Жанр: Триллер
Историк
...регать ее, хотя бы в кровь Элен попало
совсем мало
отравы. Порылся в кармане.
- Давно надо было это сделать. Надень-ка.
Я протянул ей один из крестиков, купленных еще дома, в церкви Святой Марии,
и застегнул
цепочку, так что она свисала поверх шарфа. Мне показалось, что Элен вздохнула с
облегчением и
погладила крестик пальцем.
- Понимаешь, я неверующая. Мне всегда казалось, что ученому...
- Я знаю. Но ведь тогда, в церкви Святой Марии...
- Святой Марии? - Элен недоуменно насупилась.
- Рядом с университетом. Ты зашла, чтобы прочесть письма Росси, но взяла
святой воды у
алтаря.
Она задумалась, вспоминая.
- Верно. Просто я затосковала тогда по дому.
Мы медленно сошли с моста и побрели по темной улице, не касаясь друг друга,
но мои плечи еще
помнили ее объятия.
- Позволь мне зайти в твою комнату, - шепнул я Элен, когда впереди
показалось здание
гостиницы.
- Не здесь... За нами следят.
Мне показалось, что у нее дрогнули губы.
Я не стал настаивать и даже обрадовался, когда, зайдя в вестибюль, нашел
повод отвлечься.
Вместе с ключом портье вручил мне клочок бумаги с нацарапанной по-немецки
запиской: звонил
Тургут и просил перезвонить. Элен терпеливо дождалась окончания ритуала: мольба
о телефоне и
умасливание клерка небольшим приношением - мне пришлось сократиться в расходах.
Потом я долго
безнадежно крутил диск, пока не услышал наконец гудки. Тургут ответил невнятным
ворчанием и тут
же переключился на английский:
- Пол, дорогой мой! Хвала Всевышнему, вы позвонили. У меня для вас новость
- важная
новость!
Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди:
- Вы нашли?.. Карту? Гробницу? Росси?
- Нет, друг мой, никаких чудес. Но мы перевели письмо, которое нашел Селим.
Поразительный
документ! Написано православным монахом в Стамбуле в 1477 году. Вы меня слышите?
- Да, да! - закричал я так, что портье ожег меня возмущенным взглядом, а
Элен с
беспокойством оглянулась. - Говорите же.
- В 1477 году он дал приют нескольким братьям по вере, которые доставили из
Карпат тело
Губителя Турок, знатного господина. Там еще много всего, мне кажется, очень
важного для вас. Покажу
вам завтра, да?
- Да! - выкрикнул я. - Но они не в Стамбуле его похоронили? - Элен затрясла
головой, и я
угадал ее мысль: телефон может прослушиваться.
- Из письма неясно, - гудел Тургут. - Наверняка так и не знаю, но не
похоже, чтобы могила
была здесь. Мне кажется, вам надо приготовиться к новому путешествию. И скорее
всего, вам опять
понадобится поддержка доброй тетушки. - Несмотря на помехи, я расслышал в его
голосе мрачные
нотки.
- Опять ехать? Но куда?
- В Болгарию, - прокричал издалека Тургут.
Я выронил трубку и беспомощно уставился на Элен.
- В Болгарию?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Я нашел еще один гроб, более величественный, чем
остальные, колоссального размера и благородной формы. На нем
было написано одно слово: ДРАКУЛА.
Брэм Стокер. "Дракула"
ГЛАВА 49
Несколько лет назад я нашла в отцовских бумагах записку. Она не имеет
никакого отношения к
этой повести, если не считать того, что, кроме его писем, это единственная
памятка его любви к Элен.
