Жанр: Триллер
Игуана
...де Эррера построил это
одно из величайших сооружений Испании.
Строительство настоящего Эскориала было закончено в 1584 году, а начато
ещё в апреле 1563-го. Неплохо, а? Более двадцати лет.
Второй Эскориал - в Техасе - был начат строительством в 1970-м, а уже
через восемь лет он преподнес его своей невесте Сабине в качестве свадебного
подарка.
Всякий разумный человек, особенно, если он очень, очень богат, имеет
завещание.
Было оно и у Роберта Локка. Когда родился сын, он записал на него в
завещании всю коллекцию картин, стоимостью в 345 миллионов долларов. А Эскориал
был записан на Сабину. И, даже если бы сын и жена после его смерти поссорились
(что трудно себе было представить Роберту Локку, в то время обожавшему и сына, и
жену) то могли бы поделить банковские счета на 3, 6 миллиарда долларов, акции
холдинга "Дайолог", но не коллекцию... И не Эскориал. Каждому свое.
Трудно сказать, кого он в те дни любил больше - нежную, доверчивую, верную
и преданную Сабину, или шаловливого, ласкового, быстро умнеющего сына...
Так же трудно, как сказать, что ему дороже - его коллекция испанской
живописи, или построенный, по сути дела, если не по его чертежам, то с учетом
всех его пожеланий, дворец, как две капли воды похожий на дворец испанских
королей.
Сложными арочными переходами Локк прошел из патио, в которое сел его минивертолет
(и, выплюнув из своего прохладного чрева сухопарого хозяина,
вертикально взлетел чуть накренился на бок и взял курс на аэродром) - в круглое
патио, где в центре бил фонтан, создавая дополнительную прохладу серебристыми
струями. Здесь одуряюще пахло египетской магнолией, создающей своими сиреневыми
мелкими цветами странное мерцание настоенного испарениями цветов воздуха.
Вообще-то план дворца был на удивление прост. Он лишь казался огромным и
сложным по конструкции. С запада и юга к зданию примыкали обширные, выложенные
гранитными плитами площади, окаймленные невысокими каменными парапетами, кроме
того, с южной и восточной стороны техасского Эскориала были разбиты парки,
засаженные цветущими кустарниками и деревьями. Никаких тебе набивших оскомину в
Техасе кактусов. Весь комплекс дворца был вписан в огромный прямоугольник 200 на
160 метров с выступом на восточной стороне, где и были расположены спальные
апартаменты мультимиллионера Роберта Локка и где его в эти минуты ждала любящая,
нежная и кроткая жена и умненький, преданный сын...
Конечно, Роберт мог бы приказать посадить вертолет ближе к апартаментам
супруги. Но, с одной стороны, ему было приятно после долгого отсутствия пройтись
минут 10-15 пешком по патио, крытым переходам, под арками, украшенными сложной
мавританской каменной резьбой, мимо садов, бассейнов, фонтанов, сквозь арки из
цветущего кустарника. С другой стороны, жена наверняка слышала, как прилетел и
сел на аэродром его реактивный самолет. Как прошелестела над Эскориалом своими
лопостями стрекоза-вертолет... И теперь, торопливо и страстно принимала душ,
натиралась благовониями, чтобы встретить своего супруга во всеоружии своей
юности, прелести и преданности...
Проходя через отрытый центральный двор - "дворик королей" ("патио де лос
Рейес"), он на минуту задержался, ополоснул водой разгоряченное лицо. Вода,
бившая из маленького питьевого фонтанчика, была холодна и приятна, когда он
втянул в рот струю, чтобы сделать один, два глотка не больше, - в жару не стоит
много пить - холодом заломило зубы...
Наконец Роберт достиг большого квадратного двора-клуатра, с четырех сторон
огражденного двухъярусной галереей. В центре двора, засаженного подстриженной
зеленью стояла мраморная статуя Сабины в натуральную величину. Прекрасное,
обнаженное, совершенное тело, гладкое и прохладное - это чувствовалось даже на
расстоянии.
