сильной руки есть ещё и сильная воля. И голова - достаточно мудрая,
чтобы выстроить хитроумный план мщения, и остаться в стороне.
У него слишком много дел, слишком много планов... Не говоря уж о воспитании
сына...
Планов, планов...
Проходя темным коридором, в котором на стенах висели второстепенные
картины его коллекции, как правило, ещё не отреставрированные, - принадлежавшие
кисти неизвестных художников испанской школы, он на минуту задержался перед
"Мадонной с младенцем" кисти, как предполагалось, неизвестного мастера круга
Франсиско Сурбарана.
- Вот, и эту картину надо бы отдать опытному реставратору. Есть у сией
доски своя - тайна.
Он на минуту закрыл глаза. А когда, как ему показалось, открыл, то вместо
затемненного коридора-галереи в техасском Эскориале увидел перед собой
обшарпанную стену с портретами Ленина и Троцкого, канцелярский стол и несколько
обшарпанных стульев, за столом сидел председатель Реввоенсовета Туркестана
бывший балтийский матрос Иван Защепин и, отставив в сторону мощную, покрытую
густым рыжим волосом кисть правой руки с зажатой между пальцами самокруткой и
огромным якорем во всю тыльную часть, обнажив ровные крупные зубы, весело
хохотал:
- Ну, ты даешь, товарищ, мать твою за ногу, инженер из дружественной нам
пролетарской Америки...
- А что? - обиделся Локк. Он уже хорошо говорил по-русски, хотя и с мягким
акцентом. Языки вообще легко давались Роберту - он свободно владел кроме родного
английского ещё испанским, итальянским и французским, а теперь вот, поработав
пару лет в Туркестане, ещё и русским.
- Да я не о том, о чем ты, - хохотал, немного глумясь над тупостью
американца, Иван Защепин.
- А я тебе говорю, товарищ Защепин, что ящик спирта за эту картину, -
хорошая цена...
Тут уж к смеху Ивана Защепина присоединились и другие члены Реввоенсовета
- товарищи Петр Слободяник, Самуил Шварц и Хабибулла Тайшиев. Впрочем, Хабибулла
смеялся за компанию, так как не понимал, о чем собственно, речь. Он вошел, когда
спор американского инженера с хлопкоочистительного комбината и председателя
Реввоенсовета уже был в разгаре. Но Хабибулла был человек умный, медресе
закончил, ему давно было ясно, что и русские, и американцы - люди в принципе
малоумные и поступки у них - труднообъяснимые. Пока они здесь - надо их терпеть.
А уйдут, и забудет Хабибулла и этого придурка Ивана Защепина и этого непонятного
Роберта Локка.
- Ну, ладно, не понял, - и ладно. Щас я тебе, инженер, все это дело
растолкую. Айрат, - крикнул он мальчику лет 16-ти заглянувшему в комнату, где
заседал Реввоенсовет Ходжента. - Неси из кладовой бабу.
- Какой баба, начальник? - переспросил Айрат.
- Бабу с мальцом, картину, что там - в углу валяется.
Через минуту Айрат внес в комнату большую картину, изображающую мадонну с
младенцем.
- Тут что до революции, в этом здании, было? - спросил Локк, внимательно
всматриваясь в аляповатую картину.
- Александровское юнкерское училище, что же еще, - ответил Айрат.
- Странно, как такая "картинка" могла висеть в юнкерском училище, -
подивился Роберт.
- Картина и не висел в училище... Тут, когда банда Курбан-курбаши в город
вошла, немного, так, мало-мало, дома русских дворян и купцов ходили, барахло
собирали, сюда в училище несли. Потом, когда красные конники к город подошли
курбаши самое ценное в хурджуны взял, и ушел в Афганистан. А кое-что осталось.
Хозяева приходил, что свое находил - брал. Эта картинка никто не брал. Может,
хозяин убит, может, в Россию от курбаши бежал, может в Афганистан от вас,
красных конников, уходил с курбаши... Кто теперь скажет? Ничья картина, я так
думаю.
Ну, ничьего в рабоче-крестьянской стране, где, понимаешь, справедливость и
правильная власть, нету... Ты понял, Айрат? Все теперь народное.
- И картинка с бабой?
- И картинка. Можем оставить у себя. Только вешать её негде. Рядом с
портретами товарищей Ленина и Троцкого - революционная сознательность не
позволяет. А в соседней комнате, где красные конники вашего племени отдыхают,
знание ситуации не дает. Меня как учил комиссар Поливин, - не обижай религиозные
чувства местного населения. А местное население по Корану, значится, не уважает,
когда живого человека на картине рисуют. Так, Айрат?
- Так, командир.
- Вот и выходит, что надо нам эту картину поменять.
