Жанр: Триллер
Гильотина в подарок
... нанимаю, — твердо заявил писатель.
— Смотри, а то останешься без штанов!
— Спасибо, что заботишься обо мне, — поблагодарил Полежаев и подумал:
А я совсем забыл, что мы перешли на рыночные отношения не только в
государстве, но и в дружбе, и даже в любви! Расстегивай портмоне, лопух! И
нечего взывать к атрофированным понятиям!
— Пусть твоя знакомая оставит ключ от квартиры, из которой пропал
журналист, — уже давал распоряжения Еремин, — а сама пусть едет домой. Скажи
ей, что мне нужна подборка его статей. Вечером я к ней заеду. И еще. Пусть
оставит телефончик того дружка-фотографа, который сдавал Шведенко квартиру.
Буду у тебя примерно через час. Все.
— Деловая колбаса! — бросил в сердцах Антон, когда в трубке раздались
гудки. — А ты, Вася, права! — крикнул он ей из кухни. — Перевелись симпатичные
герои!
Она не ответила. В гостиной он обнаружил только ее сумочку на стуле
да пустую бутылку из-под текилы на столе.
Другая комната, служившая Полежаеву одновременно и спальней, и
кабинетом, была наполнена ароматом ее духов и детским сопением. Василина спала
в одежде на его незаправленной кровати.
— Ладно хоть обувь догадалась снять, — проворчал писатель, обратив
при этом внимание на стоптанные каблуки ее туфель. — А нога у нее за эти годы
не выросла. Все тот же тридцать пятый размер.
...Он сел рядом в кресло. Закрыл глаза. Запах сирени, обыкновенный
запах сирени забил все остальные запахи вокруг.
— Во дела! Откуда у меня на столе сирень?
— Будто не знаете! — подмигнул чей-то водянистый глаз.
— Не знаю. — Он явно кривил душой. Просто хотел выведать, насколько
осведомлены остальные.
— Брось дурака валять, Антон! — улыбнулся чей-то рот, лишенный
переднего верхнего зуба.
— Думаете, мы без глаз? — сверкнули чьи-то очки, отразив солнечный
луч.
Капризная память высветила лишь детали, а лица погрузила в туман. Он
помнил только, что сидел за столом в учительской и невольно улыбался солнышку.
Наверно, это было счастье. Что может ощущать молодой мужчина, пусть женатый,
носящий гордое звание отца, когда вдруг понимает, что юное, хрупкое создание
влюбилось в него? И это видят все вокруг. И все ему завидуют.
— Зачем ты это делаешь?
Длинный узкий коридор, соединяющий административную часть педучилища
с учебной, обезлюдел. Она так вжалась в стену, что ему стало страшно за нее.
Именно страшно. Маленький загнанный звереныш с черными испуганными глазками.
— Просто так. В этом году много сирени. Иду утром в училище и рву на
ходу. А вы разве не любите сирень?
— Люблю.
— Правда? Любите? — Она залилась краской, будто речь шла вовсе не о
сирени. Ведь она сама спровоцировала его. Добилась этого долгожданного слова и
чуть не запрыгала от счастья.
— Только, пожалуйста, больше не надо. Хорошо?
— Почему, Антон Борисович? Разве я не могу это сделать для любимого
преподавателя?
В педучилище он работал первый год, по распределению, после
университета. Он пользовался вниманием со стороны девиц.
Какой красавчик!
—
услышал однажды за спиной. Они ему приветливо улыбались. Он им тоже отвечал
улыбкой. Он не выделял никого конкретно. Они нравились ему в массе.
Какая-нибудь волновалась у доски, и он наблюдал, как вздымается грудь. Ему это
нравилось, но не более того.
Он и не помышлял, что кто-то из его учениц может
это сделать для
любимого преподавателя
. Он любил жену, дочку. Изменить жене? Это
безнравственно, непорядочно, наконец — пошло!
И вовсе она ему не нравится, эта пигалица на тонких ножках! В ней
столько кокетства! Фи! Подумаешь, похожа на Джульетту Мазину! Тоже мне
секс-бомба! Он предпочел бы Софи Лорен!
— Видишь ли, скоро сессия. И эти цветы... Их могут не так понять... —
Теперь была его очередь волноваться и заливаться краской.
— Но вы-то все правильно понимаете?
— Да-а? — Ничего более идиотского ему не пришло в голову в тот миг.
