Жанр: Триллер
Гильотина в подарок
...h; Неужели? — в свою очередь усмехнулась Патя и выстрелила в центр
стеклянного стола.
Остававшаяся за столом Ольга вскрикнула и закрыла голову руками.
Столешница пошла трещинами.
— Как вы понимаете, мне нечего терять! Но взять просто так и
продырявить вас — неинтересно, если только вы сами не захотите. Поэтому советую
оставаться на своих местах. Эй, подруга! — похлопала она по плечу остолбеневшую
гувернантку. — Хватит рассиживаться! Сделай дядям ручкой и поедем!
— Я хочу остаться, — еле выдавила из себя Ольга.
— Оставьте ее, — попросил Константин. — Вы пьяны. Чего доброго, не
доедете!
— Ей безопаснее будет со мной! Танцы кончились, господа!
— Сделайте что-нибудь! — взмолилась Ольга.
Антон рванулся вперед, но Еремин железной хваткой остановил его
гуманный порыв.
Небо уже просветлело, а высотки все еще горели вдалеке. Праздничная
московская ночь плавно переходила в праздничное утро.
Заревел мотор джипа
вранглер
розово-черной расцветки, навсегда
уносящегося из жизни Антона.
— Что, так и будем стоять?! — крикнул он Косте, вцепившись в
подоконник.
— Что предлагаешь? Поймать такси? Вызвать милицию?
Следователь опустился в кресло и закурил.
— Хотя бы милицию, — неуверенно произнес Полежаев.
— Отец ее все равно отмажет. А сядет овечка Оля. Ей припишут все
смертные грехи. Я не могу так поступить с женщиной хотя бы потому, что
несколько часов назад делил с ней постель.
Антон уселся напротив и провел рукой по трещинам столешницы.
— Что же делать?
— Спать. Сон — самый мудрый советчик. Иди ложись, а я подремлю в
кресле.
Костя закрыл глаза и тут же засопел. Писатель еще долго гладил
погибшую столешницу и рассматривал остатки пиршества. Потом поплелся в
спальню...
Их разбудил телефонный звонок. Первым к трубке поспел Еремин.
Он услышал душераздирающие всхлипы, и медленный голос (или это со сна
все казалось медленным и тихим?) проговорил:
— Это Катрин. Патя разбилась. Нет больше моей Пати...
— Она была одна?
— Обе разбились. Все разбилось. Все разбилось.
— ...Сейчас!..
Два месяца спустя
Не знаю, с чего начать. В голове — морской прибой и стоны гагар.
Впрочем, они, наверно, не стонут. Это больше человеку свойственно — стонать.
Я выслушал вчера историю и всю ночь стонал, а сегодня мне кажется, что
все это вы придумали специально, чтобы расстроить меня. Чтобы стонал.
Не могла она столько натворить. Наговорила на себя. Ей-богу,
наговорила!
Да что я, в самом деле? Разве не понимаю, откуда все?
Начну, так и быть. Сколько можно метаться, бредить, скулить? Зла вы
мне все равно причинить не сможете. Разве только сбросите в морскую пучину.
Только разве это зло?
Я женился довольно поздно. В двадцать семь лет. Ей было девятнадцать.
Красивая, обаятельная француженка. Училась в Москве. Мои родители нас
обеспечили всем. Не буду говорить, кем был мой отец. Сами догадываетесь. На
дворе был махровый застой.
Я привык к разгульной жизни. Кати ходила с животом, а я бегал по
девкам. Короче, плевал на все. Наверно, не любил. Она, бедная, страдала, ревела
ночами и все такое.
Потом, когда уже дочка немного подросла, заявила:
Ты гуляешь, и я
буду гулять!
Не знаю, то ли я извращенец какой, только это мне понравилось.
Своих любовников в отместку мне она водила прямо в дом. Я прорубил в стене
глазок и с удовольствием наблюдал за ее кувырканиями. Когда мужик уходил, я сам
набрасывался на Кати. Не мог устоять.
Так мы жили, называя это свободной любовью, и совсем не думали о
третьем существе, живущем с нами под одной крышей. Считали, что Патя маленькая,
ничего не понимает. Какое заблуждение! У ребенка есть глаза, уши и мозг,
впитывающий и обрабатывающий все увиденное и услышанное.
