Жанр: Триллер
Историк
...то я поняла его с первого раза.
Сперва это показалось так невероятно, что я снова расплакалась - я ведь
была очень молода, - а
потом я согласилась. Он втолковал мне, что вернется через четыре недели. Ему
надо было вернуться в
Грецию и что-то там сделать - я не поняла что. Потом он вернется ко мне и
привезет денег, чтобы
успокоить отца. Я пыталась объяснить ему, что за мной не дадут приданого, но он
не слушал. Улыбаясь,
показал на подаренные мной денежку и кинжал и потом руками очертил круг вокруг
моего лица и
поцеловал меня.
Мне бы радоваться, но я чувствовала присутствие злого духа и боялась, что
что-нибудь помешает
ему вернуться. Каждый миг, проведенный с ним вместе в тот вечер, был сладок,
потому что мог
оказаться последним. Но он был так решителен, так уверен, что мы скоро увидимся.
Я до темноты не
могла заставить себя распрощаться, но потом вдруг испугалась отцовского гнева,
последний раз
поцеловала Бартоломео, удостоверилась, что чеснок у него в кармане, и рассталась
с ним. Я без конца
оглядывалась назад и каждый раз видела, что он так и стоит со шляпой в руках. Он
казался очень
одиноким.
Я плакала, идя по лесу, и, сняв с пальца колечко, поцеловала его и завязала
его в платок. Дома
меня встретил рассерженный отец. Он хотел знать, куда я хожу так поздно без
позволения. Я сказала
ему, что моя подружка Мария потеряла козу и я помогала искать. Я пошла спать с
тяжестью на сердце и
всю ночь то надеялась, то грустила.
На следующее утро я услышала, что Бартоломео покинул деревню - уехал с
крестьянином, на
телеге отправившимся в Тырговиште. День показался мне очень долгим и грустным, и
вечером я ушла
на наше место в лесу. Мне хотелось побыть одной. Там я снова расплакалась, села
на наш камень, а
потом прилегла там, где мы лежали вчера. Всхлипывала, уткнувшись лицом в землю,
и тут моя рука
наткнулась на что-то в траве. Я очень удивилась, увидев пачку писем в конвертах.
Я не смогла прочесть
адреса, но каждый конверт был украшен его прекрасным именем, напечатанным, как в
книгах. Я
открывала конверты и целовала написанные им строчки, хотя и видела, что письма
не мне адресованы.
На минуту я задумалась, не писал ли он другой женщине, но сразу прогнала эту
мысль из головы.
Должно быть, письма выпали у него из мешка, когда он открывал его, чтобы
показать мне кинжал и
монетку.
Я думала отослать их в Оксфорд на остров Англия, но не знала, как сделать
это незаметно. Да и
денег заплатить за пересылку у меня не было. Посылка на далекий остров наверняка
стоила очень
дорого, а свою единственную денежку я отдала Бартоломео. И я решила, что отдам
ему письма, когда
он приедет за мной.
Четыре недели тянулись очень, очень долго. Я делала зарубки на дереве у
нашего тайного места,
чтобы не сбиться со счета. Я работала в поле, помогала матери, пряла и ткала
полотно для зимней
одежды, ходила в церковь и все ждала вестей о Бартоломео. Сперва старики
поговаривали о нем, качали
головами, не одобряя его интереса к вампирам. "Добра не будет", - говорил ктонибудь
из них, и
остальные согласно кивали. Я слушала их разговоры со страхом и затаенной
радостью. Я была
счастлива услышать от других имя того, о ком сама не смела сказать ни слова, но
мне становилось
холодно при мысли, что он мог навлечь на себя внимание приколичи.
Я неустанно воображала в уме, как все будет, когда он вернется. Подойдет к
дому, постучит в
дверь и попросит у отца моей руки? Я рисовала перед собой изумленные лица
домашних. Как они все
столпятся вокруг Бартоломео, а он будет раздавать всем подарки, а я - целовать
их на прощанье.