Он никогда не вел дневника, а такие случайные заметки обычно относились к работе
- размышления о
дипломатических проблемах или каких-либо вопросах истории, оказавшихся
существенными в
разрешении международных конфликтов. Такие заметки, вместе с выраставшими из них
статьями и
текстами докладов, теперь собраны в библиотеке его фонда, а мне осталась на
память однаединственная
записка, сделанная им для себя - и для Элен. Я привыкла видеть в
отце человека,
приверженного фактам и идеям, но не поэзии, - тем более важен для меня этот
документ. Я пишу не
детскую книгу, и мне хочется сделать ее возможно точнее, поэтому я решилась
включить эту очень
личную запись в ее текст. Могу поверить, что отец писал нечто в том же роде и в
письмах, но в его
характере было уничтожить их - может быть, сжечь в крошечном садике за нашим
домом в
Амстердаме. Помнится, девочкой я иногда находила там оставшиеся в кирпичной
жаровне обугленные
клочки бумаги. Эта записка, конечно, уцелела случайно. Она не датирована,
поэтому я не могу
хронологически точно отнести ее к тому или иному отрезку повествования. Привожу
ее здесь, потому
что в ней говорится о первых днях их любви, хотя в словах сквозит боль,
подсказывающая, что письмо
было написано уже не существующему адресату.
"Любимая, мне хочется, чтобы ты знала, как я думал о тебе. Это письмо
принадлежит тебе, даже
если ты не прочитала еще ни строчки. И память моя принадлежит тебе и то и дело
обращается к тем
минутам, когда мы впервые остались наедине. Я не раз спрашивал себя, почему
никакие привязанности
не могут заменить мне твоего присутствия, почему меня всегда преследует иллюзия,
что мы все еще
вместе, что ты невольно взяла в плен мою память. Твои слова всплывают в ней,
когда я меньше всего
жду этого. Я чувствую прикосновение твоей руки к своей - руки наши прячутся под
моим пиджаком,
сложенным на сиденье между нами, и твои пальцы неуловимо легки, а лицо отвернуто
в сторону, и ты
вскрикиваешь, впервые увидев под крылом самолета горы Болгарии.
Со времен нашей молодости, любимая, совершилась сексуальная революция - ты
не увидела
этой гигантской вакханалии, но теперь молодые люди на Западе сходятся без долгих
предисловий. А я
вспоминаю сдерживавшие нас запреты почти с такой же тоской, как их законное
разрешение,
пришедшее много позже. Этими воспоминаниями мне не с кем поделиться: близость,
скрытая
одеждами, когда снять при другом хотя бы пиджак казалось мучительно трудно, и я
с обжигающей
ясностью и порой совсем не к месту вспоминаю твою шею и треугольник груди в
узком вырезе блузки
- силуэт ее я выучил наизусть задолго до того, как мои пальцы ощутили ее ткань
или коснулись
перламутровых пуговок. Я помню запах вагона и грубого мыла, задержавшийся в
шерсти твоего жакета,
и шершавую солому твоей черной шляпки так же явственно, как твои мягкие волосы,
почти того же
оттенка. Когда мы дерзнули провести полчаса наедине в моем номере софийской
гостиницы, я думал,
что умру от желания. Когда ты повесила на спинку стула свой жакет, нарочито
медленно положила
поверх блузку и повернулась ко мне, отважно встретив мой взгляд, меня обожгло
огнем и я обессилел
от этой боли. Ты обняла меня за пояс, и мне пришлось выбирать между грубым
шелком твоей юбки и
нежнейшим шелком кожи, и я готов был плакать.
Тогда я нашел в тебе единственный изъян - я никогда не целовал это место:
крошечного
свернувшегося дракона у тебя на лопатке. Прежде чем я увидел его, его накрыла
моя рука. Я помню,
как резко вздохнул - вместе с тобой, - когда наткнулся на рисунок и коснулся его
любопытными
пальцами. Со временем он стал для меня привычной отметкой на карте твоего тела,
но тогда трепет
лишь подбросил дров в огонь желания. Что бы ни случилось тогда в гостиничном
номере в Софии, этот
трепет я узнал много раньше, когда запоминал форму твоих зубов, разделенных
крошечными
щербинками, и паутину первых морщинок у глаз..."
Здесь записка отца обрывается, и я возвращаюсь к более сдержанным письмам,
адресованным
мне.
"Тургут Бора и Селим Аксой встречали нас в стамбульском аэропорту.
- Пол! - Тургут бросился ко мне, целовал, хлопал по спине. - Мадам
профессор! - Он обеими
руками схватил и встряхнул руку Элен. - Слава богу, вы целы и невредимы! Добро
пожаловать, с
победоносным возвращением!