Роберт залюбовался безупречным телом жены - не худенькая и не полная, с
тонкой талией и высокой грудью, округлыми бедрами и стройными ногами с точеными
коленями и щиколотками, - она была просто совершенна.
- Я заказал статую в Италии, на родине великого Микеланджело. Из
каррарского мрамора. И Джованни Белуччи не подвел меня. Хотя в жизни Сабина ещё
прекраснее.
Двор был засажен подстриженной зеленью, которая изящно оттеняла белизну
мраморного тела. Двор был обрамлен колоннадою в дорическом стиле, перебиваемой
четырьмя дорическими портиками. Промежуточные плоскости были обработаны нишами,
в которых стояли статуи Сабины меньшие размером - примерно в половину её
реального роста, - из белого, голубоватого, серого, черного мрамора.
По диагонали в дворике были вытянутые овалами бассейны с зеленоватой
прозрачной водой.
Солнце под причудливым углом проникало в квадратное патио, оставляя
пространство под крышей, внутри колоннады, тенистым, позволяя в то же время, при
желании, наслаждаться теплыми в эти утренние часы, а не жарко жалящими лучами
техасского беспощадного солнца.
И действительно, какая то парочка не теряла времени даром...
Низкая мраморная балюстрада, окружавшая каждый из бассейнов, не позволяла
сразу увидеть их.
Лишь сделав ещё несколько шагов по патио, Локк заметил обнаженную пару.
Первая реакция была снисходительной, - он и сам до женитьбы на Сабине
перепробовал на прогретой утренним солнцем мраморной постели не одну красотку,
заехавшую навестить одинокого миллионера в его техасском имении.
Вторая реакция была раздраженной - мужа, хозяина.
- Должно быть, кто-то из прислуги резвится в патио хозяйки с садовником
или шофером. Непорядок. Пока Сабина готовится встретить своего господина, на
теплом мраморном ложе... Они забыли, кто здесь хозяин... Это, в конце концов,
негигиенично... Потом на это место может прилечь сама Сабина... Или пробежит, смешно
перебирая короткими толстыми ножками, юный Хуан... Конечно, эти незадачливые
любовники, которых он застал на мраморном полу патио в столь ранний час, должно
быть приберут за собой, помоют нежную мраморную поверхность... И все же, все же...
Он подошел ближе. Ему с того места, где он остановился, была хорошо видна
спина молодого человека с черной крупной родинкой под левой лопаткой... Его мощные
ляжки, неутомимо направляющие копье этого иноходца в лоно лежащей на спине с
закрытыми глазами красотки, его сухие, волосатые ноги...
- Что ж... В фигуре ему не откажешь. Лет сорок назад и он, Роберт Локк,
выглядел не хуже... Да-да... Лет сорок назад...
Девушка, чье тело было почти закрыто телом страстного любовника, а лицо,
растрепавшимися каштановыми волосами, несколько раз вскрикнула в оргазме, и,
когда юноша, сделав последнее стремительное движение снизу вверх, обессиленный
застыл на ней, вдруг запела незнакомым, высоким, божественно красивым голосом. В
песне не было слов. Лишь странная, дикая, незнакомая мелодия. В песне без слов
были страсть, радость, счастье, наслаждение жизнью...
- Так может петь только очень счастливая женщина... Кто ж эта проказница? -
пожал все ещё мощными плечами Роберт Локк. Усмехнулся, скривив тонкие губы за
щеткой черных с проседью усов. - Что-то не узнаю.
Хотя только по щиколоткам - совершенной, точеной формы, похожим на
щиколотки самой Сабины, узнать незнакомую женщину трудно. Должно быть, кто-то из
новых девиц, взятых в услужение. Сабина могла не согласовывать с мужем такие
пустяки, как женские покупки в пределах нескольких десятков тысяч долларов и
наем прислуги в пределах 10-15 человек...
Но вот юноша вытянул свое могучее копье, оказавшееся даже в увядшем
состоянии внушительных размеров, и устало сполз с прекрасного тела женщины.