— Да-да, все правильно понимаете, — зашептала она скороговоркой. — Я
вас люблю, Антон Борисович. Давно. Очень давно.
— Тебе так кажется! — Он испуганно озирался по сторонам. Он хотел
заткнуть ей рот. Что она себе позволяет? — Ты в этом ничего не понимаешь!
— Я не могу без вас жить. Постоянно думаю о вас. Слежу за каждым
вашим шагом. Часами просиживаю под окнами вашей квартиры, чтобы хоть на миг
увидеть ваш силуэт. Я вместе с вами провожаю вашу дочку в садик и вместе
встречаю...
— Ты рядом живешь?
— Нет, я живу на другом конце города! — Последнюю фразу она
выкрикнула. Слезы давно текли по ее щекам. Она всхлипнула и хотела убежать.
Он долго потом не мог понять, что с ним приключилось в ту минуту.
Куда подевались исповедуемые им нравственность, высокая мораль? Что сталось с
неподкупным чувством к жене? И дочку он никогда раньше не забывал забрать из
садика...
— Пойдем в аудиторию. Не надо здесь стоять. — Он положил ей руку на
плечо.
Кажется, по дороге им встретились те самые очки, что так сверкали
утром в учительской, но он не придал этому значения.
Он запер дверь на ключ. Плотно задернул черные шторы, будто собирался
демонстрировать учебный фильм.
Она что-то писала мелом на доске и уже не плакала.
Он погасил свет.
— Ой! — вскрикнула она. — Антон Борисович, вы где?
— Ну вот. — Он был совсем рядом. — Я тебя правильно понял?
Вместо ответа она приблизила губы. Его рука скользнула под вязаный
свитер. Он давно заметил, что она надевает его на голое тело.
Они долго целовались у доски, а потом он усадил ее на свой
учительский стол и стянул трусики. Пальцы, ласкавшие спину, шею, лицо, пахли
мелом. И пахло сиренью...
На следующее утро он вошел в свою аудиторию разбитый и потерянный
после бессонной ночи и скандала, устроенного женой. На доске он прочитал:
Это
любовь, что бы вы там ни говорили!
На своем столе он обнаружил запекшееся
кровавое пятно. Он прикрыл его учебником русского языка и обратился к
подозрительно улыбающимся девицам:
— Нуте-с, приступим...
— Вот будет номер, если хозяин окажется дома! Может, сначала
позвонить? — нервничал Антон.
Еремин поставил свою
шкоду
во дворе многоэтажного кирпичного дома.
Елизарыч, сидевший за его спиной, подмигнул в зеркало заднего обзора, как бы
говоря: будет он нас с тобой учить!
— Послушай, Антоша, зря ты увязался с нами. Я понимаю твое искреннее
стремление помочь подруге, но предоставь нам действовать самостоятельно.
— Прости, но разве я не могу...
— Не можешь! — отрезал сыщик и вышел из машины.
Вот он, миг презрения! Как я мог идеализировать этого напыщенного
хомяка?! Все в моих писаниях — ложь! Вася права! Он не стоит даже мизинца моего
героя!
— Вы останетесь сторожить машину, молодой человек? — обратился к
задумавшемуся писателю Иван Елизарович.
Ему хотелось встать в позу и обиженно пробурчать:
Да, буду
сторожить
, но вместо этого Антон вскочил и поклялся в душе быть молчаливым
наблюдателем.
— А вот и машина журналиста! — Еремин сверил запись в блокноте с
номером белой
Нивы
, стоявшей у подъезда. — Если ею не воспользовались, то,
возможно, нам посчастливится раздобыть ключи от машины. Почему, кстати, их не
оказалось у твоей знакомой?
— У них с мужем произошла размолвка, — нарушил обет молчания
Полежаев.
— Это я понял. А вообще водительские права у нее имеются?
Антон пожал плечами.
— Ну ты даешь! Вы, случайно, не час назад познакомились?
Так оно и есть! Что я знаю о теперешней Василине? Она уже успела
дважды побывать замужем! От прежней влюбленной в меня девчонки не осталось и
следа!
— Какой этаж? — уже в лифте поинтересовался эксперт.
— Жми на двенадцатый, Престарелый!
Константин одной левой справился с замком. Правую руку при этом
держал в кармане расстегнутого плаща.
— Не торопитесь! — приказал он своим спутникам и, резко толкнув
дверь, вбежал в квартиру.