- Ну, победой это не назовешь. - Я невольно рассмеялся.
- Обсудим, все обсудим! - восклицал Тургут, звонко хлопая меня по спине.
Селим Аксой приветствовал нас более сдержанно.
Через час мы стояли в дверях квартиры Тургута, где нас, не скрывая радости,
встретила миссис
Бора. У нас с Элен при виде ее вырвалось восторженное восклицание: сегодня она
была в бледноголубом
платье и походила на весенний подснежник. Хозяйка удивленно подняла
бровь.
- Нам нравится ваше платье, - объяснила Элен, спрятав ладошку миссис Бора в
своих длинных
пальцах.
Миссис Бора рассмеялась.
- Спасибо. Я сама себе шью.
С помощью Селима Аксоя она подала кофе и кушанье, которое назвала "бюрек" -
нечто вроде
пирожка с начинкой из соленого сыра, а к ним пять-шесть блюд холодной и горячей
закуски.
- А теперь, друзья, расскажите, что вы узнали.
Исполнить его просьбу оказалось нелегко, но совместными усилиями мы описали
конференцию в
Будапеште, встречу с Хью Джеймсом, пересказали историю матери Элен и письма
Росси. Когда я
говорил о найденной Джеймсом Книге Дракона, глаза у Тургута стали совсем
круглыми. Заканчивая
отчет, я почувствовал, что мы в самом деле много сумели узнать. К сожалению, ни
одно из наших
открытий не подсказывало, где искать Росси.
Настала очередь Тургута, и он сообщил нам, что несчастья в Стамбуле не
прекратились с нашим
отъездом: позапрошлой ночью повторилось нападение на архивариуса, жившего теперь
у себя на
квартире. Человек, которого они наняли присматривать за другом, уснул и ничего
не видел. Они нашли
другого сторожа и надеялись, что этот окажется бдительней. Приняты все возможные
меры
предосторожности, но бедному мистеру Эрозану очень плохо.
Были новости и другого рода. Тургут залпом проглотил вторую чашку кофе и
бросился в свой
мрачный кабинет (я порадовался, что нас не пригласили посетить его вторично).
Вернулся он с блокнотом в руках и снова уселся рядом с Селимом. Оба
серьезно взглянули на нас.
- Я по телефону говорил, что мы нашли письмо, - начал Тургут. - Оригинал
написан на
славянском - древнем языке христианской церкви. Я уже говорил, что написано оно
карпатским
монахом, который рассказывает о путешествии в Стамбул. Наш друг Селим
удивляется, что автор не
воспользовался латынью, но, по-видимому, он сам был славянин. Прочитать ли его
без промедления?
- Конечно, - начал я, однако Элен подняла руку.
- Одну минуту, прошу вас. Где и как вы его обнаружили? Тургут одобрительно
кивнул.
- Мистер Аксой нашел его в архиве - в том самом, что вы посетили. Он три
дня перебирал
рукописи пятнадцатого века. Письмо оказалось в маленькой подборке документов из
церквей неверных
- я хочу сказать, из христианских церквей, которым было дозволено действовать в
Стамбуле при
Завоевателе и его преемниках. В архиве их не так уж много: большая часть
хранится в монастырях, и
особенно у патриарха Константинопольского. Но некоторые церковные документы
попадали в руки
султана - в основном те, что касались новых уложений о церквях в пределах
империи, так называемые
"фирманы". Иногда султану вручались письма... как вы говорите? - петиции по
церковным делам, и
они тоже попали в архив.
Он коротко перевел сказанное для Аксоя, который кое-что добавил:
- Да, мой друг верно напоминает... Он говорит, что когда Завоеватель взял
город, то назначил
христианам нового патриарха - патриарха Геннадия. - Аксой, услышав имя, горячо
закивал. -
Султана с Геннадием связывала светская дружба - я ведь говорил, что султан был
очень
снисходителен к покоренным христианам. Султан Мехмед просил Геннадия написать
для него
изложение православной веры и заказал перевод для своей личной библиотеки.
