Жанр: Триллер
Игуана
...удет. И
помолиться ты не успеешь. Прощай.
...Когда дым рассеялся, стало ясно, что от старинной виллы не осталось
ничего. Как говорится, строение восстановлению не подлежит.
Приехавшие через десять минут на место трагедии сотрудники прокуратуры
города Никосия лишь в двадцати метрах от воронки нашли стеклышко -
предположительно, от очков Асмик, и ещё в нескольких шагах от стеклышка, -
пряжку, которую, как вспомнил прокурор города, он видел на ремне Мартироса.
- Запись погибла вместе с этим придурком, - доложила в Москву Сонька.
- Запись в отличном состоянии, - доложил прокурор Никосии Патрикееву.
Дело о банде отравительниц можно было передавать в суд...
"Дело об убийстве коллекционера Валдиса Кирша"
Конечно, лучше бы старик продолжал спать. И обнаружил бы факт ограбления и
труп неизвестного молодого человека уже утром. Тоже загадок для следствия
хватило бы. Но и такой расклад устраивал юношу в джинсовом костюме.
Поскольку старик все так же стоял как столб, не двигаясь, даже не шевеля
бровями, которые, к слову, у него были как у покойного генсека - кустистые и
черно-седые, то и решил юноша действовать не спеша, но наверняка.
Он медленно вытащил из кармана джинсовой курточки миниатюрный "Рейвен",
направил его в грудь старика и уже начал плавное движение пальнем, нажимая на
курок, как вдруг случилось нечто, совершенно им не предвиденное.
Практически одновременно, пока он вытаскивал свой "бэби" из кармана, чуть
замешкавшись при этом, зацепившись стволом за карман, старик начал движение
правой ноги вверх. При этом он слегка присел на левой ноге, чуть поморщился от
боли в суставе, но упрямо тянул правую ногу вверх, и, когда юноша в джинсовой
курточке уже практически нажал на курок, одновременно с этим нога старика,
освобожденная от старой вельветовой домашней тапки, ударила по руке юноши снизу
вверх так, что первый выстрел ушел в потолок, выбив кусок штукатурки в метре от
люстры.
- Ну, дед, блин, ну.., успел коротко матюгнуться юноша, подхватил уже в
воздухе выбитый ударом стариковской, неожиданно легкой на подъем ноги, свой
"Рэйвен" и снова нажал на курок, как только рукоятка пистолета с блестящими
щечками из словной кости снова оказалась намертво зажатой в его правой ладони.
На этот раз старик сплоховал. Конечно, не те уже кости, не те мышцы не та
реакция. Он успел опустить правую ногу на паркет, успел встать покрепче на обе
ноги так, чтобы уже рукой применить болевой прием, но вот довести его до конца у
него времени не было.
Он успел сгруппироваться, чуть повернулся к нападавшему юноше боком и
направил правую руку ребром ладони наискосок так, чтобы ударить неприятеля по
шее под правую скулу. И он достал ребром ладони до шеи вора, но движение
запоздало, затухло, прервалось потому, что пуля, выпущенная из "Рэйвена",
калибра 6, 35 уже вонзилась ему в ребро.
6, 35, выпушенная с такого расстояния, конечно же сломала ребро старика
как лучинку. Но на этом её разрушительное действие и кончилось: дальше, в
сердце, она не прошла.
Юноша ещё дважды выстрелил в упор. И только тогда посчитал, что дело
сделано.
Старик секунду, другую, все с тем же удивленно-растерянным выражением
лица, все так же молча, покачался на прямых ногах и упал. Но не плашмя, не
рухнул, а как бы сложился втрое, мягко опустился на пол, причем голова его
коснулась ковра практически без стука.
Во время падения халат, синий, стеганый, потертый и державшийся на
скрепленном английской булавкой кушаке, расстегнулся, обнажив свежую, - должно,
с утра поменял - подумал юноша, - нижнюю рубаху. И на рубахе ярко и явственно
расплылись три розы - три кроваво-красных пятна, все в районе сердца.