Потом он поведет меня к своей бричке или даже к автомобилю. Мы умчимся из нашей
деревушки в
земли, каких я и вообразить не могла, за горами, дальше города, в котором живет
сестра Ева. Я
надеялась, что мы остановимся там повидать Еву - я всегда любила ее больше всех.
И Бартоломео
тоже ее полюбит, потому что она сильная и храбрая, путешественница, как и он.
Так я прожила четыре недели и к концу четвертой чувствовала себя такой
усталой, что не могла
ни есть, ни спать. Подсчитав зарубки на дереве, я стала поглядывать на дорогу, и
мое сердце всякий раз
замирало при скрипе тележных колес. Я три раза на дню ходила за водой, чтобы
послушать разговоры у
колодца. Я говорила себе, что он мог не успеть точно в срок, и уговаривала себя
подождать еще неделю.
К концу пятой я была совсем больна и уверилась, что его сгубили приколичи.
Однажды мне даже
подумалось, что мой любимый вернется за мной в облике вампира. Я среди бела дня
бросилась в
церковь и молилась перед ликом Девы Марии, чтобы она прогнала из моей головы эту
ужасную мысль.
Шестая и седьмая недели ушли на расставание с надеждой. На восьмую я по
многим признакам, о
которых знала от замужних женщин, поняла, что беременна. Ночью я тихо плакала на
постели сестры и
думала, что весь мир, Даже Господь и Святая Мария отступились от меня. Я не
знала, что сталось с
Росси, но твердо знала - с ним случилась беда, потому что он меня на самом деле
любил. Я тайком
собирала травы и коренья, которые должны были помешать ребенку появиться на
свет, но они не
помогали. Дитя во мне было сильным, сильнее меня, и я против воли начинала
любить его. Я украдкой
клала руку себе на живот и чувствовала в себе любовь Бартоломео и верила, что он
не мог забыть обо
мне.
Прошло три месяца, как он уехал, и я поняла, что должна уйти из дома, чтобы
не навлечь позор на
своих родных и отцовский гнев на себя. Мне хотелось отыскать ту старушку, что
подарила мне
монетку. Может, она взяла бы меня к себе, а я бы стряпала и убирала для нее. Она
пришла из
деревеньки над Арджешем, близ замка приколича, но я не знала, где ее деревня и
жива ли еще
старушка, а в горах водились волки, медведи и злые духи, и я не осмелилась одна
уйти в лес.
Тогда я решилась написать сестре Еве. Я и раньше писала ей раз или два.
Взяла бумагу и конверт в
доме священника, где иногда помогала на кухне. В письме я рассказала ей все и
умоляла приехать за
мной. Ответ пришел только через пять недель. Слава богу, крестьянин, который
привез его из города,
отдал письмо мне, а не отцу, и я убежала в лес, чтобы прочитать его тайком.
Живот у меня уже
округлился, так что я чувствовала его, присев на бревно, хотя передник еще
скрывал брюхо от чужих
глаз.
В письмо были вложены деньги - румынские деньги, столько, сколько я никогда
не видела, не то
что в руках не держала, а записка Евы была короткой и деловой. Она велела мне
пешком уйти из
деревни, дойти до соседней, километрах в пяти от нас, а потом на телеге или
грузовике добраться до
Тырговиште. Оттуда я должна была найти попутчика до Бухареста, а из Бухареста
поездом доехать до
венгерской границы. Ее муж будет встречать меня на таможне в Т*** двадцатого
сентября - я до сих
пор помню дату. Она велела мне рассчитать время так, чтобы добраться до границы
к этому числу. К
письму прилагалось заверенное печатью приглашение венгерского правительства,
которое поможет мне
получить разрешение на въезд. Она посылала мне поцелуй, просила беречь себя и
желала
благополучного путешествия. Добравшись до конца письма, я поцеловала подпись и
от всего сердца
благословила сестру.