Другая копия этого
перевода хранится в архиве. Кроме того, там есть копии нескольких церковных
хартий, переданных
султану по его требованию. Мистер Аксой просматривал хартии анатолийской церкви
и нашел письмо,
вложенное между двумя листами.
- Благодарю вас. - Элен снова откинулась на подушку.
- Увы, я не могу показать вам оригинала - его, конечно, нельзя выносить из
архива. Позже, если
пожелаете, вы сами можете сходить и посмотреть на него. Написан прекрасным
почерком на
небольшом куске пергамена. Один край оторван. Теперь я прочитаю вам наш перевод
на английский.
Пожалуйста, не забывайте, что это перевод с перевода и в процессе некоторые
тонкости могли
пропасть.
И он прочел нам следующее:
"Ваше преподобие, отец-настоятель Максим Евпраксий.
Смиренный грешник молит преклонить слух. Как я описывал, после вчерашней
неудачи между
нами возникли раздоры. Город для нас небезопасен, но мы не смели покинуть его,
не узнав, что стало с
сокровищем, которое мы ищем. Нынче утром, милостью Всемогущего, открылся новый
путь, о чем я и
должен здесь поведать. Настоятель Панахрантоса, услышав от давшего нам приют
настоятеля о нашей
горькой и тайной нужде, лично явился к нам в Святую Ирину. Он человек
благодетельный и святой, лет
пятидесяти от роду, и долгие годы жизни своей провел сперва в Великой лавре
Афона, а после
настоятелем Панахрантоса. Прежде чем предстать перед нами, он совещался наедине
с нашим
настоятелем, и они говорили с нами в келье нашего настоятеля, в полной тайне,
удалив всех
послушников и служек. Он сказал, что до этого утра не слышал о нашем
присутствии, а услышав,
пришел к своему другу настоятелю, дабы поделиться известием, о котором прежде
молчал, чтобы не
подвергать опасности его самого и братию. Коротко: он открыл нам, что искомое
вывезено из города в
гавань покоренной земли Болгарской. Он дал нам тайные указания для безопасного
странствия и назвал
святое место, в кое мы должны направиться. Мы бы задержались здесь на малое
время, чтобы
оповестить вас и получить ваши приказы по этому делу, однако настоятели
уведомили нас, что некий
янычар из свиты султана уже являлся к патриарху и допрашивал его об исчезновении
искомого.
Поэтому опасно нам оставаться здесь даже на день, и лучше нам пуститься в путь
по землям неверных,
чем ждать здесь. Да простит ваше преподобие, что мы отправились своевольно, не
получив ваших
наставлений, и да пребудет на нашем решении благословение Господне и ваше. Быть
может, мне
придется уничтожить и это послание, прежде чем оно достигнет вас, и докладывать
изустно, если
прежде я не расстанусь в поисках своих с языком.
Смиренный грешник брат Кирилл. Апреля года Господа нашего 6985".
Тургут окончил чтение, и долго никто не заговаривал. Селим и миссис Аксой
затаили дыхание, а
Тургут рассеянно поглаживал ладонью свою серебристую гриву. Мы с Элен
переглянулись.
- 6985-й? - переспросил я наконец. - Что это значит?
- Средневековые документы датируются годами от сотворения мира, - объяснила
Элен.
- Верно, - кивнул Тургут. - 6985-й - по нашему счету 1477 год.
Я не сдержал вздоха:
- Поразительно живое письмо, и автор явно озабочен чем-то важным. Но я в
недоумении, -
горестно признался я. - Дата, конечно, наводит на мысль о связи с найденным
мистером Аксоем
отрывком, но где доказательства, что пишет именно карпатский монах? И в чем вы
видите связь с
Владом Дракулой?
Тургут улыбался.
- Как всегда, прекрасные вопросы, мой юный скептик. С вашего позволения,
постараюсь
ответить. Я уже говорил, что Селим прекрасно знает город, и, когда обнаружил
письмо и решил, что
оно может оказаться полезным, он обратился к своему другу, хранителю библиотеки
монастыря Святой
Ирины (он все еще существует). Друг перевел ему письмо на турецкий и очень
заинтересовался
упоминанием своего монастыря. Однако в монастырских хрониках 1477 года он не
нашел сведений о
подобном визите - записи или не велись, или давным-давно пропали.