Писателю эти предосторожности показались излишними.
Костян с моей подачи возомнил о себе невесть что! Решил нам показать
Голливуд! А между тем Вася тут была утром, и ничего, обошлось без стрельбы!
— Входите! — разрешил следователь и с порога предупредил Полежаева: —
Ради бога, ни к чему не прикасайся!
В единственной комнате, как и описывала Василина, царил беспорядок.
Паркетный пол был усыпан мусором. Постель разобрана и смята. Одна штора сорвана
с петель и брошена на письменный стол. Другая висела на последнем крючке.
— Тут есть на что посмотреть, мальчики! — воскликнул Елизарыч и
постучал своей клюкой о косяк двери, будто хотел убедиться в прочности всего
остального.
— Похоже, что наш клиент сопротивлялся, — заключил Еремин.
— Это факт! — подтвердил Престарелый. Его стариковские глаза еще раз
ощупали комнату. — А балконная дверь чуть-чуть приоткрыта! — ткнул он клюкой в
воздух.
— Что ты хочешь этим сказать, старина?
— Штора, прикрывавшая балконную дверь, явно побывала в переделке.
Клиент мог находиться на балконе в то время, как вошли похитители. И как раз на
пороге завязалась борьба.
— Это было бы опрометчиво с их стороны, — возразил сыщик. — Находясь
на балконе, Шведенко начал бы звать на помощь.
— Он ведь не красна девица, — не соглашался Иван Елизарович, — он
ведь мужик, а потому ринулся в бой.
— Послушайте! — вмешался в их разговор Полежаев. По его возбужденному
лицу было ясно, что он стоит на пороге великого открытия. — Послушайте! Балкон!
Двенадцатый этаж! Балкон! Двенадцатый этаж! Понимаете?
Следователь и эксперт подозрительно переглянулись.
— Ах, черт! — спохватился писатель. — Я ведь тебе это еще не
показывал!
— Антоша, не сходи с ума!
— Никто не сходит с ума! Помнишь, по телефону я тебе сказал, что
Василина, жена Шведенко, нашла у него на письменном столе что-то вроде наброска
романа. Там еще я упомянут странным образом. Так вот, почитай! Он так и
начинается:
Балкон. Двенадцатый этаж
... — Полежаев развернул перед ним листок
с текстом.
Еремин пробежал глазами текст и высказал свое мнение:
— Белиберда какая-то!
— И я точно так же оценил этот шедевр! Но ведь совпадает! Балкон!
Двенадцатый этаж!
— И что с того? А дальше написано
июнь
, а за окнами, между прочим,
август! И действует у него в отрывке снайпер. Выгляни в окно! Кругом сплошь
пятиэтажные дома! Шел бы ты, Антон Борисыч, на кухню и не мешал нам!
Полежаев забрал у него листок с наброском и поплелся на кухню.
— Начни с балкона, Престарелый! — услышал он за спиной команду
следователя.
Кухня представляла собой довольно просторный куб, в котором уютно
разместился гарнитур из вишни, холодильник, стол и пара табуретов.
Антон сразу отметил, что посуда тщательно вымыта. Ему это показалось
странным. Он, например, не большой охотник до мытья посуды. Потом, правда,
припомнил Васины слова насчет аккуратности мужа и немного успокоился.
Однако на месте не сиделось. Заглянул в холодильник.
— Эй, ничего там не трогай! — крикнул ему из комнаты Еремин. — Ты мне
все пальчики сотрешь!
— Я с тряпочкой, — обиженно промямлил в ответ Полежаев.
— Вот как раз тряпочкой и сотрешь!
В холодильнике нечем было поживиться. В том смысле, что голодному
человеку вполне хватило бы насытиться его содержимым, но не голодному сыщику,
каковым себя уже считал писатель.
— Ну, что там? — заинтересовался Константин.
— Сосиски! — с досадой констатировал тот. — Кстати, могут
испортиться!
Потом очередь дошла до мусорного ведра. Он видел в каком-то фильме,
как милиционеры преспокойно потрошат мусорные ведра и даже не морщатся.
Правда, они обычно орудуют пинцетом! Ничего, я не из брезгливых! Вот
только бы газетку найти, чтобы не свинячить
.
Антон присел на корточки и посмотрел за холодильником, между плитой и
шкафом — не завалялась ли газетка?