Свои скудные пожитки я завязала в узелок, вместе с городскими туфельками,
чтобы сберечь их до
путешествия на поезде. Туда же я положила письма Бартоломео и серебряное
колечко. Утром, уходя из
дому, обняла и поцеловала мать, которая состарилась и все чаще болела. Мне
хотелось, чтобы она
потом вспомнила, что я попрощалась перед побегом. Мать удивилась такой нежности,
но ни о чем не
спросила. В то утро, вместо того чтобы выйти в поле, я свернула в лес и зашла
попрощаться на наше с
Бартоломео тайное место. Зарубки, оставленные на стволе дерева, уже заплывали
корой. Там я надела
на палец серебряное кольцо и повязала платок, как замужняя. Пожелтевшие листья и
холодный ветер
говорили о приближении зимы. Я постояла немного и, не выходя на дорогу,
тропинками направилась к
соседней деревне.
Плохо помню, как я добиралась, - запомнилось только, что все время хотелось
есть и сил совсем
не было. Один раз меня пустила переночевать женщина, которая накормила меня
горячим супом и
сказала, что муж не должен был отпускать меня одну. В другой раз я спала в
овине. Наконец кто-то
согласился довезти меня до Тырговиште, а оттуда до Бухареста. Иногда я покупала
немного хлеба, но
боялась тратить деньги, потому что не знала, сколько стоит билет на поезд.
Бухарест оказался очень
большим и очень красивым, но меня пугали толпы народу, все такие нарядные, и
мужчины, которые
открыто рассматривали меня на улицах. Спать мне пришлось на вокзале. Поезд тоже
напугал меня:
огромное черное чудище - но, забравшись внутрь и присев у окна, я чуточку
воспрянула духом. Мы
проезжали мимо таких чудесных мест, через горы и реки и широкие поля, совсем не
похожие на леса
нашей Трансильвании. На пограничной станции я узнала, что еще только
девятнадцатое сентября, и
спала па лавке, пока кто-то из пограничной стражи не позвал меня к себе в
караульную и не угостил
горячим кофе Он спросил, где же мой муж, и я ответила, что еду к нему в Венгрию.
На следующее утро
обо мне спросил мужчина в черном костюме и в шляпе. У него было доброе лицо, он
поцеловал меня в
обе щеки и назвал сестрой. Я полюбила своего зятя с первого дня и любила до
самой его смерти, и
сейчас люблю. Он был мне больше брат, чем родные братья. Он обо всем позаботился
и в поезде купил
мне горячий обед, и мы ели его за столиком, накрытым скатертью. Можно было есть
и смотреть в
окошко.
На вокзале в Будапеште нас встречала Ева. И на ней был костюм и красивая
шляпка - она
показалась мне настоящей королевой. Она без конца обнимала и целовала меня.
Малютка родилась в
лучшей больнице Будапешта. Я хотела назвать ее Евой, но Ева сказала, что лучше
сама выберет имя, и
назвала девочку Еленой. Это была чудесная малышка, с темными глазками, и она
научилась улыбаться,
когда ей было всего пять дней от роду. Я надеялась, что у нее будут голубые
глаза Бартоломео, но дочка
пошла в меня. Я не писала ему, пока не родилась малышка, потому что хотела
рассказать о настоящем
ребенке, а не о своей беременности. Когда Елене исполнился месяц, я попросила
тестя найти для меня
адрес университета в Оксфорде и сама вывела на конверте это странное слово.
Тесть написал понемецки
под мою диктовку, а подписалась я своей рукой. В письме я объясняла
Бартоломео, что ждала
его три месяца, а потом мне пришлось уйти из деревни, потому что у меня должен
был родиться
ребенок. Я рассказала ему о своем путешествии и о доме сестры в Будапеште. Я
спрашивала, когда же
увижу его и когда он сможет приехать в Будапешт за мной и Еленой, и уверяла что,
что бы ни
случилось, буду любить его до конца жизни.
Потом я снова ждала, долго-долго, и, когда Елена уже делала первые шаги,
пришло письмо от
Бартоломео. Пришло не из Англии, а из Америки, и написано было по-немецки. Тесть
перевел его для
меня. Он читал очень ласковым голосом, но я знала, что он слишком честен, чтобы
изменить хоть одно
слово. В письме Бартоломео говорил, что получил мое письмо, адресованное на его
прежнее место
жительства в Оксфорде. Он вежливо заверял, что никогда не слышал обо мне и не
видел моего имени и
что никогда не бывал в Румынии, так что ребенок никак не может быть его. Он
сожалел о моей
печальной истории и желал мне счастья в будущем. Это было короткое письмо и
очень доброе, и я не
нашла в нем ничего, выдававшего, что он знает меня.