- Здесь подчеркивается, что дело тайное и опасное, - напомнила Элен. - Вряд
ли они писали о
нем в хронике.
- Истинная правда, дорогая мадам, - поклонился ей Тургут. - Так или иначе,
друг Селима
помог нам в одном важном деле: он перерыл историю монастыря и выяснил, что
настоятель Максим
Евпраксий, которому адресовано письмо, в конце жизни был главным настоятелем в
Афоне. А вот в
1477 году, когда писалось это послание, он был настоятелем монастыря на озере
Снагов! - Тургут
торжествующе продекламировал последние слова.
Минуту мы от волнения не могли сказать ни слова. Потом у Элен вырвалось:
- Мы люди Божьи, люди карпатские!
- Прошу прощения? - внимательно обернулся к ней Тургут.
- Да! - Я мгновенно подхватил мысль Элен. - "Люди карпатские! " Песня,
народная песня,
которую мы нашли в Будапеште.
Я вспомнил час, проведенный в библиотеке Будапештского университета, описал
гравюру на
верху страницы: дракона и церковь, скрытую среди деревьев. Брови Тургута
поползли вверх, а я
лихорадочно рылся в своих бумагах. Где же они? Наконец я отыскал листок с
записью перевода - не
дай бог, я потеряю портфель! - и прочел вслух, останавливаясь в конце каждой
строчки, чтобы Тургут
успел перевести жене и Селиму:
Они подъехали к воротам, подъехали к великому городу. Подъехали к великому
городу из страны
смерти. Мы люди Божьи, люди карпатские, мы монахи, люди святые, да несем вести
дурные.
Несем в город великий о чуме вести. Своему владыке служим, пришли смерть
его оплакать. Едут
они к воротам, и плачет с ними весь город, когда в город они въезжают.
- Как странно и страшно, - вздохнул Тургут, - ваши народные песни все
такие, мадам?
- Да, почти все, - рассмеялась Элен.
В возбуждении я совсем было забыл, что она сидит со мной рядом, а теперь
усилием воли
удержался, чтобы не погладить ее руку, не залюбоваться на ее улыбку, на прядь
черных волос, упавшую
на щеку.
- И наш дракон, скрытый среди деревьев... Наверняка тут есть связь.
- Как бы только отыскать ее, - вздохнул Тургут и тут же хлопнул рукой по
медной столешнице,
так что все чашки зазвенели.
Жена нежно тронула его за локоть, и он успокаивающе похлопал ее по руке.
- Нет, послушайте, - чума!
Он повернулся к Селиму, и между ними завязался искрометный диалог на
турецком.
- Что? - Элен напряженно сощурилась. - Чума в песне?
- Да, дорогая моя. - Тургут пальцами пригладил волосы. - Кроме письма мы
обнаружили еще
одно обстоятельство, относящееся к этому времени, - хотя мой друг Селим Аксой
знал о нем и
раньше. В конце лета 1477 года, когда в Стамбуле стояла небывалая жара, началось
поветрие, которое
наши историки называют "малой чумой". Оно унесло немало жизней в старой части
города - Пера.
Теперь мы называем эти кварталы Галата. Тела умерших, прежде чем сжечь, пронзали
в сердце колами.
Селим говорит, это необычная черта - как правило, умерших просто вывозили за
городскую стену и
сжигали, чтобы прекратить распространение заразы. Но тот мор длился недолго и
унес не так уж много
жизней.
- И вы думаете, те монахи занесли в город чуму?
- Конечно, наверное сказать нельзя, - признал Тургут, - но если в вашей
песне говорится о тех
же монахах...
- Мне пришло в голову, - вставила Элен, опустив чашку. - Не помню, Пол, я
говорила тебе,
что Влад Дракула одним из первых применил в военной стратегии, как вы говорите,
- заразу?
- Бактериологическое оружие, - подсказал я. - Мне рассказывал Хью Джеймс.
- Верно. - Она подтянула под себя ноги. - Когда султан вторгся в Валахию,
Дракула засылал в
турецкий лагерь своих людей, больных чумой или оспой. Он одевал их в турецкое
платье, и, прежде чем
умереть, они должны были перезаразить как можно больше врагов.