Газетка завалялась за батареей. Ее, видно, ненароком смахнули со
стола, а потом забыли достать.
Развернув на полу газету, Полежаев вдруг воскликнул:
— Оба-на!
— Что у тебя? — откликнулся Еремин.
— Газета!
— Ну и удивил! У меня тут их столько!
— Это французская газета!
— И что с того? — разочарованно вздохнул следователь.
— Махнемся не глядя, Костяк? Я хочу выпотрошить мусорное ведро, а эту
газету жалко. Я бы почитал потом.
— Не лучше ли нашу газету почитать?
— Наши я не читаю!
На этот раз Константин удостоил его вниманием и собственной персоной
появился на кухне.
— Насчет ведра — молодец! Ведра мы с Елизарычем любим. Держи газету!
Сейчас возьму пинцет — вместе пороемся.
Ведро оказалось полупустым. Из него торчала бутылка.
— Рейнский портвейн! — опознал бутылку писатель. — Пил. Неплохое
вино.
— Отнесу старику. Пусть посмотрит.
Пока Еремин отсутствовал, Антон покопался в картофельной и луковой
шелухе, и в глаза ему бросился голубой клочок бумаги, знакомый каждому, начиная
со школьника.
— Что это? — Константин застыл на пороге кухни, пытаясь разглядеть
добычу, схваченную пинцетом.
— Два билета в кинотеатр
Иллюзион
, — торжественно произнес
Полежаев. — На двадцать пятое августа, на семь часов вечера.
— Значит, накануне исчезновения он ходил в кино? Ничего странного.
Пригласил жену в кинотеатр. Надо же было им в конце концов помириться.
— Костя, это была не она. Василина в тот день допоздна работала.
Ай да Леня-журналист! Пугает несчастную жену — не звони, не приходи
ко мне! Та думает, что он, бедняга, барахтается в щупальцах мафии! А Леня
развлекается с другой бабой! Уж кому-кому, а мне хорошо знакомы эти мужские
хитрости!
— И бутылочку он наверняка не в одиночестве распил, — сделал вывод
Антон.
Еремин же не торопился с выводами:
— Послушаем, что скажет Престарелый.
Иван Елизарович дышал тяжело, со свистом. Все труднее давалась ему
каждая новая экспертиза. Войдя на кухню, он ткнул своей палкой в сторону мойки.
— Вот-вот, даже посуду вымыть не поленились!
Он опустился на табурет и развел руками.
— По нулям, мальчики. Все тщательно затерто. Бутылка тоже чистая. А я
поначалу подумал, что в эдаком кавардаке что-нибудь да раздобуду! Оказывается,
и кавардак бывает обманчивым. На полу осколки граненых стаканов, как бы
специально разбитых вдребезги, — не собрать. А вот шторку оборванную стоит
посмотреть получше. Я заберу ее в лабораторию.
— Тут высказывается версия
шерше ля фам
, — усмехнулся Еремин, давая
понять, что автор версии не он.
— Пуркуа па? — снова развел руками старик. — Но смятая постель и
бутылка портвейна — это еще не доказательства.
В это время в дверь позвонили громко, протяжно.
Антон от неожиданности подскочил на месте.
— Где твой пистолет?! — крикнул он сыщику.
— Не трусь, Антон Борисыч! — засмеялся тот. — Пока ты прощался со
своей подругой, я вызвонил хозяина квартиры. Мы условились встретиться здесь.
Это, наверно, он.
Это на самом деле был он. Полежаев узнал его по меткому описанию
Василины. Полноватый мужчина лет сорока, с зализанными назад жидкими волосами,
с неприятной улыбкой на жирных губах и с глазами действительно сальными замер
на пороге комнаты. Улыбка тут же исчезла с его лица.
— Это же хлев! Поросячий хлев, а не квартира! — задыхаясь от
возмущения, начал он. — Что тут было?
— Надо полагать, драка, — спокойно объяснил Еремин. — Вашего друга и
квартиросъемщика похитили.
— Чувствовало мое сердце, что добром это не кончится.
— Что именно?
— Ленькины выкрутасы с квартирой. Что ему дома-то не жилось? Почему я
должен страдать?
— А вы-то каким образом пострадали?
— Как это каким? Да я потерял из-за него триста баксов! Он ведь мне
не заплатил! И теперь уже вряд ли заплатит!
— Откуда такая уверенность?