Однако старик остался жив. Все раны оказались не смертельными: первая
пулька калибра 6, 35, как уже говорилось выше, сломала ребро, но до сердца не
дошла, а ещё две прошли рядом с сердцем, на удачу старика, не разорвав ни одного
жизненно важного кровеносного сосуда.
Кровь из ран сочилась, а не била ключом, как неизбежно было бы, пройди
одна из пуль сквозь сердце или разорви одна из них артерию.
Юноша на эту, как ему, возможно, показалось, незначительную деталь
внимания не обратил, а зря. Это и стало потом для следствия первой зацепочкой.
Старик-то выжил. У него был естественный при таких ранениях, особенно после
травматического перелома ребра, болевой шок. Из двух ранок с пузырьками медленно
текла кровь. Было поражено легкое, мягкие ткани, но ни один жизненно важный
орган не пострадал.
Старик лежал, уткнувшись небритой щекой в ковер, и сознание его блуждало
где-то далеко.
Возможно, он вспоминал, как брал в 1959 г. банду Витки Травника, и как
гонялся по Подмосковью за бандой Славки-Лисы, на редкость вредоносного и
коварного бандита. И как ранили его в тех погонях и преследованиях, да не
пульками из "бэби-браунинга", а охотничьим жаканом из обреза двустволки, в
живот. Боль была такая невыносимая, что, казалось, легче умереть. А он выжил и,
когда Слава-Лиса в 1967 году пырнул его в Серпухове финкой в "поддых", тоже было
очень больно. Сшивали его часа четыре, - все, что можно, Славка тогда ему в
животе порезал. А вот в грудь его ранили первый раз. Тоже больно. Но не так.
А может он вспоминал детство в деревне, как ходили вечерами косить траву
километров за десять, собирали в стожки, а уж потом на лодках перевозили из-за
реки в деревню. И вот вопрос, что ж так далеко пешком ходили, нет, чтобы сразу
перебраться на пойменные заливные луга на лодке, скосить там "ничейную" траву,
да и назад. Так дед наказывал. Уходили косить молодые, а старик потом за ними
приплывал на лодке. И они при деле, и он. Старики всегда правы. Вот и он стал
стариком, и он, значится, прав. Не зря ночью ему Килька Глухарь приснился, что,
будто бы ворует он сенцо, то, из их стожка, вот и пошел он глянуть, - правда ль,
али сон. И застал... Да только не безобидного деревенского дурачка Фильку, а
весьма - хитроумного и ловкого современного молодого человека. Опередил он
выстрелом его, старого муровца, что чести ему, полковнику в отставке, конечно,
не делает. Но с другой стороны, и его понять можно, - возраст. Еще бы, конечно,
пожить нужно. И боль, вот, в груди поменьше стала, а шелохнуться все равно сил
нет. Холодно. И спать сильно хочется. А тут и мысли кончились. Впал полковник в
бессознательную дрему. Это его и спасло. И дыхания почти не видно, и движений
лишних не делает. Успокоился молодой человек в джинсовом костюмчике.
Направился в кабинет, за коллекцией украшений с брильянтами, что, по
наводке, хранились в сейфе. Помня при этом, что про портреты иностранных уродцев
ему - ну никак забыть нельзя. Просто снять портреты - пара минут, а сколько на
сейф уйдет, неизвестно.
Сейф в кабинете был, как ни странно, допотопный, канцелярский,
учрежденческий. Видно, сэкономил хозяин, а может, тесть ему из своего учреждения
(юноша не знал ведь, что тесть в МУРЕ работал) перед пенсией выпросил. Такой
открыть отмычкой, что два пальца окропить...
Юноша достал из большого кармана-сумки на груди сложную отмычку, - с
черной эбонитовой ручкой, блестящую, из легированной стали, на кулачковой
основе, отмычка была хороша тем, что вставив её в замочную скважину один раз,
можно было уже не вынимать и искать нужные повороты, манипулируя самой ручкой.