Не будь это так страшно, я рассмеялся бы. Валашский князь был столь же
изобретателен, сколь
беспощаден: достойный противник. Тут я заметил, что начинаю думать о нем в
настоящем времени.
- Понимаю, - кивнул Тургут. - Вы хотите сказать, что монахи, если это были
те самые монахи,
принесли чуму из Валахии?
- Но одно остается непонятным, - нахмурилась Элен. - Если они были больны
чумой, как мог
настоятель Святой Ирины укрыть их в монастыре?
- Мадам, вы правы, - признал Тургут. - Хотя, если речь идет не о чуме, а о
каком-то
неизвестном заболевании... Но проверить невозможно.
Мы все умолкли, чувствуя, что зашли в тупик.
- Даже после завоевания Константинополя многие православные монахи
совершали
паломничество в древний город, - заметила наконец Элен. - Возможно, речь идет
просто о группе
паломников.
- Но они искали что-то, чего явно не обнаружили в Константинополе, -
напомнил я. - И брат
Кирилл сообщает, что они отправляются в Болгарию под видом пилигримов - значит,
на самом деле
они пилигримами не были.
Тургут почесал в затылке.
- Мистер Аксой тоже об этом думал, - сказал он. - По его словам, при
захвате
Константинополя было утрачено - потеряно или разворовано - множество
христианских святынь:
икон, крестов, мощей святых... Конечно, в 1453 году Константинополь уже не был
так богат, как во
времена расцвета Византии, - вы, конечно, знаете, сколько древних сокровищ было
захвачено
крестоносцами в 1204 году и отправлено в Рим, Венецию и другие западные
города... - Тургут
осуждающе вскинул руку. - Отец рассказывал мне о прекрасной конной базилике
собора Сан-Марко в
Венеции, украденной крестоносцами в Византии. Как видите, христиане были такими
же грабителями,
как оттоманы. Как бы то ни было, коллеги, при вторжении 1453 года монахи
спрятали некоторые
сокровища церкви, а кое-что успели вывезти из города еще до осады и скрыли в
близлежащих
монастырях или тайно отправили в другие страны. Возможно, наши монахи шли на
поклонение той или
иной святыне и не нашли ее здесь. Возможно, настоятель второго монастыря поведал
им, что некая
чудотворная икона была тайно вывезена в Болгарию. Но в письме ничто не
подтверждает моего
предположения.
- Теперь я понимаю, зачем вы хотите отправить нас в Болгарию... - Я снова
подавил искушение
взять Элен за руку. - Хотя я не представляю, чтобы там можно было узнать больше,
чем удалось здесь.
Я уж не говорю о том, удастся ли нам пересечь границу. Но вы уверены, что в
Стамбуле нам больше
нечего искать?
Тургут мрачно покачал головой и придвинул к себе забытую чашку с кофе.
- Я исчерпал все возможные источники, в том числе и те, о которых,
простите, не могу вам
сказать. И мистер Аксой перерыл все: собственную библиотеку, и библиотеки
друзей, и
университетские архивы. Я беседовал со всеми историками, кого знаю, и среди них
были специалисты,
занимавшиеся стамбульскими кладбищами и захоронениями. За нужный период - ни
одного
подозрительного упоминания похорон иноземца. Не спорю, мы могли что-то упустить,
но в скором
времени ничего нового не обнаружится. - Он строго взглянул на нас. - Я знаю, вам
нелегко попасть в
Болгарию. Я поехал бы сам, но для меня, друзья мои, это еще сложнее. Никто не
питает такой
ненависти к потомкам Оттоманской империи, как болгары.
- Ну, румыны стараются как могут, - заверила его Элен, смягчив суховатую
шутку улыбкой,
которая вызвала на лице нашего собеседника ответную усмешку.
- Но, боже мой... - Я в смятении откинулся на мягкие подушки дивана. - Не
представляю,
каким образом...
Тургут склонился ко мне и ткнул пальцем в строку английского перевода
письма:
- Он тоже не представлял.