Однажды Кати уехала к отцу в Париж и оставила со мной девочку. Ей уже
было десять. Ночью я привел в дом женщину. Патя уже спала. Во всяком случае, я
так считал.
Мы выпили, стали кувыркаться и все такое. И в один прекрасный момент,
когда я лежал на спине, а девица извивалась над моим пахом, я обратил внимание
на глазок, который сам же выдолбил в стене. Я понял, что за нами наблюдают. Но
это не остановило меня, а только возбудило.
На следующий день я никого не привел. Накупил всяких сладостей. Делал
это бессознательно. Думал, порадую дочку. Только порадую. А теперь точно знаю:
для соблазна все! Для соблазна! Животные мы, как ни поверни!
Ужинали при свечах. Говорили исключительно по-французски.
Папа, с
какого глаза ресничка упала?
—
С правого
. —
Загадывай желание!
—
Чтобы ты
поскорее выросла и была красавицей из красавиц!
—
Я уже красавица!
—
обиженно заявила она. —
Ну да! Ну да! — оправдывался я. — Конечно, красавица,
только маленькая еще!
—
И вовсе не маленькая!
— задиралась Патя.
Демонстративно вышла из-за стола и отправилась в ванную. Принимала там
душ. Позвала меня потереть спину. Обычно это делала Кати.
Она попросила, чтобы я потер без мочалки.
Мочалка колючая! Ну ее!
Я
потер ей не только спину. Она извивалась, дрожала, как взрослая. Я не мог на
это равнодушно смотреть. Тут же в ванной и взял ее.
Когда вернулась жена, наша жизнь превратилась в ад. Дочь начала
устраивать сцены, ревновать меня к матери. Просто-напросто не давала нам с
Катрин уединиться. Я перестал водить в дом других женщин, потому что Патя
обещала облить соляной кислотой любую, с кем я лягу в постель. Вот такие
детские фантазии.
Кати же продолжала совершенствоваться в искусстве секса. Дочь ей никак
не препятствовала. Это меня задевало. Я стал исчезать из дома. Проводил время у
подруг. Всякое мое возвращение из таких загулов сопровождалось истериками и
драками — Патя набрасывалась на меня с кулаками, норовила выцарапать мне глаза.
Точь-в-точь как ревнивая жена. А жену это лишь забавляло.
Так ему! Так ему,
похотливому самцу!
— со смехом подначивала она.
Я видел, как дочка страдает. Но не мог же я, в самом деле, открыто
начать жить с маленькой девочкой. Катрин, конечно, обо всем догадывалась. Но
молчала.
Так продолжалось около двух лет. Я жил и с женой, и с дочерью, и
уходил к подругам.
Мне стукнуло тридцать восемь, когда я впервые задумался над тем, как я
живу и все такое. Тогда же я встретил Надю. Она уже была довольно известной
балериной. Знакомство вышло нелепое. Мы с ней попали в дорожно-транспортное
происшествие. Надо сказать, что Надя неаккуратно водила машину. Часто
оказывалась в какой-нибудь неприятной ситуации. На этот раз резко, неожиданно
затормозила, и я ткнулся бампером в ее багажник. Скорость была минимальная,
поэтому ничего серьезного, но я в тот день был на взводе и вылез из своей тачки
с единственной целью смешать неумеху с грязью.
Выслушав мои ругательства, девушка улыбнулась и протянула мне какую-то
открытку.
Что это?
— не понял я.
У меня, к сожалению, нет с собой денег, —
призналась она. — Это контрамарка на мой спектакль в Большом. Приходите. Там
поговорим. А сейчас я опаздываю на репетицию
. Она села в машину и поехала, а я
как идиот помахал ей вслед открыткой. Я пришел на спектакль с огромным букетом
цветов, потому что девушка не шла из головы несколько дней. Она приняла меня в
своей гримуборной, хотя еле держалась на ногах. Я пригласил ее в ресторан.
Балерин очень выгодно водить в рестораны!
— засмеялась она, но не отказала.