На то, чтобы найти нужный путь в замысловатой конструкции, у юноши ушло
минуты три.
Однако дверца не открывалась.
- С секретом! - одновременно с раздражением, но и с удовлетворением от
того, что работа оказалась не слишком простой для его высокой квалификации,
заметил сам себе юноша.
Он отодвинул двухкамерный сейф, доходивший ему почти до переносицы, от
стены, осмотрел заднюю стенку. Хмыкнул. И деловито засунув отмычку в замочную
скважину нижней камеры, через минуту, другую открыл её.
- Так оно и есть, - довольно улыбнулся он.
Камера доверху была заполнена какими-то бумагами. Он лениво перелистал
бумаги на разных языках. Хотя университетов он и не кончал, поверхностной
эрудиции, в том числе заработанной годами криминальной деятельности, было
достаточно, чтобы определить - здесь были автографы, письма, записки, даже
странички из книг с дружескими посвящениями. Имена были известные даже ему - Лев
Толстой, Иван Бунин, Антон Чехов. Были рукописные стихи с подписями - Игорь
Северянин, Георг Шоймер, Алла Вичурина, Феликс Бурташов, и даже одно
стихотворение, подписанное: "Александр Пушкин".
Но на автографы "задания" не было.
Нижняя камера нужна ему была для другого. Именно в ней, на правой стенке,
был рычажок, приведя в движение который он услышал скрип, и дверца верхней
камеры приоткрылась.
Он распахнул её пошире.
В три ряда на железной полке лежали черные, синие, коричневые, серые
коробочки. Когда он открыл две-три, темное пространство внутри сейфа в мгновение
ока преобразилось и черные, матовые и глянцевые поверхности коробочек осветились
мириадами огней.
- Конечно, горный хрусталь или хорошо сделанные стразы - тоже красиво, -
глубокомысленно заметил сам себе юноша, - И все-таки ничто не дает такого
радостного, такого праздничного фейерверка огней, как отменно обработанные
алмазы-брильянты.
Здесь были броши, табакерки, колье, серьги, подвески, перстни... Он открывал
одну коробочку за другой, и, полюбовавшись игрой камней и как правило золотой,
изысканно сделанной основой, снова закрывал. После чего аккуратно сложил все
коробочки в сумку из чертовой кожи и, туго затянув ей горлышко, подвесил на
груди на заранее приготовленном крючке, закрепленном на окутывавшей шею кожаном
ремешке.
Сумка с драгоценностями надежно улеглась на живот, заняв то место в районе
желудка и поджелудочной железы, которое словно специально создано ниже ребер для
схоронов.
А теперь дело было за портретами в комнате, где на полу лежало тело
старика.
Предубеждения против трупов у юноши не было.
Как против тех, что образовались в результате его вмешательства в плавное
развитие человеческой жизни, так и против тех, что умерли от руки других убийц
или своей смертью.
Он вошел в комнату. Здесь все было в том виде, в каком он оставил полчаса
назад.
Таинственно поблескивали черной глянцевой - изредка матовой поверхностью
предметы мебели, созданной в Испании в ХVII веке из черного, дерева, мирно, как
ни в чем не бывало шаркали из стороны в сторону два рыцаря, ухватившиеся руками
за маятник больших деревянных часов. В той же позе лежал на ковре старик. Он
лежал на животе.
- Вот интересно, - все помню, - укорил себя юноша, - а в каком положении
оставил старика, - не помню. На животе он лежал, или на спине. Кажись, на спине.
Но не повернулся же он после смерти! Значит, так и упал, мордой вниз.
Большой лужи крови под стариком не было. Но это не смутило юношу. Всяких
"шнуров" он видал. И таких, что буквально плавали в своей кровище, и таких, что
ни капельки снаружи, а полная грудь или живот крови. Это когда ранение не
проникающее и упал удачно.
- Упал удачно, - констатировал юноша, с удовлетворением рассматривая
сценическую площадку.
Старик его вмешательства уже не требовал.
А вот два урода на стенке, что справа и слева от часов, его заждались.