Локк вжался в нишу, чуть не опрокинув изваянную Джузеппе Маньяско из
черного мрамора фигуру Сабины в 3 /4 натуральной величины. У него пересохло в
горле.
Он не мог бы, даже под страхом смерти, выдавить из себя ни звука.
Под сердцем стало противно и пусто.
Боль вначале образовалась где - то за грудиной. Стало трудно дышать.
Потом боль отозвалась остро, тревожно и странно под левой лопаткой.
Вот она захватила всю руку. Рука начала неметь.
Ноги ослабели, стали как ватные. Вот интересно - распространенное даже
банальное сравнение. А ведь действительно: мышцы становятся вялыми и уже не
могут держать ноги в вертикальном положении, они сгибаются в коленях, становятся
пустыми, слабыми, - ватными...
Роберт Локк присел на корточки. Так он уже не видел лица молодой женщины в
тот момент, когда она открыла глаза. Естественно, и она, и её любовник не видели
Роберта. И даже не подозревали, что он находится в патио. Роберт закрыл глаза. И
перед его мысленным взором предстало прекрасное молодое лицо с закрытыми
глазами, на котором было разлито счастье. Он никогда не видел таким счастливым
лицо Сабины.
Счастье и горе реставратора Нины Ивановой. "Тайна Мадонны с младенцем".
...Митя пришел точно в обещанное время. Вот уж на что она человек далекий от
всяких там армейских штучек, но точность, с которой Митя приходил на свиданья, в
гости, - её поражала. Это ей в военных людях нравилось. А Митя так объяснял:
- Конечно, армия к точности приучает. А особенно - такая работа, как моя.
В спецназе на долю секунды опоздаешь, друзей подведешь, а то и жизнь свою или
друга под угрозу поставишь. Но вообще-то я считаю, это просто признак того, что
ты к другим людям с уважением относишься. Я так всегда рассуждаю: лучше я приду
на десять минут раньше назначенного часа и подожду, чем заставлю другого
человека ждать меня.
И Нина с ним соглашалась.
Вообще она заметила, что все чаще соглашалась с Митей, какой бы жизненный
вопрос они ни обсуждали.
- Как считаешь, почки тушеные лучше с картошкой или с гречкой подавать?
- Лучше с гречкой, - лаконично отвечал Митя.
- Конечно, лучше с гречкой, - соглашалась Нина.
Потом они уминали то ли второй завтрак, то ли обед, и она опять
спрашивала:
- Как ты считаешь, лучше резиновый эспандер приспособить Гоше прямо к
постели, чтобы он мог лежа мышцы укреплять, или все же лучше сделать пружинный в
углу, возле "шведской стенки"?
- А и то, и другое надо сделать.
И она опять с ним соглашалась.
Это её соглашательство так далеко зашло, что однажды она совершенно
машинально спросила его:
- Как ты считаешь, если сквозь позднейшую запись ранняя вещь просвечивает,
может быть, что вся ранняя работа сохранилась полностью, или фрагмент, который
увидел владелец, тот американец, что меня на работу зовет, - он единственный
уцелевший?
- Я так думаю, есть шанс, что вся работа под позднейшими записями
сохранилась, - рассудительно отвечал бывший спецназовец, уминая тушеные почки с
разваренной гречкой, - вполне даже возможная вещь. Если б только один фрагмент
сохранился, чего бы ему и выглядывать. Нет, я полагаю так, что вся "мадонна"
там, и только ждет тебя.
- Мадонна с младенцем" Франциско Сурбарана?
- Ну, этого я тебе сказать не могу со всей очевидностью, - солидно отвечал
Митя, намазывая маргарин "Солнечная долина" на толстый ломоть серого с отрубями
хлеба, - Но вполне возможная вещь.
После еды Нина мыла посуду и думала, как же ехать? Одной? С Гошей? А может
- с Митей? Но для этого надо пожениться. Иначе как-то неудобно, да и миллионер
вряд ли захочет оплачивать поездку просто знакомому. А мужу может и оплатить.