- Кто? - простонал я.
- Брат Кирилл. Послушайте, друг мой, когда исчез Росси?
- Около двух недель назад, - признался я.
- Вам нельзя терять времени. Мы знаем, что могила в Снагове пуста. Мы
догадываемся, что
Дракула похоронен не в Стамбуле. Но... - он постучал пальцем по листку, - вот
единственная нить.
Куда она ведет, мы не знаем, однако в 1477 году люди из Снаговского монастыря
отправились в
Болгарию - или попытались это сделать. Такую нить стоит проследить. Если вы
ничего не найдете -
что ж, вы сделали все, что могли. Тогда возвращайтесь домой и оплакивайте своего
учителя с чистым
сердцем, а мы, ваши друзья, всегда будем чтить вашу доблесть. Но если вы не
сделаете попытки, вас
ждут бесконечные сомнения и печаль без утешения.
Он поднес письмо ближе к глазам и прочитал вслух:
- "Поэтому опасно нам оставаться здесь даже на день, и лучше нам пуститься
в путь по землям
неверных, чем ждать здесь". Возьмите, мой друг. Храните его в своем дорожном
мешке. Вместе с
английским переводом отдаю вам копию на славянском, сделанную для мистера Аксоя
его другоммонахом.
Тургут наклонился еще ближе к нам.
- Скажу еще, что я узнал, кто в Болгарии сможет вам помочь. Имя ученого -
Антон Стойчев.
Мой друг Селим - восторженный поклонник его трудов, опубликованных на разных
языках.
Услышав имя, Селим Аксой кивнул.
- Никто не знает о средневековых Балканах больше Стойчева - особенно о
Болгарии. Он живет
близ Софии - спросите о нем там.
Элен вдруг открыто взяла мою руку. Я изумился: мне казалось, что даже среди
друзей нам следует
скрывать наши отношения. Тургут сразу заметил ее движение, и теплые морщинки у
глаз его и губ
стали заметнее. Миссис Бора откровенно сияла, сложив на коленях свои девичьи
ладошки. Она явно
одобряла наш союз, и я вдруг ощутил на себе тепло благословения этих
добросердечных людей.
- Тогда мне надо позвонить тете, - твердо заявила Элен, сжав мою руку.
- Еве? Но что она может сделать?
- Ты же знаешь, для нее нет ничего невозможного, - улыбнулась мне Элен. -
Нет, на самом
деле я не знаю, сможет ли она помочь. Но у нее есть друзья - и враги - в нашей
тайной полиции, а у
тех друзья по всей Восточной Европе. И враги, конечно, - они все шпионят друг за
другом.
Единственное, что меня беспокоит, - для нее это может оказаться опасным. И,
естественно,
понадобится большая-большая взятка.
- Бакшиш, - кивнул Тургут. - Разумеется. Мы с Селимом Аксоем об этом
подумали. У нас
есть для вас двадцать тысяч лир. И хотя я не могу отправиться с вами, друзья
мои, но сделаю для вас
все, что в моих силах, как и мистер Аксой.
Теперь уже я пристально уставился на него и на Аксоя - они сидели напротив
нас, забыв о кофе,
очень подтянутые и серьезные. Что-то в их лицах - крупном румяном лице Тургута и
в тонких чертах
Аксоя, в их одинаково острых взглядах, прямых и почти яростно-настороженных, -
показалось мне
знакомым. Я не мог понять, что со мной происходит, но вопрос вертелся у меня на
кончике языка, и
спустя минуту я крепче сжал пальцы Элен - сильные, жесткие, уже любимые пальцы,
и встретил
темный взгляд Тургута.
- Кто вы? - спросил я.
Тургут и Селим переглянулись. Они явно понимали друг друга без слов. Потом
Тургут негромко,
но отчетливо проговорил:
- Мы служим султану".
"Мы с Элен разом отшатнулись. На миг нам представилось, что Селим и Тургут
- в союзе с
некой темной силой, и я с трудом подавил порыв схватить свой портфель и Элен и
бежать из этого
дома. Как могли эти люди, которых я считал уже верными друзьями, служить давно
мертво
...Поділитися у соцмережах