Он подтащил к стене старинное испанское кресло с ручками в виде львиных
голов с кудлатыми головами, встал на сиденье, дотянулся до портретов. И уже
протянул к темной, крепкой с виду бечевке, на которой держался портрет карлицы в
королевском платье, руку с финкой, как вдруг его будто что подтолкнуло в спину.
- А ну, как секрет? Сигнализация? Такой же простой, как в сейфе, но на
который, именно после простоты предыдущих действий, и мог бы купиться неопытный
взломщик.
Юноша достал из кармана курточки фонарь, направил луч за картины. Встал у
стены, всмотрелся. Точка, ракурс показались ему недостаточными для принятия
решения. Он подтащил к стене кресло с львиными головами, встал на него, ещё раз
всмотрелся в узкое пространство за картинами.
- Вот она, сучка! - удовлетворенно заметил он сам себе.
С темной бечевкой, на которой держались оба портрета, контрастировала
серебряная (стальная, конечно же, но смотревшаяся в темноте как серебряная
паутинка) струна, которая вела от портретов вниз, к пульту, вмонтированному в
плинтус.
- Чуть дернешь неосторожно картинку, контакт сработает, и пошел сигнал в
местную ментярню! - хохотнул юноша. - Нашли дурака.
Не слезая с кресла, он достал из кармана джинсовой курточки кусачки,
аккуратно ухватил первый проводок, и, чертыхнувшись на дорожку (в силу того, что
был безбожником, молиться было бессмысленно), перекусил проводок.
Потом, - стоит ли рисковать, когда конец операции так близок, он перетащил
кресло на другую сторону от секретера соответственно, от часов, встал, направил
луч фонаря, увидел оставшуюся, ведшую от портрета мужика-уродца стальную
проволочку вниз, к пульту, и, вновь чертыхнувшись, перекусил и её.
- Кажись, все, - удовлетворенно выдохнул он гнилостный запах изо рта.
Давно болели два коренных зуба справа, десна опухла, и он сам, кажется,
чувствовал, какой гнилью несет от разъеденных кариесом зубов, но работа была
такая, что никак не отложишь, много заказов. Некогда лечиться. И он все
откладывал, откладывал поход к зубному врачу.
Но если честно, тут причиной была не только занятость.
Он панически боялся стоматологов и бормашины. И, хотя все говорили, что в
хорошей клинике нынче лечат совсем без боли все же не верил и обходил
стоматологии стороной.
Картины положил на черное тело стола, пассатижами отогнул гвоздики, поддел
подрамник, вынул подрамники с натянутой на них холстиной сначала на одном
портрете, потом на другом, наконец, снял полотно с подрамника, скатал обе
картины в трубку, вложил её в футляр от зонта-трости и закрепил в специальных
петлях на спине, под курткой.
Оставались сущие пустяки.
Он открыл окно. Прислушался, огляделся, до рези в глазах всматриваясь в
слабо освещенную уличным фонарем черноту ночи.
Дальний пригород Москвы спал, было тихо, лишь изредка где-то справа, в
стороне железной дороги, слышалась брехня собак. Ну, да собаки всю ночь брешут...
Он высунулся из окна, ухватил заброшенный на ветку, качавшуюся перед
окном, грузик, подтянул вначале тонкую бечевку, потом и привязанную к ней
толстую веревку. Вдел в ручку рамы крючок со шкивом, и налегая всем телом, стал
подтягивать убитого им юноши в белой рубашке и черных слаксах к окну. Благо что
второй этаж, хоть и тяжело, конечно.
Подтянув тело к подоконнику, он закрепил веревку, ухватившись за рубашку,
втащил тело в комнату. Снял шкив, смотал веревки, плотно закрыл створки окна,
опустил шпингалеты. Протер подоконник. Посадил вялое тело так, чтобы лицо юноши
с закрытыми глазами было обращено в сторону трупа старика. После чего вложил в
вялую ладонь, не успевшую в теплой тишине вечера застыть до мраморного холода и
задеревенеть рукоятку "Рэйвена", так, чтобы пальцы, ещё сохранившие тонкий слой
пота, оставили на блестящих щечках слоновой кости и хромированном курке свои
следки. Но передумал: относительно пистолета у него появился другой план.