Говорено же, было - "с семьей на все время работы"...
Митя починил розетки в прихожей, поставил в ванной комнате новый смеситель
"елочка", заставил двигаться шпингалет на раме окна в большой комнате, и,
закончив все мужские дела, заглянул на кухню.
- Ты не обижайся, я тебе умную вещь скажу, - улыбнулся он, предлагая
ставшую традиционной игру в "летучие слова" из кинофильмов. Эта фраза из
"Мимино" была любимой ещё у Нины с Гошей, Митя её принял.
- Скажи.
- В доме, где живут два художника, должен быть человек нетворческой
профессии, иначе все развалится. Согласна?
- Согласна. Но для этого надо, чтобы либо Гоша женился, либо я замуж
вышла, - улыбнулась Нина.
- Вот с тебя и начнем.
- Ты мне что, предложение делаешь?
- Почему бы и нет. Если все "за", то кто же "против"?
Через месяц они поженились...
Кровная связь. Коллекция Манефы Разорбаевой.
Она внимательно осмотрела себя в зеркале и, как всегда, осталась собой
довольна.
На неё из Зазеркалья смотрела очаровательная тридцатилетняя женщина,
белокурая, с широкими сросшимися бровями, огромными глазами и чуть курносым,
немного, возможно, по-восточному широковатым, носиком. К старости, должно быть,
такой нос может потерять форму, но пока, - что наши годы...
Особенно, если учесть, что с 1938 года, с раннего детства жизнь её
проходила по детским домам, общежитиям ФЗУ, тюремным камерам и баракам
мордовской зоны.
Не-ет, она ничего не забыла! Ей было два годика, когда арестовали мать. И
мать она почти не помнила, - так, какие-то мелочи. Улыбку, слово, множество
тонких тугих косичек у матери на голове. Слово... Слова были, она точно помнила, и
русские, и нерусские. Так что вполне возможно, что фамилия Разорбаева - у неё от
матери. А может, и от отца. Отца она не помнила совсем. И естественно, не
помнила рассказов матери о нем. Хорошо, что хоть какие-то воспоминания остались.
Мать... Ее лицо. Ее запах. Ее слова. Теплые руки... И все...
Бросив победно-снисходительный взгляд назад, она вышла из квартиры,
небрежно захлопнув дверь. Если бы она обернулась, могла бы потерять сознание, а
то и умереть, увидев то, что отразило её старинное зеркало.
Потому что в зеркале она увидела бы мешковатую, с опущенными плечами,
обвисшим животом и вяло висевшими грудями фигуру женщины лет 60-ти, одетую в
засаленное старое платье немыслимой расцветки и стоптанные туфли без каблуков.
Причем каблуки у этих туфель когда-то были, но все вышли. Сквозь спущенные чулки
выпирали расширенные варикозом жгуты вен.
Если бы глаза молодой красивой женщины встретились бы с глазами жирной,
опустившейся старухи, она с отвращением и не узнаванием отвернулась бы и
постаралась поскорее уйти отсюда, чтобы не выяснять, знакома ли она с этим
пугалом.
И напрасно.
Они были очень хорошо знакомы.
И никаких чудес не было.
Зеркало правдиво отражало страшный облик старухи.
А то, что видела старуха в зеркале - изображение молодой красиво женщины,
она видела как бы не глазами, а воспоминаниями.
Что-то произошло в последние пять лет с Манефой. Возможно, сказалось
тяжелое детство, возможно - нелегкие годы, проведенные в тюрьмах и лагерях,
болезни, - а каких только нет болезней у старых зечек, но чердак у неё точно
поехал. Еще хорошо, что в 1976 году после последней ходки в зону, вышла она
замуж за москвича-старичка, да так в этой трехкомнатной квартирке и осталась
после его смерти. И опять же хорошо, что пока никакие криминальные риэлторы на
неё не вышли. А то бы давно, пользуясь её сумеречным сознанием, "уговорили"
квартиру продать, а её саму отвезли бы в Подмосковье да и закопали. Хорошо, если
мертвенькой, а то и живой. Времена сами знаете какие нынче. Так что Бог берег
Манефу.