Я стал бегать на ее спектакли, хотя раньше был равнодушен к балету, а
сами балерины казались мне манерными дистрофичками.
Я влюбился. Впервые в жизни я не хотел никого видеть, слышать,
осязать, кроме нее.
Кати довольно спокойно отнеслась к моему уходу. В последние годы она
меня только терпела. А вот с Патей пришлось помучиться. Ее положили в больницу
с нервным заболеванием.
При разводе я оставил им свою квартиру на Патриарших и загородный дом.
Сам перебрался к Наде. Я сделал так, чтобы они обе ни в чем не нуждались. И
чтобы ко мне не имели никаких претензий. И еще чтобы ни при каких
обстоятельствах не возникали у меня на горизонте.
Я решил покончить с разгульной жизнью. И возраст, и любовь
способствовали этому. Я хотел обыкновенного семейного счастья. И я его получил.
Меня предостерегали родственники, что, женившись на балерине, приобрету массу
проблем. Постоянные гастроли, навязчивые поклонники, да к тому же не захочет
иметь детей, чтобы не повредить карьере.
Эти карканья не сбылись. Надя подарила мне ребенка. Ради нашего
счастья она готова была пожертвовать карьерой. В конце концов ничем жертвовать
не пришлось. Она вернулась в балет. Быстро восстановила форму. А у Сашеньки
была нянька. Потом гувернантка. Вас, наверно, интересует, молодой человек,
знала ли Надя о моей прошлой жизни? Конечно, знала. Рассказал все, как на
исповеди, еще до свадьбы. Одно только утаил — о своих отношениях с дочерью
рассказывать побоялся.
Почему ты никогда не повидаешься с дочкой? — спрашивала Надя. —
Думаешь, мне будет неприятно? Я как-нибудь переживу. Ведь ты ее не видел
столько времени! Разве так можно?
Что я мог ответить? Я любил Патю. И страдал без нее. И пытался себя
уговорить, что моя любовь, мои страдания — это все-таки отцовские чувства. И в
то же время опасался встречаться с ней.
Но свидеться пришлось. Кому-то угодно было все повернуть вспять, чтобы
рухнуло мое счастье.
Это случилось примерно за неделю до трагедии. Патя пришла ко мне на
работу. Секретарша доложила:
К вам красивая девушка
. Да, мое желание сбылось,
дочь стала красавицей из красавиц.
Здравствуй, папа!
Она стояла на пороге
кабинета, не смея сделать шаг, наблюдая за моей реакцией.
Что я мог предпринять в этот момент? Выгнать ее?
Я растерялся. Я был рад, что наконец увидел ее. И сразу испугался.
Выпьем за встречу?
— предложила дочь. Она принесла с собой бутылку виски. И
мы пили его неразбавленным, смеясь и плача от счастья.
Как мама?
— спросил я.
Ай, — махнула она рукой. — Ездит в
инвалидном кресле. Парализованы ноги
.
В тот миг подумалось:
Катрин расплачивается за свои грехи!
Патрисия пришла в самом конце рабочего дня. Надо было ехать домой.
Сашка остался на попечении гувернантки. Надя уехала на гастроли по Европе. И
любая моя задержка на работе выходила гувернантке боком, но она всегда меня
дожидалась.
Я позвонил ей только в первом часу ночи — предупредить, что задержусь
до утра. Она уже спала.
Вот так я сорвался впервые за шесть лет верной супружеской жизни. И,
как алкоголика, некогда завязавшего, но случайно испробовавшего зелье, меня
понесло.
Патя позвонила на следующей неделе. Я каждый день ждал ее звонка. Она
сказала, что ужасно соскучилась и хочет меня видеть. Я объяснил, как добраться
до моего загородного дома, но попросил приехать не раньше десяти вечера. Я
рассчитывал до ее приезда спровадить гувернантку. Лишние свидетели мне были ни
к чему. Достаточно двух оболтусов-охранников.
До вечера! — поцеловал я трубку и добавил: — Познакомлю тебя с
сыном
.
Она прибыла в половине одиннадцатого. Я видел, с каким интересом
охранники изучали розово-черный джип и его молоденькую хозяйку. В первый момент
мне стало не по себе, но Патя называла меня папой, а жена сама советовала
повидаться с дочкой. Так что в конце концов я успокоился.
