Жанр: Триллер
Историк
...о я понял,
считается, что в день какогото
святого над местом, где зарыто сокровище, загораются огни, но в деревне не
находится смельчаков,
готовых провести там ночь. Девушка явно превосходит одаренностью своих
односельчан, и, глядя на
нее, я вспоминаю благородную молочницу Тесс из рода Д'Эбервиллей. Я знаю, милый
друг, что ты не
выходишь за пределы 1800 года, но сам я в прошлом году перечитывал "Тесс", и
тебе советую иногда
отвлекаться от своих изысканий. Кстати, в существовании клада я сомневаюсь -
Георгеску наверняка
нашел бы его.
Еще она поразила меня сообщением, что в ее семье одного из детей в каждом
поколении отмечают
татуировкой дракона. Вместе с именем и монетой это обстоятельство окончательно
убеждает меня, что
она представляет собой живую ветвь на родословном древе Дракулы. Хотелось бы
поговорить с ее
отцом, но, когда я заговорил о нем, девушка пришла в такое отчаяние, что у меня
не хватило низости
настаивать. Здесь живут по обычаям старины, и приходится остерегаться, чтобы не
опорочить девушку
в глазах односельчан, - она, несомненно, рискует, даже разговаривая со мной
наедине, и тем больше я
благодарен ей за помощь и внимание.
Сегодня утром я выбрал новую дорогу - по словам Георгеску, продолжение
дороги из равнинной
части Валахии, по которой поднимались из Тырговиште к горной крепости Дракула со
своими боярами:
вероятно, следует добавить - еще не казненными. Честно говоря, я выбрал этот
маршрут без особой
цели, просто чтобы под новым углом взглянуть на земли Дракулы. Хозяйка дома
собрала мне узелок с
завтраком, и я пешком зашагал по лесной тропинке. К полудню я устал и
проголодался и свернул на
полянку, чтобы поесть, после чего, по доброму примеру Георгеску, устроил себе
послеобеденный сон.
Выспавшись на травке, я побродил вокруг, разминая ноги, и тут на краю
поляны увидел узкую
тропку, уходящую в лес. Оглянувшись по сторонам, я нырнул под нависшие ветви и
пошел по ней.
Разве ты поступил бы иначе на моем месте? Я постарался запомнить положение
солнца, потому что мне
совсем не улыбалось безвозвратно затеряться в чаще, но оказалось, что
беспокоился я напрасно: тропа
знала, куда идет, и очень скоро вывела на прогалину, вокруг которой мрачно
теснились деревья, словно
нарочно собравшиеся здесь непроницаемой стеной. Расчищенную от деревьев площадку
занимала
большая церковь.
Я ахнул, я задрал голову, я огляделся по сторонам, я вытаращил глаза.
Георгеску ни словом не
упомянул об этом сокровище, хотя рассказывал мне об окрестных церквях и
монастырях. Я задохнулся
от изумления, увидев ее посреди безмолвного леса. Церковь явно была очень
старая, византийской
архитектуры, выстроенная из серого камня с вкраплениями более мелких красноватых
плиток, с
заостренными куполами, крытыми красной черепицей. С первого взгляда меня
поразили эти купола:
самый большой уверенно венчал главную башню, меньшие же, на боковых башенках,
оказались
перевитыми, словно закручены великанской рукой в неимоверные смерчи и спирали.
От диких вихрей,
бушующих над черепичной крышей, в глазах у меня на мгновение зарябило. Трудно
было поверить, что
в камне можно добиться подобной тонкости линий.
Кажется, я подошел к зданию сзади, и в стене здесь виднелась всего одна
узкая дверца. Я обошел
вокруг. Вход зарос некошеной жесткой травой. По сторонам росли каштаны и тополя,
и я спотыкался об
упавшие сухие ветви. Все здесь выглядело заброшенным, и я не сомневался, что
найду большую
переднюю дверь запертой. От нее в лес вела тележная колея. От красоты фронтона
захватывало дух: над
крыльцом нависала красная черепичная крыша, а стены украшали полинялые фрески с
огромными
ангелами. Штукатурка отслоилась, там стерлась ступня, здесь часть одеяния, но
они величественно
стояли над дверью в развевающихся одеждах, простерев могучие руки в угрозе или
благословении.