Шаркая ногами, Манефа опустилась с третьего этажа по сбитым ступенькам
лестницы, - дом был старым, "дореволюционным" и, конечно за почти сто лет своего
существования видел разные ремонты и обновления, но вот ступени не меняли. Чего
не было, того не было. Нечего на советскую власть лишнего наговаривать.
Она шла, кокетливо улыбаясь беззубым ртом идущим мимо мужчинам. Те
оглядывались:
- Это ещё что за чудо в перьях?
Манефа загадочно улыбалась.
- Нравлюсь я мужчинам, нравлюсь. Красота - она от Бога! Либо есть, либо
нет. А если есть, то от мужиков отбоя не будет.
Она хихикнула, зазывно поведя плечиком при виде длинноногого белобрысого
студента из соседнего подъезда, спешившего на лекции.
- Ишь, как дернулся. Я его словно кипятком обожгла. Мне Рустем, когда это
было? Точно, в 1958-м, - говорил, что я женщина электрическая.
От приятных воспоминаний у неё проступил румянец под желтоватой кожей,
продубленной тюрьмами и лагерями до желто-пергаментного состояния. Казалось, где
тут румянцу пробиться. А вот надо же... У неё вообще была с детства семейная
способность краснеть по поводу и без повода. В детдоме даже думали, что это
такая аллергия. Врачу показывали. Но оказалось, что так кровеносные сосуды
расположены. И вины у неё тут своей нет. Наследственность. Хотя она не помнила -
краснела ли мать. Потому что воспоминания о матери были смутные, их трудно
систематизировались, - так, отдельные вспышки.
- Бабулъка из второго подъезда опять на охоту за сокровищами направилась,
- усмехнулся студент, и впрямь не удержавшись и отшатнувшись от кокетливо
улыбавшейся ему странной старухи-соседки. Если в доме есть сумасшедший, его все
знают. Жильцы могут не знать, что вместе с ними живет академик, известный
писатель, помощник Генерального прокурора или знаменитая разведчица. Но если
среди соседей есть какой-нибудь явный придурок, или бабулька вроде этой - с
резко съехавшей крышей, - её знают все.
Манефа в общем-то была достаточно безобидной старой дурой. Про её
криминальное прошлое никто, не знал, жила она не в коммуналке, в отдельной
квартире, так что и бояться или брезговать нужды не было. А от наездов на нее,
как на ответственную квартиросъемщицу пока Бог спасал.
Проходя мимо скамейки, установленной возле крайнего во дворе первого
подъезда, она победно глянула на бабок, судачивших там обо всем на свете, от
Ельцина и налога на пенсионеров до Клинтона и его амурных дел в Белом доме.
- Ишь ты, придурошная опять за сокровищами отправилась, - констатировали
бабки, не обращая внимания на презрительно-снисходительные ужимки Манефы.
- Завидуют! - победно сказала сама себе Манефа. - Еще бы, - все мужики
мои. А этим девчонкам что остается? Безногий Вася-морячок да спившийся Яшкагармонист
из пятого подъезда.
Ей как-то и в голову не пришло, что Яшка попал под машину в 77-м, а вскоре
умер и Вася, выпив плохо очищенного денатурата.
Что же касается сокровищ, то и они были все - её.
... Она подошла к сундуку с сокровищами. Предвкушая радостные и неожиданные
находки, натянула на руки длинные, до локтя, черные кружевные перчатки,
обнаруженные ею во время очередного похода за древностями и антиквариатом, и
запустила жадно руки в сундук.
- Ах, какой прекрасный бархат... И шелк, - просто прелесть. А эта испанская
кожа, - как благородно смотрится она на зеленом фоне, - как интересно время
влияет на кожу... Старая кожа лучше новой...
А эти серебряные вещицы... А эти золотые пряжки. Чудо, чудо...