— Ай, не морочьте мне голову! Будто не в курсе его дел с мафией!
Кстати, хотелось бы взглянуть на ваше удостоверение.
Константин протянул ему корочки своего сыскного агентства.
— В первый раз имею дело с частным детективом, — ухмыльнулся тот. —
Раньше только в книжках о таких читал.
Они принесли из комнаты стулья и устроились вчетвером на кухне.
Елизарыч, опершись на клюку, все это время, казалось, подремывал. Антон слушал
внимательно, стараясь ничего не пропустить, хотя делал вид, что читает газету.
— Давно вы знаете Шведенко?
— Лет пять. Как пришел работать в издательство. Я ведь не
профессиональный фотограф. Я танцор. Танцевал в оперетте, пока не вышел на
пенсию.
Ну и танцор! С такой рожей только гнилыми помидорами торговать! А
он, оказывается, исправно служил Терпсихоре, пока та не пнула его под зад и не
отправила на пенсию!
— Когда Шведенко обратился к вам с просьбой о сдаче квартиры? И чем
он это мотивировал?
— Да уже месяц прошел. Сказал, что у них с Василиной не заладилось.
Чего уж там! Жили вроде душа в душу! Мол, поживу месяц-другой у тебя, а там
видно будет. Разве другу откажешь? Пришлось отказать одной семейной парочке с
Кавказа. Они у меня тут почти год жили. Платили, кстати, исправно, с
двухмесячной предоплатой. И срача такого не устраивали!
— Ну-ну, Роберт Игнатьевич, — принялся усмирять его следователь. —
Ведь Шведенко не по своей инициативе...
— А по чьей? По чьей инициативе?! — затрясся разгневанный танцор, и
по лицу его пошли красные пятна. — Сколько раз ему говорили:
Остепенись, Леня!
Не по зубам тебе эти громилы! Чё ты к ним лезешь?
— Кто говорил?
— Да хотя бы я. Предупреждал:
Если еще про мафию напишешь, съедешь с
квартиры! Мне тут баррикады не нужны! Чай не Красная Пресня!
Его пристрелят, а
мне потом по ментовкам таскаться! Больно надо! Он мне слово дал, что в этой
квартире ни строчки не напишет про мафию.
— И что? Сдержал слово?
Вопрос Еремина озадачил красноликого Роберта Игнатьевича.
— По крайней мере в нашей газете ничего не было. Я следил за его
публикациями. Он писал о выставке художника Шилова. Разгромил подчистую этого
придворного
фотографа
. Душа радовалась! Потом об этом религиозном законе,
из-за которого Клинтон с папой на нас обиделись. Что еще? Не помню. Да, он
говорил, что у него наклевывается какая-то новая работа, очень денежная.
— Связанная с журналистикой?
— Этого я не знаю. Он особо не распространялся. Может, боялся
сглазить?
— По-вашему, выходит, что Шведенко превратился в пай-мальчика. В чем
же тогда дело?
— Мало ли что! Могли за старое тряхануть!
— Могли и за старое...
Полежаев, воспользовавшись заминкой, оторвался на миг от французской
газеты и задал фотографу давно мучивший его вопрос:
— Леонид по-французски свободно изъясняется?
— Да бросьте! — махнул тот рукой. — Только
мерси
и знает. К нам
недавно приезжали коллеги из Франции. Так он не знал, с какого боку к ним
подступиться. Переводчица спасла положение.
— Эта переводчица — ваша сотрудница? — взял инициативу в свои руки
Антон.
— Да. Лизавета, Лизок.
— Симпатичная девушка?
— Симпатичная бабушка. Ей скоро шестьдесят стукнет...
В машине Еремин хмурился, а писатель продолжал наслаждаться
французской прессой.
Высадив возле сыскного агентства Ивана Елизаровича, Константин
обрушился на друга:
— Какого черта ты лезешь не в свои дела?
— По-моему, ты что-то путаешь. Это как раз мое дело. Я тебя нанял. Я
заказываю музыку.
— Я отказываюсь так работать. Я привык самостоятельно вести
расследование. Я не нуждаюсь в помощниках-дилетантах.
— Я ни на чем не настаиваю, — пошел на попятную Полежаев. — Только,
если честно, Костян, мне кажется, ты упускаешь очень важное звено.
— Слов-то каких нахватался!
— Все от тебя, мой друг, все от тебя.