Я долго плакала. Я была молода и не понимала, как меняются люди. Прожив
несколько лет в
Венгрии, я поняла, что можно быть одним человеком дома и совсем другим - в чужой
стране. Я
догадывалась, что с Бартоломео случилось нечто в том же роде. Тогда я жалела уже
только об одном -
что он солгал, сказав, что не знает меня. Я сожалела о нем, потому что со мной
он был правдивым,
достойным человеком, и мне не хотелось думать о нем дурно.
Родственники помогли мне поднять Елену. Она выросла умной и красивой
девушкой. Я уверена,
что в ней сказывается кровь Бартоломео. Я рассказала ей об отце - я ей никогда
не лгала. Может быть,
я сказала слишком мало, но она была еще слишком молода, чтобы понять, как
ослепляет людей любовь.
Она поступила в университет, и я очень гордилась ею, а потом она сказала, что
слышала, будто отец -
большой американский ученый. Я надеялась, что когда-нибудь они встретятся. Но я
не знала, что он
работает в том же университете. - Мать взглянула на Элен с мягкой укоризной и
тем неожиданно
оборвала рассказ.
Элен пробормотала что-то, оправдываясь или извиняясь, и покачала головой.
Рассказ поразил ее
так же, как меня. В продолжение его она сидела смирно, переводя еле слышным
шепотом, и только раз
что-то пробормотала, когда мать рассказывала о татуировке дракона у себя на
плече. Позже она сказала
мне, что мать при ней никогда не раздевалась и в общую баню с ней ходила только
Ева.
Мы все трое молча сидели за столом, но через минуту Элен обернулась ко мне
и беспомощно
махнула рукой на лежавшую передо мной пачку писем. Мы думали об одном.
- Почему она не послала Росси эти письма в доказательство, что он бывал в
Румынии? -
спросил я.
Элен взглянула на мать - не решаясь, как мне показалось, заговорить с ней,
- но, помедлив, все
же перевела ей мой вопрос. От ее ответа у меня комок подкатил к горлу - боль за
нее и за своего
неверного учителя.
- Я думала об этом, но по его письму поняла, что он больше не хочет меня
знать, а значит,
доказательства ничего бы не изменили, а только принесли бы еще боль. А я
лишилась бы немногого,
оставленного мне в память о нем. - Она протянула руку, словно хотела коснуться
следов его руки, и
тут же отдернула ее. - Нехорошо только, я не вернула то, что ему принадлежало.
Но он забрал у меня
так много... разве я не могла получить взамен хоть это?
Она переводила взгляд с меня на Элен, и глаза ее больше не были спокойны -
в них была тень
вины и отблеск давней любви. Я отвернулся.
Элен и не думала разделять смирение матери.
- Так почему же ты давным-давно не отдала письма мне? - горячо воскликнула
она.
Та покачала головой. Элен выслушала ответ, и лицо ее стало жестким.
- Она говорит, что знала, как я ненавижу отца, и ждала кого-нибудь, кто бы
любил его.
"Так же, как любит она", - мог бы добавить я, потому что всем сердцем
ощущал любовь, давно
похороненную в этом домике-келье.
Я думал уже не только о Росси. Одна моя рука потянулась к руке Элен, другая
- к обветренной
ладони ее матери, и я крепко сжал их. В ту минуту весь мир, в котором я вырос, с
его сдержанностью и
умолчаниями, с его моралью и манерами, - мир, в котором я учился и добивался
чего-то и пытался
кого-то полюбить, казался далеким как Млечный Путь. Стоявший в горле ком мешал
мне заговорить,
но, если бы мог, я сказал бы этим двум женщинам, связанным с Росси такими
разными чувствами, что
ощущаю его присутствие среди нас.
Элен, помедлив, тихо высвободила свою руку, но ее мать, как раньше, взяла
мою ладонь в свои и
мягко проговорила что-то.