Набрав четыре полных полиэтиленовых пакета, она так же важно и
презрительно, элегантно ступая точеными ножками в изящных туфельках по щербатой
асфальтовой мостовой с оставшимися камешками речной гальки, больно вгрызающимися
в ступни ног сквозь тонкую изношенную кожу туфель, прошкандыбала под тяжелыми
подозрительными взглядами соседок к своему подъезду, поднялась, тяжело дыша, на
свой этаж, открыла дверь и вошла в темную прихожую. Включила свет и залюбовалась
своим отражением в огромном трюмо:
- Удивительная вещь - женская красота. Вроде, уже не девочка, а все так же
нежна и прелестна кожа, играют искрятся глаза а фигурка... Фигурка может
осчастливить любого тонкого мужчину с хорошим вкусом.
Она напустила горячей воды в ванну, настрогала старым щербатым ножом
мыльной стружки с куска хозяйственного мыла, взбила пену и принялась тщательно и
крайне осторожно отстирывать куски бархата, парчи, шелка, отмывать куски
испанского сафьяна.
Потом, внимательно приглядываясь, чтоб не перегорел (сколько уж раз это
случалось, и приходилось просить соседа со второго этажа Никодимова, а тот
бросал такие взгляды и делал такие намеки, что порядочной женщине ни видеть, ни
слышать не положено) довела до кондиции старый электрический, утюг и, не
дожидаясь, когда её драгоценные ткани высохнут сами собой, тщательно высушила и
прогладила их утюгом, после чего аккуратно сложила в картонную коробку.
Таких коробок в двух комнатах её квартиры было около 80-ти и они занимали
почти все свободное пространство.
Вслед за золотом шитой парчой последовали в специальные коробки из-под
бананов - отмытые золотые и серебряные драгоценности.
Читатель же догадался, что это были самые обыкновенные помоечные тряпки
сломанные детские игрушки, вышедшие из употребления вилки, замки, сломанные
пряжки от ремней, заколки для волос и прочая дрянь, казавшаяся ей,
перевернувшись в воспаленном мозгу удивительными сокровищами.
Самое интересное, что в её доме действительно были сокровища.
Но она о них забыла... Или не знала вовсе...
Ожерелье Софьи Палеолог. Панагия с Иоанном Крестителем
Софья Палеолог терпеть не могла тараканов. Слух у неё был отменный, так
что вздрагивала племянница царьградского царя Константина, супруга законная
Великого князя Московского Ивана III от каждого шороха в бревенчатых стенах
кремлевской повалушши. Сверчков любила, слушала их цокотанье под него засыпала.
А шороха тараканьи её нервировали. Сон в голову не шел.
- И чего не поделили? Какую-такую крошку тащат в пазы меж бревен из
царской горницы?
Представила себе забитые мхом щели между бревнами, снежную круговерть в
царевом дворе, зябко стало, закуталась в меха. Вроде, в покоях царевых натоплено
крепко, а как представишь, что за окном, забранным тонкими пластинами слюды, -
мороз да вьюга, - так и знобит.
И то сказать, - не успела Софья Фоминишна ещё привыкнуть к "руському
морозу". Красив он, да зябок...
Стоило ей поворочаться в постели, и старая Манефа уже топочет по широким
половицам к царице.
- Не надо ль чего?
- Отстань, старая. Спи.
Сколько себя помнит Софья, Манефа всегда была при ней: турчанка, рабыня, а
предана ей, - жизнь отдаст. Или только кажется так Софье?
- Может ли жадный человек быть добрым и преданным?
Вопрос... Манефа жадна до судорог: за колечко золотенькое удавится, за
перстенек с камушком индийским ноги целует, за сережки яхонтовые глаза сопернице
выцарапает. Жадна. Не за злато ль и преданность ее? Как узнаешь? Но служит. Сама
вызвалась с Софьей в далекие да морозные края ехать.
Из корысти поехала? А сама Софья, что, из горячей любви к неведомому
русскому князю собралась в путь? Тоже свой расчет был...
Папа Павел II, когда прознал, что преставилась первая супруга князя
московского княжна тверская Мария Борисовна, руку и сердце своей воспитанницы
предложил московиту, Софью-то не особо и спрашивал.