- Как поменять? - удивился Айрат.
- А на ящик спирта для революционно сознательных бойцов. Вам, мусульманам,
обратно вино пить нельзя, так что - нам больше останется.
- А, нет, командир, Аллах вино запрещает пить... А про спирт Аллах ничего не
говорит.
- Ах-ха-ха... Молодец. Правильный ответ. Ну, что, братва, меняем бабу с
парнем на ящик спирта? Вот, инженер с хлопкоочистительного грозится, что сегодня
в вечеру и доставит.
Мнение Реввоенсовета было по этому вопросу единодушным... Так к Роберту
Локку попала "Мадонна с младенцем"...
Роберт постоял минуту-другую перед картиной.
- Нет, все-таки в ней что-то есть... - подумал он. - Конечно, она сплошь
записана новыми, грубыми красками, лишенными кракелюр, тех характерных трещинок,
которые появляются от старости на картинах древних мастеров, и по качеству
видимая живопись изобличает руку малограмотного художника. Нет, конечно, не
круга Сурбарана. Это вещь, написанная в лучшем случае в конце XIX в манере школы
Сурбарана. И только. Скорее всего, это грубая подделка, под старину и под
испанскую живопись. Все так...
Но вот этот кусочек пейзажа, который привлек меня и там, в комнате, где
собирался на заседания реввоенсовет в том далеком сером от пыли и потном от жары
городке Туркестана... Он и сейчас вселяет надежду... Это совсем иная живопись,
сделанная не просто умелой рукой, в благородной манере... И по времени этот кусок
написан гораздо раньше последующих записей... Тут нужно потрудиться опытному
реставратору... Я слышал от одной дамы, как-то приславшей мне залог под партию
"товара", что есть у неё в Москве изумительная дамочка - реставратор Божией
милостью... Кажется, с простой русской фамилией - Иванова. Надо будет пригласить
её на стажировку в местный колледж искусств, спонсируемый им, Робертом Локком, и
попросить поколдовать над картиной. И реставратор, говорили, чудный, и выйдет
дешевле...
Вглядываясь, чуть прищурясь, в светлое пятнышко на грубо написанной
картине, Локк усмехнулся своим мыслям:
- Мультимиллионер думает о том, как бы сэкономить на реставрации пару
тысяч долларов. Смешно... Хотя с другой стороны, если бы мультимиллионеры не были
бережливы, они бы не были мультимиллионерами.
К слову сказать, и то решение, которое он принял, корчась от сердечного
приступа в нише, возле бассейна, в десяти шагах от своей прелюбодействующей
жены, тоже было продиктовано бережливостью, уже вошедшей в его кровь...
Войдя в свой кабинет, он не сразу сел за стол а подойдя к бару, достал
пузатенький бокал, плеснул в него немного хорошего испанского "бренди", сделал
большой глоток, подержал жгучую жидкость во рту, - пока не ощутил, что
маслянистое, обжигающее, отдающее в нос от неба содержимое бокала не сделало
свое дело, - не сняло напряжение в каждой клеточке его большого жилистого тела,
и лишь после этого он сел в удобное эргономическое черное кресло и нажал кнопку
селекторной связи с его адвокатом Мишелем Ландрю, американцем французского
происхождения, человеком совершенно беспринципным, но преданным, каковой ему и
был нужен в качестве адвоката.
- О, здравствуйте, шеф... Когда Вы появились? Я не слышал вертолета...
- Здравствуйте, Майкл. Я появился только что. А вертолет у меня бесшумный.
- Какие будут указания? Если по нашему арбитражному спору с фирмой "Коупол
энд Донахью", то вопрос практически решен.
- А что с Донахью?
- Умер.
- Что так?
- Банальный сердечный приступ.
- Он был не прав. Сердце надо беречь... Это я по себе знаю. Вот и сегодня
оно у меня немного покалывало...
- Надеюсь, ничего серьезного?
- Ничего серьезного, Майкл, но и ничего оптимистичного. Здоровьем надо
заниматься не от случая к случаю, а постоянно.
- Вот это самое я и сказал мистеру Джону Коуполу.
- А он что?
- А он настолько был поражен тем, что я выиграл пари, что не спорил.
- Что за пари?
- Я утверждал, что мистер Донахью настолько не заботится о своем здоровье,
что может умереть в любую минуту, например, сегодня в шесть утра.
- И что же? Вы выиграли?
- В такого рода спорах я всегда выигрываю. Ваша школа.
- Не преувеличивайте...
- Нет, право, я многому у Вас научился, в том числе и предугадывать такого
рода события.
- И что Джон? Согласился на все наши условия и забрал свой иск?
- Вы как в воду глядели, хозяин
...Поділитися у соцмережах