- Она хочет знать, как может помочь тебе найти Росси.
- Скажи, что она уже помогла и что я прочитаю эти письма сегодня же, и,
может быть, они
скажут больше. Скажи, что мы дадим ей знать, когда его найдем.
Мать Элен покорно склонила голову и поднялась, чтобы посмотреть на жаркое в
духовке. От
блюда поднялся такой вкусный дух, что даже Элен улыбнулась, словно признавая,
что возвращение
домой имеет свои плюсы. И тогда я отважился спросить:
- Узнай, пожалуйста, не знает ли она о вампирах чего-нибудь такого, что
помогло бы нам в
поисках.
Голос Элен, переводившей мои слова, вдребезги разбил хрупкое спокойствие
минуты.
Оглянувшись, ее мать поспешно перекрестилась, но не сразу заставила себя
отвечать. Элен выслушала
ее и кивнула.
- Она говорит, ты должен помнить - вампир меняет облик. Он может явиться
тебе во многих
видах.
Я хотел уточнить, расспросить подробнее, но она уже принялась раскладывать
угощение по
тарелкам, и руки у нее дрожали. Тепло от духовки расходилось по комнатке запахом
мяса и теплого
хлеба, и ели мы от души, хоть и в молчании. То Элен, то ее мать подкладывали мне
еще хлеба, гладили
по руке и подливали в чашку свежий чай. Еда была простой, но удивительно вкусной
и сытной, а
солнечный свет украшал скатерть золотистым узором.
Наевшись, Элен вышла на улицу с сигаретой, а ее мать поманила меня за собой
на задний двор.
Там в загончике скребли землю несколько цыплят и стояла клетка с длинноухими
кроликами. Она
вытащила одного за уши, и мы стояли, поглаживая пушистую головку лениво
отбивающегося зверька.
В окно, выходившее на эту сторону, я слышал, что Элен вернулась и моет посуду.
Солнце грело мне
макушку, а зеленые поля за деревней гудели и переливались в неистощимой радости
жизни.
Потом нам пришло время уходить, чтобы не пропустить обратный автобус, и я
спрятал письма
Росси в портфель. Мать Элен стояла в дверях - ей не пришло в голову проводить
нас до автобуса через
деревню. Она мягко взяла мою руку, сжала, заглядывая в глаза.
- Она говорит, что желает тебе счастливого пути и найти то, чего желаешь, -
объяснила Элен.
Я заглянул в темное сияние добрых глаз и от всего сердца поблагодарил. Мать
обняла Элен,
грустно погладила ее щеку и отпустила.
От дороги я оглянулся. Она стояла, придерживаясь одной рукой за косяк,
словно встреча с нами
отняла у нее силы. Я поставил портфель прямо в дорожную пыль и, еще не успев
понять, что делаю,
быстро пошел назад. Думая о Росси, я обнял женщину и поцеловал в мягкую
морщинистую щеку. Она
схватилась за меня - такая маленькая, что головой едва доставала мне до плеча, -
и спрятала лицо у
меня на груди. Потом резко отстранилась и скрылась в доме. Я подумал, что ей
нужно побыть одной, и
хотел идти, но она тотчас же вернулась и втиснула мне в ладонь что-то маленькое
и твердое. Разжав
пальцы, я увидел узкое серебряное кольцо с гербовой печаткой. Кольцо Росси - она
через меня
возвращала ему подарок. Ее лицо светилось, и глаза сияли темным огнем. Я
наклонился и снова
поцеловал ее, на этот раз в губы. Губы были теплыми и нежными. Потом я отпустил
ее и,
поворачиваясь к Элен и своему портфелю, увидел на лице старой женщины
единственную слезу. Я
читал, что слеза не бывает одна, что это устаревший поэтический штамп. И может
быть, это верно,
только другие бежали по моим щекам.
Едва мы сели в автобус, я достал пачку писем и бережно открыл первое.
Переписывая его здесь, я
исполняю волю Росси, скрывая имя его друга под псевдонимом - nom-de-guerre, как
он выразился.