Тут большая политика была.
...Сверчок на печи совсем разошелся, даром, что время позднее, все стрекочет
и стрекочет на своей скрипице. ... Ишь ты, мастеровит...
...Да... О Софье ли Павлу II было думать, когда после разорения Византийской
империи турками, после разграбления Греции султаном Магометом II несчастное
семейство византийских императоров в приживалах жило в Великом Риме? Им отдавали
честь и уважение как членам императорской фамилии, да только что было у них,
кроме фамилии? Библиотека спасенных в Константинополе во время бегства от турок
редких книг, да сундук древних императорских драгоценностей.
Папа был благороден, за "постой", как говорится, не брал. А и то сказать,
- бедное богатство или богатая бедность. Книги продать рука не поднимется, да и
лалы; яхонты из царской казны - незаметно не спустишь торговцу... Все заметные,
известные камни...
Умна была Зоя Палеолог, ставшая уже на "руськой" земле Софьей.
Все расчеты папы римского прочитала. Как страницы книги на древнегреческом
языке прочитала бы, не споткнувшись.
Боялся папа Павел II силы Магометовой, супротив него большую силу искал. И
увидел эту силу в супруге Софьи. Так, должно, рассудил римский затворник:
получив царевну византийскую в супруги, получит Иван и право на престол
Константинопольский. А человек он куражливый, гордый, строптивый, удачными
походами, да победами избалованный, - не захочет ли Иван освободить Царьград от
неверных. А захочет, так и вся Греция от турок освободится, а там и Италии его
любезной угрожать страшные соседи перестанут. Расчет...
И у Ивана свой расчет был. Да передавали Софье, что весь его расчет
пропал, как увидал портрет, писанный с дочери последнего византийского
императора. Очарован был, говорили. Очарован... А уж узнал её ум да пригожесть в
быту, так и вовсе любовь пришла.
А расчет - что ж, без расчета царям нельзя. Им за страну ответ перед Богом
держать. Перед Богом за страну и за народ свой.
Шуршат тараканы во мху меж бревнышками. Как представит их Софья,
краснорожих, как ей казалось, жесткоспиных, как чудилось, усатых и сухих, так и
жарко становится под коленками. Сжалась в клубочек царица, округлые колени
притянула к полным персям, стало теплее и уютнее. С царем, с великим князем в
постели теплее, да занемог Иван, отдельно лег. Похрапывает на дальней постели,
ближе к печке. А у неё свои мысли в голове. Как клубочком свернулась, так и
детство вспомнила.
Она хорошо помнила последнего византийского императора, своего дядю
Константина. Брал дядя её с собой в собор святой Софии.
Почему ей запомнилось, как мерзла она в огромном соборе? Может, время было
зимнее, может нездорова была. А только потом лежала в постели, свернувшись
клубочком, дрожала.
Плакала. Не вспомнить, чего плакала? Может, конец великого города
предчувствовала? Ум то у неё детский, ранний. Все понимала и предугадывала.
А пал великий город в теплый день 29 мая 1453 года. Только Софьи уж не
было в Константинополе. Увезли её в Морею, на Пелопонесс, к отцу, Фоме, деспоту
Морейскому, брату царя. И уж там слушала она рассказ как пал великий город, как
погиб в бою царь Константин в проломе у ворот святого Романа, пытаясь преградить
путь врагам...
С тех пор уж много лет так: как тревога, печаль, горестное предчувствие,
так бьет её дрожь-лихорадка, свертывается она как в детстве в клубочек,
согревается, молитвами беду отводит.
У неё хворь - нервная, у Ивана - нутряная. Вот она и молится, свернувшись
в клубочек, хворь от князя отгоняет.
И хотя живет Софья в гордыне - пелену, своими руками вышитую, надписала
"царевной царегородской", а не великой княгиней московской, все ж прикипела со
временем к Ивану. Вот и сейчас - жалела его. Молилась за его выздоровление.
С
...Поділитися у соцмережах