Мы ужинали втроем. При свечах. Сашка был, кажется, потрясен, что у
него объявилась сестра. Они быстро нашли общий язык, и Патя даже забросила
меня, чтобы поиграть с братиком.
Ему пора спать
, — настоял я. Сашка ушел в
детскую, а мы уединились в супружеской спальне. Патя много пила и курила. И
довольно громко выражала свои чувства. Раньше за ней это не водилось. (О
Господи! Что я болтаю! Когда раньше? В десять лет?)
В общем, она переусердствовала. В один из самых критических моментов
на пороге спальни возник мой сын.
Мне страшно, папа!
—
Иди спать!
— крикнул распаленный папа. Сашка
потер кулачками глаза и, захныкав, побежал к себе.
Он все понял, — усмехнулась Патрисия, — и расскажет твоей жене
. —
Ни черта он не понял! И завтра же все забудет!
—
Я в его возрасте уже все
понимала
. Она встала и надела мой халат.
Ты куда?
—
Пойду спою братику
колыбельную
.
Она ушла, а я тут же уснул...
Меня разбудил будильник. Пати нигде не было. И машина ее не стояла под
окном. Не попрощалась и записки не оставила.
На кухне уже возилась кухарка.
Здорово вы все подъели с Сашуней! —
уязвила Зинаида Ивановна. — А я рассчитывала, что на завтрак останется
. Она
ничего не заметила. Видно, Патя перед уходом вымыла посуду.
В общем, ничто не давало повода для беспокойства. Сыну я обычно не
докучал по утрам телячьими нежностями. И прошел на цыпочках мимо дверей его
комнаты.
При выезде из дома спросил охранников:
В котором часу уехала моя
дочь?
—
В семь
. Я предупредил их, чтобы не вздумали трепаться о ее визите.
А потом начались адовы муки. На работу позвонила гувернантка и в
рыданиях объяснила, что стряслось. Это было до такой степени неправдоподобно,
что в первый момент я решил, что меня разыгрывают.
Я примчался домой и своими глазами убедился в происшедшем. Я помню,
что опустился на детский стульчик рядом с кроватью Саши и заплакал. Я все еще
не понимал, как это случилось. Как это вообще могло быть!
Меня отрезвила все та же гувернантка. Мы вдвоем оставались в детской,
и она протянула мне ладонь:
Вот это я нашла в Сашиной кровати
. На ладони
лежала серебряная цепочка с распятием. Ее подарил Морис Фабр на крестины
внучке. Патя потом укоротила цепочку так, что она плотно облегала шею. Видимо,
от напряжения цепочка лопнула.
Я спрятал ее в карман и сказал гувернантке:
Забудьте об этом, если
хотите жить!
Я оказался в безвыходной ситуации. И винил в ней только себя самого.
Я обратился за помощью к одному высокопоставленному лицу, предупредив,
что дело щекотливое. Он прислал частного детектива. Но тот слишком хорошо
взялся за дело, что совсем не входило в мои планы. Патины отпечатки пальцев
обнаружили в спальне, в детской, на бутылке из-под виски, выброшенной в окно. Я
свалил все на горничную и поторопился отправить ее к матери в Казахстан.
Высокопоставленное лицо приехало ко мне в тот же день, чтобы высказать
соболезнования. Я уединился с ним в кабинете и выложил все как есть.
Нет
безвыходных положений
— это, наверно, девиз всех высокопоставленных лиц.
Решено было подставить охранника. Отдать его на съедение органам. А потом
залечить в психушке.
Наутро он отстранил от следствия частного детектива. Я оплатил
расходы.
Уходя от меня, высокопоставленное лицо поинтересовалось:
А жена уже
знает?
Я покачал головой:
Не могу себе представить, как посмотрю ей в глаза.
Она все поймет
. —
И не представляй
, — посоветовал тот. Этим я подписал
смертный приговор Наде.
Дочь объявилась после того, как прочитала в газете о гибели знаменитой
балерины.