Ступени крыльца были сложены из серого мрамора, и дверь окружала мраморная рама,
покрытая
сложной резьбой и украшенная по углам изящными изображениями маленьких птиц. Без
особой
надежды я толкнул рукой створку, и она послушно поддалась, открыв сумрачный
интерьер. Я вошел.
Здесь было даже темнее, чем в глубине леса, но через несколько минут глаза
мои приспособились
и я различил блеск золота на окнах, медные светильники и канделябры, призрачную
белизну мрамора
под ногами. Уверившись, что не споткнусь, я вышел на середину и поднял голову.
Да, надо мной
склонялось грозное лицо византийского Христа, потемневшее от вековой копоти. Он
воздел три пальца
в суровом благословении. От середины его груди свешивались цепи тяжелого
светильника,
украшенного по кругу пыльными свечными огарками. Я задумался, случалось ли
Дракуле входить сюда
и простираться ниц под его безрадостным взором. Церковь была достаточно старой,
чтобы оказаться
его современницей, и стояла недалеко от дороги, по которой он проезжал. Но
вообразить убийцу тысяч
людей прижимающимся лбом к холодному мрамору... Я отвернулся, отстраняя от себя
возникшее
видение.
Перед алтарем я снова задержался. Тяжелая глыба красного мрамора,
прекрасная сама по себе,
формой напоминала саркофаг. Здесь пол не покрывали ковры, и я не увидел под
ногами могильных
плит, как в Снагове. Но поразила меня яркая ткань, наброшенная на алтарь, свежий
воск свечей,
ощущение свежести и жизни вокруг. Церковь не была заброшена; казалось, не далее
как в прошлое
воскресенье в ней служили обедню. Однако мне померещилась некая странность в
этом алтаре, да и во
всей церкви, хотя я еще не понимал, в чем дело.
Осматриваясь, я не обнаружил примет человеческого присутствия, а мне
хотелось расспросить
кого-нибудь об ее истории, узнать хотя бы, стояла ли здесь уже эта церковь,
когда Дракула со своими
боярами проезжал лесной дорогой. Георгеску наверняка рассказал бы, и я
почувствовал, как мне не
хватает его деловитой веселости. Если церковь так стара, как казалась мне,
значит, она пережила
нашествие турок. Они могли просто не найти ее, поскольку она была совершенно
невидима - по
крайней мере теперь - с дороги.
Наконец я с сожалением повернулся к выходу. Подходя к широкой входной двери
- из какого-то
суеверного чувства я оставил одну створку открытой, - я приметил фрески с
внутренней стороны
передней стены. Я замедлил шаг, присмотрелся, и тогда ужас развернулся во мне,
как атакующая змея,
наполнив мои члены звенящим холодом. Изображение потемнело от дыма свечей и
курений и
потрескалось по краям от времени и морозов, но оставалось достаточно отчетливым.
Слева от двери развернул в полете крылья огромный яростный дракон. Изогнув
хвост петлей -
двойной петлей, безумно выкатив золотые глаза, он извергал из пасти струю
пламени. Он готов был
перемахнуть через арку двери, обрушившись на фигуру по правую сторону,
изображавшую человека в
кольчуге и полосатом тюрбане. Тот скорчился в страхе, сжимая в одной руке кривой
ятаган, а в другой
- круглый щит. Сперва мне показалось, что человек стоит по колени в траве, но,
приглядевшись, я
распознал в странных растениях людей, корчившихся на кольях, - целый лес
казненных. Некоторые, в
том числе один, казавшийся среди остальных великаном, были в тюрбанах, другие в
крестьянской
одежде. Кое-где виднелись широкие кафтаны и высокие меховые шапки. Я разглядел
темные и русые
головы, лица длинноусых вельмож и даже нескольких священников или монахов в
черных рясах и
высоких колпаках. Здесь были женщины с болтавшимися косами, нагие мальчики,
младенцы, была
даже пара животных. И все корчились в агонии.