Подошел к телу старика. Одна рука, как раз правая, неловко подогнувшись,
была раскрыта ладонью вверх. Он вложил струну, предварительно вытянутую из
"командирских" часов и откушенную немецкими сильными кусачками, в ладонь
старика. И ещё подивился, какая ладонь теплая...
Но особо задумываться и задерживаться в этой квартире ему резону не было.
Время шло, и шло оно как бы против него. И хату надо поскорее покидать,
бережёного бог бережет, как сказала монахиня, натягивая презерватив на свечку, и
ближайший поезд на Москву будет через сорок минут. Хотя до станции недалеко, но
лучше поспешить. В шесть утра от него ждет телефонного звонка Игуана.
Марфа-посадница, Сонька-подлиза и Федя-банкир
Интересно людям их прозвища и кликухи достаются.
Кто-то зарабатывает свою кличку в раннем детстве - Рыжий, - например. Или
Колян - по имени.
Кто-то получает её в зрелые годы, в связи с неким событием в его жизни, -
Резаный, например, или Митька-качок: ну, тут все понятно, комментарии излишни.
Марфа стала Марфой-посадницей уже в зрелые годы. И не потому, что вот
посадили Марфу, и стала она, оттянув срока два на зоне, посадницей.
И не потому, что вызвала у кого-то ассоциации с боярыней новгородской из
ХVI века. В окружении Марфы бывали люди образованные, эксперты, искусствоведы,
музейщики, но им и в голову не приходило дать кличку Марфе, женщине, как
известно в узком кругу, властной и мстительной.
Кликуху ей дали воры, которые были связаны с ней криминальным бизнесом, из
тех бригад, что выполняли её строгие и разнообразные задания по Москве, стране и
миру не без пользы для себя.
А прозвище то с простым происхождением. Уж если грузная Марфа садилась в
кресло, на тахту или диван, то встать, для неё было целой проблемой. Уже лет
пять как сама она этого сделать не могла. Из кресла или из ванны её поднимали
две бабенки - прислужницы. Конечно с трудом. Но остатки стыдливости мешали 80летней
старухе приглашать для столь интимных дел мужиков, тем более, что ведь к
со стульчака её надо было снимать тоже в четыре руки. При том, что и туалет, и
ванна были сделаны по спецзаказу и вчетверо превышали традиционные размеры.
Впрочем, Марфа могла себе и не такое позволить.
Потому что Марфа-посадница была чудовищно богата.
А вот кличка "Федя-банкир" прилипла к Федору Ивановичу Егорову с детских
лет. Хотите верьте, хотите - нет.
Сколько он себя помнил, был Федя мальчиком сообразительным и ироничным.
Все детские премудрости, школьные, вузовские и иные науки давались ему
исключительно легко. И сколько он себя помнил, ему всегда хотелось быть богатым.
Не просто обеспеченным. Семья была не из бедных - отец работал главным
специалистом в Министерстве среднего машиностроения, все время что-то изобретал,
прятал ордена и медали в сейф, а премии на изобретения и открытия отдавал жене,
так что семья жила хорошо. Нет, Федя хотел стать очень, очень богатым, так
сказать, индивидуально, а не в качестве члена семьи. И, подчеркиваю, - очень
богатым.
Поскольку описание его яркой жизни не входит в нашу задачу по причине,
которую вы, уважаемый читатель, поймете к концу главы, то и очертим эту яркую
биографию лишь пунктирно. Золотая медаль в школе и по ценам начала 50-х годов
пятьсот рублей в кубышке, заработанных тем, что давал однокашникам в долг с
процентами. Отсюда, как вы уже поняли, и кличка Федя-банкир. Потом, с красным
дипломом, "Плехановский" и уже пять тысяч в кубышке, - того же происхождения. К
концу 80-х годов у Феди, владевшего, к тому времени, сетью подпольных
трикотажных и швейных фабрик, на счету и в кубышках было так много, что он сам
бы сбивался со счета, если бы не обладал феноменальной памятью и исключительными
математическими способностями.