Я ей ничего не сказал. Ее преступление — мое преступление. Я понял,
что мы связаны с ней больше чем родственными узами. Я только вернул ей цепочку:
Ее нашла гувернантка в кровати Саши
. Патя поблагодарила меня, поцеловала в
щеку, а потом поинтересовалась:
А эта гувернантка не выдаст?
—
Я пригрозил
ей смертью
. —
Она красивая?
—
Да, красивая. Какое это имеет значение?
—
Дай мне ее адрес
. —
Зачем?
—
Так надо
. Кто бы мог подумать, что она
станет шантажировать несчастную моей угрозой, брошенной в отчаянье?
Постепенно, отойдя от похорон, я составил план дальнейшей жизни, а
вернее, дальнейшего падения. Я решил бежать из России. Бежать вместе с ней. У
меня на Западе несколько счетов. Еще и внукам хватило бы (Боже праведный!). Мы
должны были отправиться в кругосветное путешествие. И не вернуться. Застрять
где-нибудь в Латинской Америке. Лучшее убежище на все времена!
Патя пришла в восторг от моего плана. Но мне необходимо было уладить
все дела. Съездить в командировку в США. Этим она, видимо, и воспользовалась,
уверовав в свою безнаказанность и в наш исход.
Нет, она не могла покончить с собой! Не могла! Это глупо! Я в тот день
вернулся из Америки. Она это знала. Я бы ее спас. А через неделю нас уже не
было бы в России! Все бы уладилось! Все бы кончилось хорошо, если б не
трагическая случайность!
Как видите, мой план наполовину осуществился. Я не собираюсь
возвращаться. Нет.
У меня в каюте хорошо. Ночью приходят Сашенька и Патя. Они во что-то
играют и все время смеются. А наверху стонут гагары. Вы курите? А я, пожалуй,
закурю...
Сергей Анатольевич достал пачку американских сигарет и с наслаждением
затянулся. Вид у него теперь был не такой холеный, как четыре месяца назад. Он
сильно сутулился. Неподвижность красивых серых глаз пугала.
Антон Полежаев, которого Грызунов упорно называл молодым человеком,
хотя разница в возрасте была символической, сидя в шезлонге на палубе
теплохода, молча разглядывал закатное небо.
Они уже пробороздили Средиземное море, обогнули западное побережье
Африки, побывали на Святой Елене и теперь направлялись к Американскому
континенту.
Он навсегда забыл бы об идее с кругосветным путешествием, если бы не
Еремин...
После всех передряг они как-то завалились в его любимое кафе и
просидели там весь вечер.
— Собирайся-ка, дружок, в кругосветное, — посоветовал Костя. — На
этом теплоходе поплывет Грызунов. И сдается мне, мы его больше не увидим. А
хотелось бы узнать конец истории.
— Ты рехнулся? На какие шиши я поплыву?
— Не прибедняйся! Англичане у тебя покупают пять романов. Как раз и
отметишь достойно.
— Нет-нет! — протестовал Антон. — Мне надо садиться за новый роман. А
это плавание на полгода!
— Не валяй дурака! Купи себе ноутбук и преспокойно пиши в каюте!
— Боже мой! Кто мне советует писать в каюте! Человек, который ни
черта не понимает в творчестве!
Так они препирались битый час, пока
железный Еремин
не сломал
оборону противника.
— Расскажи лучше, как идут дела, — попросил писатель. — Я слышал, ты
получил наследство?
— Да иди ты! — махнул рукой сыщик.
Узнав о гибели Элвиса, он распечатал безымянный конверт. Это
оказалось завещание Старцева. На его счету оставалось около тридцати тысяч
долларов. Он завещал их конторе Еремина.
— Элвис не дружил с законами. Без печати нотариуса его завещанием
можно лишь подтереться. Зато работенки задал напоследок. Теперь надо искать
наследников.
— Эх! Невезучий ты парень! — потрепал его по плечу Полежаев. —
Придется оказывать гуманитарную помощь.
— Да иди ты! — снова махнул рукой Костя. — Как-нибудь без литераторов
управимся! Только под ногами мешаются! Кстати, Елизарыч идет на поправку.
Паниковал Престарелый Родитель, а анализы у него замечательные. Постарался. Не
подвел. Скоро выпишут.