— Ладно, выкладывай, что я, по-твоему, упускаю. — Тон следователя
несколько смягчился.
— Ты, например, совсем не придаешь значения тому, что накануне своего
исчезновения Шведенко ходил с кем-то в кино. И эта кто-то наверняка симпатичная
девушка!
— И что дальше?
— Надо выяснить, кто она.
— Только и всего? Может, подскажешь, как это сделать?
— Подскажу. Надо взять фотографию журналиста и показать ее служащим
кинотеатра. И заодно узнать, что они смотрели.
— А вот последнее уж точно ни к чему! — расхохотался Еремин.
Антон и сам понял, что сморозил чепуху, но сдаваться не собирался.
— Все играет роль.
— Может быть.
Константин притормозил на улице Павла Корчагина, чтобы посмотреть
нумерацию домов. В одном из них жила Василина.
— Я, кажется, на верном пути.
Он проехал еще несколько метров и остановился, но выходить не спешил.
— Я не отвергаю твою версию, Антоша, — признался он. — Но в первую
очередь хочу отработать свою. Мне хорошо знаком тот мир, о котором писал
Шведенко. Там обиды не прощают. Я бы очень хотел, чтобы все вышло по-твоему,
чтобы журналист увлекся красивой девчонкой и мотанул с ней на юга, наплевав на
все остальное. Правда, твоей подруге это может не понравиться. Но слишком
густую кашу заварил наш клиент (и в этом ты сейчас убедишься, когда просмотришь
его публикации), чтобы мы могли пойти по такому пути. Легких путей в этом деле
не будет.
— Но ведь не помешает общему делу, если я завтра съезжу в
Иллюзион
и порасспрашиваю о журналисте?
— Лучше бы ты вместо этого сидел завтра весь день за пишущей машинкой
и закручивал сюжеты, один забористей другого.
Полежаев нахмурился. Он не любил, когда ему указывали. Чтобы
разрядить обстановку, Константин ткнул пальцем в газету и спросил:
— Что интересного пишут братцы-лягушатники?
— Разное.
— А все-таки?
— Тебя серьезно это волнует? Шведенко не умел читать по-французски, а
значит, к делу это не относится.
— Но ведь как-то газета попала к нему в квартиру? — снисходительно
улыбнулся Еремин.
— Газета, кстати, издается в Москве.
— С этого и надо было начинать. — Следователь явно хотел польстить
товарищу, делая вид, что придает значение находке.
И Полежаев не на шутку разошелся:
— Здесь интересная информация о московских клубах. Например, всякого
рода предостережения, куда Анри с Колеттой лучше не ходить. Недурна также
театральная страничка. Я узнал здесь, кто из наших корифеев побывал нынче на
гастролях в стране Мольера и Бомарше. В Авиньоне проходили Дни русского театра.
Информация о католических мессах на французском языке в Москве. Указаны числа и
адреса, где и когда они должны состояться.
— Зачем это тебе?
— Просто интересно, — пожал плечами писатель. — Это все, что я
прочитал, а вообще тут куча всего. Последние две страницы посвящены
объявлениям. Я и не подозревал, что их жизнь так кипит в нашей столице. Создают
группы популярной французской песни, ищут помещение для театральной студии,
дипломированные гувернантки жаждут обучать их детей...
— Вот как? На самом деле любопытно. Почитай-ка мне про этих
гувернанток.
— Да сколько угодно. Вот, например, с дипломом Женевского
университета, лингвист, сорок лет, может обучать испанскому, немецкому,
русскому. Работала во Франции и Швейцарии. Другая — студентка МГИМО, двадцать
один год и тоже, кроме всего прочего, знает испанский. А вот дамочка с
музыкальным дипломом, консерватория имени Чайковского, тридцать лет, свободно
говорит по-французски, имеет опыт работы в Бельгии...
— Перепиши-ка мне ее телефончик! — неожиданно попросил Еремин.
— Кого?
— Той, что имеет опыт работы в Бельгии.
— Ты спятил? На кой черт тебе гувернантка? У тебя ведь ни ребенка, ни
котенка! Или сам решил на старости лет обучаться музыке?
— Уж не такой я старый, — весело подмигнул Константин. — Всего-то
тридцать пять, а ей — тридцать. По-моему, в самый раз. Всю жизнь мечтал о
девушке, чтоб она и на фортепьянах, и по-
...Закладка в соц.сетях