Когда стало можно все, за исключением того, что нельзя, Федя был членом
правления пяти банков, председателем правления в некоем сложносочиненном
консорциуме, консультантом и советником ряда крупных политических деятелей и
государственных чиновников.
К описываемым событиям Федя стал, как ни странно, одним из самых богатых
людей в пост перестроечном пост советском пространстве. Странность же состояла в
том, что к 1998 г. Федя-банкир, предчувствуя катаклизмы "черных" вторников и
понедельников, не владел банками, не держал свои капиталы в российских банках,
практически, почти не имел недвижимого имущества в России.
Но 8 миллиардов долларов на счетах в зарубежных банках делали его одним из
самых влиятельных людей в российской банковско-финансовой системе.
- Я не банкир, я финансист... - любил повторять Федя, иронично улыбаясь
тонкими губами и задумчиво почесывая короткую каштановую бородку
- А какая разница? - кокетливо спрашивала его молодая дама, волею случая
оказавшаяся его собеседницей в этот вечер.
Федя подливал ей ещё немного холодного "Брюта", таинственно улыбался и
переводил разговор на другую тему. Например, спрашивал:
- Любите ли вы Монтеня?
И, если получал положительный ответ (что было не так уж странно, в
обществе, где бывали такие богатые люди, как Федя, даже девушки на одну ночь не
путают Брема и Брамса, Шмемана и Шлимана), то напоминал:
- Как говорил Монтень, "природа верна установленному ею порядку, ибо, как
полагают естествоиспытатели, зарождение, питание и рост каждой вещи есть в то же
время разрушение и гибель другой".
Он делал глубокую затяжку, опускал, не стряхивая пепел длинную коричневую
сигарету с золотым обрезом в хрустальную пепельницу, и лениво пояснял:
- Я не банкир, ибо банкир думает о том, как бы удачно вложить деньги,
которые собрались в его банке, и тем умножить свое богатство. А я думаю о том,
как сделать так, чтобы в банке, с которым я связан, оказалось первоначально
много денег. Впрочем, это все высокая материя и красивой молодой женщине должно
быть скучно все это слушать.
- Но почему вы ушли с высоких постов президента банка, члена правления в
других банках, и так далее, и тому подобное. Почему вы ушли, ну, не скажу от
богатства, от власти?
- Суета все это, мой юный друг, суета. Знаете, ещё Платон говорил: кому
удается отойти от общественных дел, не замарав себя самым отвратительным
образом, тот, можно сказать, чудом спасся, - Финансовая сфера, мой юный друг
(говоря эти слова 52-летний Федя кокетливо пробегался лениво-страстными глазами
по всему длинному и чарующе пахнущему телу молодой дамы, думая о том, как бы
растянуть удовольствие обладания эти змеиным телом сегодня вечером), это такой
тонкий лед... Скользишь по нему, а он потрескивает, потрескивает, того и гляди
разойдется трещинками, хлынет сквозь них ледяная вода и поглотит неосторожного с
головой...
- С вашей-то головой, - откровенно льстила молодая женщина.
- И с моей, голуба душа, и с моей... Что было бы тем более обидно. Вот я и
отошел от дел... Как бы отошел. Советы даю и теперь... Сам в банки не езжу, на
правлениях время не теряю... Ко мне приезжают, я вбираю в себя информацию и
моделирую ситуацию.
- И как?
- А вот так: получается...
- Это дает Вам деньги?
- Это как раз и дает мне ощущение власти. А деньги... Много ли их надо?
Детей у меня нет. Сколько Бог мне отпустил, никому не ведомо. Нет, при самой
богатой фантазии мне уже никогда не потратить всех денег, что я заработал к
пятидесяти годам. Никогда... Обидно... Но факт. Только власть, власть... Ощущение
могущества и...