И уже на прощание храбрый сыщик, заикаясь от волнения, спросил:
— Скажи, а у тебя серьезно было с Василиной?
— Очень давно, Костя. И несерьезно. А что случилось?
— Видишь ли, я сделал ей предложение...
— Ну и?..
— Она согласна. Только надо год подождать. По человеческим законам
так полагается.
— Я желаю вам счастья!
— А тебе — попутного ветра!..
Ветер содрал с белой головы Грызунова бейсболку, приобретенную в
кейптаунском портовом магазине, и понес ее дальше по палубе.
Антон не двинулся с места — его занимало лишь небесное.
— Черт с ней! — проворчал Сергей Анатольевич. — Самое верное — не
вмешиваться в явления природы.
Он затушил сигарету и пошел прочь, смешавшись с толпой
праздношатающихся.
Писатель вскоре спустился в каюту и долго перечитывал на экране
ноутбука написанное за два месяца. Работа над романом продвигалась тяжело. Он
написал только треть. И до сих пор не представлял себе последней сцены. Обычно
видел ее в самом начале работы. А тут — никак.
Завтра причалим в Пуэрто-Мадрине. Раннее-раннее утро
латиноамериканского городка. Человек идет по пустынным незнакомым улицам.
Просто так идет, наугад. И плачет
.
— Нет, писать в круизе — гиблое дело, — заключил Полежаев. — Еремин
идиот! А я трижды идиот, что согласился на это!
Но причина его дурного настроения заключалась в другом. И даже не в
страшной исповеди Грызунова. Антон тосковал. Ему понадобилось уплыть за
тридевять земель от дома, чтобы в полной мере ощутить свое одиночество. И ту
огромную пустоту в душе, которая осталась после разлуки с Идой.
Он выключил экран ноутбука. Порылся в дорожной сумке. Достал блокнот
с телефонами. Из Порт-Саида он звонил маме. Из Порт-Элизабет — дочери. Со
Святой Елены — Еремину. Кому позвонить завтра из Пуэрто-Мадрине?
Он знал, что в его блокноте нет ее телефона. И все-таки открыл на
букве
И
.
Ида Багинская
— было выведено крупным корявым почерком Еремина.
— Вот это настоящий друг!
Он давно так не смеялся. Навзрыд.
На палубу уже спустилась густая, беззвездная ночь. Ревели волны. Он
метался от кормы корабля к носу и кричал, заглушая волны:
И-ида! И-ида!
—
пока чья-то сильная рука не схватила его за плечо.
— Слушай, зачем кричишь:
Еда! Еда!
? Кушать хочешь? Пойдем выпьем!
В ночи блестели большие, насмешливые кавказские глаза. Они обнялись
по-братски и спустились в бар.
А наутро теплоход причалил в Пуэрто-Мадрине.
Антона не интересовали больше экзотические красоты. Спустившись в
порт, он первым делом отыскал переговорный пункт...
В Москве был поздний вечер. Автоответчик сообщил голосом Иды телефон
на телестудии, по которому ее можно найти.
— Кто ее спрашивает? — ответил бархатистый мужской голос. — Вообще-то
у нее съемки.
Тебя какой-то Полежаев!
— услышал он в трубке.
— Ты? — раздалось через несколько секунд.
— Я больше не могу без тебя!
— Антон, милый! Неужели это правда? Откуда ты звонишь?
— Из Пуэрто-Мадрине.
— Что это?
— Кажется, Аргентина. Посмотри на карте.
— Боже! Куда тебя занесло!
— Я люблю тебя! Я не могу больше! Слышишь?
— Слышу, Антоша! Все слышу! Я брошу все! Брошу! Мне без тебя ничего
не надо! Слышишь? Ничего! Жди меня завтра в своем Мадрине! Я прилечу!
Обязательно прилечу! Завтра!
Как же завтра? Как же завтра? Ведь у нее нет визы! Господи, о чем
я?! Она же королева, а для королевы это пустяки!
Раннее-раннее утро латиноамериканского городка. Человек идет по
пустынным незнакомым улицам. Просто так идет, наугад. И плачет.