Странно снова было видеть руку Росси - тот же молодой, почти ученический еще
почерк - на
пожелтевших листках.
- Ты прямо сейчас собираешься читать? - удивилась Элен, заглядывая мне
через плечо.
- А что, ты могла бы подождать?
- Нет, - сказала она".
ГЛАВА 45
"20 июня, 1930 г.
Дорогой друг!
Мне совершенно не с кем поговорить, и вот беру в руки перо и представляю,
что ты сейчас со
мной - именно ты мог бы разделить мой восторг, смягчив его своим сдержанным
удивлением перед
красотой мира. Я сегодня не верю своим глазам - и ты бы не поверил, если бы
знал, где я сейчас - в
поезде, но дело не в поезде, а в том, что поезд пыхтит по дороге к Бухаресту.
Так и слышу сквозь свист
паровоза твой голос: "Боже всемогущий, дружище! " Но это правда. Я сюда не
собирался и не собрался
бы, если бы не странный случай. Еще несколько дней назад я сидел в Стамбуле,
занимался одной темой,
которая втемяшилась мне в голову, и одна находка навела меня на мысль, что
хорошо бы съездить
сюда. Нет, ничего хорошего, честно говоря, я в ужасе, но ехать надо. Тебе,
старому рационалисту, не
понравилась бы эта история, но мне дьявольски хотелось бы заполучить твою голову
вдобавок к моему
котелку - чувствую, что моих мозгов может оказаться маловато.
Подъезжаем к какому-то городку. Выйду купить завтрак - продолжу потом.
Вторая половина дня, Бухарест.
Наслаждался бы сиестой, если бы мысли не были так взбудоражены. Здесь
чертовски жарко - ято
думал, меня встретит горная прохлада. Впрочем, до гор еще далеко. Славная
гостиница. Бухарест -
своего рода восточный Париж, великий и тесный и малость обветшалый - все вместе.
В
восьмидесятых-девяностых он, должно быть, ослеплял роскошью. Я целую вечность
искал кеб, еще
вечность добирался до отеля, но комната довольно приличная, так что теперь можно
отдохнуть,
вымыться и подумать, что делать дальше. Мне не слишком хочется выкладывать, что
привело меня
сюда, но ты, пожалуй, подумаешь, что я морочу тебе голову, так что скажу коротко
и ясно: я
отправился, так сказать, на подвиг, в погоню по архивам за Дракулой. Конечно, я
имею в виду не
романтического графа Дракулу из романа, а реального Дракулиа - Влада Третьего,
тирана, правившего
в Валахии и Трансильвании в пятнадцатом веке - того, который всю жизнь пытался
сдержать
наступление на свои земли Оттоманской империи. Я почти неделю просидел в
стамбульском архиве,
разбирая документы, собранные турками, и наткнулся на чрезвычайно примечательный
набор карт -
думаю, что найду в них ключ к истинному местоположению его могилы. Дома объясню
подробнее, что
увлекло меня на такую охоту, пока же просто молю о снисхождении. Можешь списать
это на
безрассудства молодости, мой дряхлый мудрец.
Так или иначе, мои поиски в Стамбуле прервались самым мрачным образом, что
порядком
напугало меня, хотя тебе издалека мои страхи наверняка покажутся нелепыми. Но ты
же знаешь, меня
не так легко сбить, если уж я что-то начал, так что я не удержался и поехал в
Румынию с копиями тех
карт. Надеюсь узнать здесь больше о могиле Дракулиа. Не знаю, известно ли тебе,
что, по
общепринятой теории, он похоронен на озере Снагов, на западе Румынии. Область
называется Валахия.
На картах, найденных в Стамбуле, явно обозначена его гробница, но ничего
похожего на озеро с
островом, и, сколько я могу судить, местность вообще не соответствует западной
Румынии. Я всегда
стараюсь в первую очередь проверить самые очевидные предположения, потому что
нередко самое
простое оказывается верным. Поэтому я и решил... вижу, вижу, как ты качаешь
головой, дивясь моему
дурному упрямству - решил съездить со своими картами на озеро Снагов и
удостовериться, что
могилы там нет. Как в этом убедиться, пока не представляю, но, не исключив этой
теории, нечего и
начинать охоту в других местах. Ведь может оказаться, что мои карты - древняя
фальшивка, и я найду
надежные доказательства, что тиран почиет и всегда почивал на своем месте.