- И?
- И полной своей неуязвимости.
- Ой ли? Неужели даже самый богатый человек может со 100-процентой
гарантией обезопасить себя от ненависти конкурента, мести разоренного, зависти
бедного?
- Хе-хе... Нет этого ничего... Вы понимаете? Нет. Нет завистников, - я никому
не перебегаю дорожку. Нет мстящих - я давно не участвую в банковских операциях,
никого, соответственно, не разоряю, не подвожу
- А зависть? Если вы очень богаты, всегда найдется криминальная структура,
руководителю которой, как там у них это называется, пахану, придет в голову
мысль "наехать" на вас, ну, рэкет, требование денег в обмен на жизнь?
- Это невозможно.
- Почему?
- Нетрудно узнать, что деньги с моих зарубежных счетов нельзя снять без
моего согласия: там (чтоб вас не заставлять скучать, скажу кратко) многослойная,
система зашиты, - нужны отпечатки моих пальцев, ключик от сейфа есть у трех
людей - моего нотариуса, банкиров и у меня; там идет проверка при попытке войти
в банковское хранилище и по сетчатке глаза, и подпись проверяется компьютером на
предмет подделки.
- Вас можно заставить самого отдать крупную сумму, пытки, наконец.
- Я уже сказал, - при любом заборе денег должны присутствовать три
человека. Если мы все трое окажемся в хранилище одновременно, вряд ли мне будут
страшны рэкетиры, - ведь это значит, что я на свободе и нахожусь в Бельгии,
Швейцарии, Лихтенштейне.
- Ой, как сложно. Но можно, наверное, вас устранить и хакерскими методами
вломиться в компьютерную сеть банков, в которых хранятся ваши деньги...
- Какие мы слова знаем...
- Время иное, иные люди...
- Мудро. Так вот, - "вломиться", как Вы выразились, невозможно. Систему
создал, сконструировал и придумал я. Для хакеров может быть уязвим любой банк в
мире. Кроме тех, в которых я храню деньги. Хе-хе.
- А если вы все же умрете... Ну, инфаркт например...
- Экая вы, милочка, кровожадная...
- И все же...
- Даже думать о таком не хочу. Я практически здоров. Да что там... Абсолютно
здоров. Вчера делал плановую кардиограмму. Сердце как у 25-летнего. Я, видите
ли, много времен уделяю своему здоровью. Чтобы потом не тратить время на свои
болезни. Я плаваю, бегаю по утрам, тренажеры отбирают у меня ежедневно два часа
дорогого времени.
- Дорогого? Но ведь вы вышли из всех правлений...
- Ах, наивное мое дитя, можно выйти из правления, но однажды войдя в этот
чарующий мир очень больших денег, иначе как ногами вперед из него уже не уйдешь.
Встречи с банкирами, то, что я называл моделированием ситуаций, просчет
вариантов с учетом самых разных факторов, все это по прежнему занимает у меня
массу времени. А кроме того, есть ещё хобби.
- Хобби? У вас? - засмеялась молодая женщина, демонстрируя безупречной
формы белоснежные зубки и делая непроизвольные, казалось, движения плечами, при
которых её груди - довольно большие при столь тонкой талии и длинных ногах,
трепетно призывно заколыхались в метре от лица Феди-банкира, наклонившегося в
тот момент к стоящему между ними столику, чтобы сделать глоток кофе из крохотной
золотой чашечки.
- А что? Я не похож на человека, имеющего хобби? Такой сухарь?
- Я не это имела в виду. Такой рациональный...
- Именно потому, что я человек рациональный, хобби у меня необычное.
- Какое же?
- Я собираю не живопись, как большинство банкиров, и даже не драгоценные
камни, а... католическую скульптуру... Изображения католических святых.
- Почему католических?
- Может быть, потому, что мать была полькой. Ее звали Ванда Стаховска.
- Ой, как интересно! И большая у Вас коллекция?
- Думаю, лучшая в Европе и Америке. А в Африк
...Поділитися у соцмережах