К пятому числу я должен вернуться в Грецию, так что приходится беречь
каждый день. Я всего
лишь хочу найти местность, обозначенную на карте. Зачем мне это надо, не могу
тебе сказать, потому
что сам не знаю. Завершить экскурсию я собираюсь объездом Валахии и
Трансильвании - хочу
посмотреть все, что успею. Что видится тебе при слове "Трансильвания", если ты
задумаешься над этим
словом? Ты не задумываешься, благоразумный друг мой! Ну, а мне представляются
дикие и прекрасные
горы, древние замки, ведьмы и оборотни - страна волшебных тайн. Можно ли,
вступая в эти земли,
поверить, что ты все еще в Европе? Ну, когда доберусь туда, расскажу тебе, что
нашел: европейские
пейзажи или сказочное королевство. Но сначала Снагов - выезжаю с утра.
Твой преданный друг Бартоломео Росси".
"22 июня, 1930 г. Озеро Снагов.
Дорогой друг!
Пока не нашел, откуда отправить первое письмо - то есть отправить с
уверенностью, что оно
когда-нибудь попадет тебе в руки, - но все равно продолжаю, потому что написать
есть о чем. Вчера
весь день мотался по Бухаресту, пытаясь раздобыть приличные карты - купил, в
конце концов, просто
дорожные карты Валахии и Трансильвании - и тормоша в университете каждого, кто
хоть немного
интересовался Владом Цепешем. Но никто не рвется говорить на эту тему, и,
сдается мне, каждый
мысленно, если не в открытую, осеняет себя крестом, стоит упомянуть имя Дракулы.
После случая в
Стамбуле мне и самому, признаться, немного не по себе, но отступаться не
собираюсь.
Во всяком случае, мне удалось найти молодого археолога, который любезно
сообщил, что один из
его коллег, мистер Георгеску, занимается историей Снагова и сейчас ведет там
раскопки.
Вдохновившись этим известием, я вручил свои карты, багаж и самое себя в руки
шофера, который
берется отвезти меня на озеро - по его словам, туда всего несколько часов езды
от Бухареста. В час мы
выезжаем. Надо пойти куда-нибудь пообедать - здесь полно чудесных ресторанчиков
с кухней, не
забывшей еще о восточной роскоши, - а потом мы едем".
"Вечером:
Дорогой друг!
Не удержусь, продолжу нашу одностороннюю переписку - надеюсь, рано или
поздно ты
прочитаешь мои излияния, - после такого дня мне просто необходимо с кем-то
поговорить. Я выехал
из Бухареста в опрятном маленьком такси, принадлежащем столь же опрятному
маленькому человечку,
с которым я едва сумел обменяться двумя словами (одно из них "Снагов"). Краткий
обзор моего
дорожного атласа и множество одобрительных похлопываний по плечу (по моему
плечу) - и мы
отправились. Добирались весь день. Дороги в основном асфальтированные, но очень
пыльные, а вокруг
приятные пейзажи: сельская местность с редкими перелесками.
Я догадался, что мы подъезжаем, когда шофер взволнованно замахал рукой в
сторону, где я не
видел ничего, кроме леса. Однако то было лишь введение. Не знаю, чего я ждал -
должно быть, так
погрузился в догадки и предположения, что почти забыл, куда еду, - но вид озера
выбил у меня из
головы все научные рассуждения. Потрясающе красивое место, друг мой, мирное и
неземное. Вообрази,
если пожелаешь, как в просветы деревьев открываются сверкающие воды, а по
берегам там и здесь
разбросаны легкие особнячки - иногда над деревьями поднимается только изысканной
формы
дымовая труба или изгиб стены, - постройки, пожалуй, начала девятнадцатого
столетия, а то раньше.
Выехав на берег - мы остановились у небольшого кафе или ресторанчика, за
которым у причала
покачивались
...Поділитися у соцмережах