Минуту я стоял обомлев, словно прирос к месту, а потом, не в силах больше
выносить этого
зрелища, бросился прочь, на ослепительный солнечный свет, и захлопнул за собой
двери. Они
сомкнулись с угрожающим скрежетом, отозвавшимся во мне дрожью. Теперь, стоя
среди деревьев и
глядя на купола, я понял, какая странность не давала мне покоя внутри. Там не
было ни одного
распятия, и на куполах тоже ничего - а ведь церковь в Снагове и все остальные,
сколько мне
приходилось видеть в этой стране, были украшены крестами. Спотыкаясь, пробежал
через лес и, только
добравшись до первого поворота тропы, оглянулся. Церкви уже не было видно, а я
почувствовал, что
должен еще раз увидеть ее, и сделал несколько шагов обратно. По-прежнему ничего
не увидев, я
забеспокоился, не ошибся ли тропой. Не слишком мне хотелось возвращаться к ее
дверям, но
заблудиться в этом бесконечном лесу было еще хуже, так что я вернулся на
прогалину. Церкви не было.
Приметный большой дуб на краю леса доказывал, что поляна та самая, но церкви я
не видел. Ее не
было. Обычная поляна с примятой спутанной травой, усыпанной гнилыми желудями.
Все это так
странно, что я долго не решался об этом написать. Приходится предположить, что я
увидел все это во
сне, задремав у дороги, или заплутал в лесу и все же ошибся местом. Я вернулся к
главной тропе - не
знаю уж, во сне или наяву - и долго сидел в теплой траве, собираясь с мыслями. И
теперь, только
вспомнив обо всем этом, мне снова придется приходить в себя".
"Дорогой друг, только тебе я могу довериться.
Прошло два дня, и я не знаю, как написать о них, а если писать, как
показать потом кому-то. Эти
два дня переменили всю мою жизнь. Я живу в надежде и в страхе. Передо мной
открывается новая
жизнь, и кто знает, что ждет меня в ней. Я самый счастливый и самый
встревоженный человек на свете.
Позапрошлым вечером, после того, как писал тебе последний раз, я снова встретил
ангельское создание,
о котором рассказывал в письме, и наш разговор обернулся вдруг неожиданной
стороной - честно
говоря, поцелуем, после которого девушка убежала. Я провел ночь без сна и утром
ушел из дома
побродить по лесу. То и дело я присаживался на валун или пень и в переливах
просвеченных утренним
светом ветвей рисовал себе ее лицо. Мне приходило в голову, что нужно немедленно
уезжать из
деревни, что я оскорбил ее.
Так прошел весь день. Я вернулся в деревню только чтобы пообедать, и каждую
секунду боялся и
надеялся увидеть ее. Но она не показывалась, и вечером я снова пришел к месту,
где мы встречались. Я
думал, если девушка придет, постараться извиниться и обещать, что больше я не
побеспокою ее. Я уже
перестал надеяться и решил, что она глубоко обижена и наутро я должен уехать,
когда она возникла
среди деревьев. В тяжелой юбке и шерстяной безрукавке, гладко причесанная
головка блестит, как
полированное дерево, а коса свисает на плечо. И глаза у нее были темные и
испуганные, но лицо
лучилось живым умом. Я открыл рот, чтобы заговорить, и тут она пролетела
разделявшее нас
пространство и кинулась в мои объятия. Я с изумлением понял, что девушка целиком
отдается мне, и
наши чувства скоро привели к близости, столь же нежной и чистой, сколь
неожиданной. Мы легко
понимали друг друга - не знаю, на каком языке, - и я видел целый мир и свое
будущее в ее темных
глазах под густыми ресницами, по-азиатски чуть скошенных к внутреннему уголку.
Она ушла, а я остался, дрожа от избытка чувств, и пытался понять, что мы
натворили и что теперь
делать, но переполнявшее меня счастье мешало думать.
Сегодня я снова буду ждать ее, потому что не могу не ждать, потому что вся
жизнь для меня
теперь состоит в том, чтобы слиться воедино с существом, таким непохожим на меня
и таким близким,
что я едва ли понимаю, что происходит".
"Дорогой друг (если я пишу еще тебе, а не себе самому). Четыре дня я провел
в раю, исполненным
любви к владеющему им ангелу - что ж, другого слова не подберешь - это любовь.
Никогда ни к
одной женщине я не чувствовал того, что чувствую теперь, здесь, на чужбине. Будь
у меня еще время на
размышление, я бы, конечно, обдумал это со всех сторон. Расстаться и никогда
больше не увидеть ее
для меня так же невозможно, как навсегда покинуть родину. С другой стороны, я
представляю, что
значит для нее уехать со мной - если я жестоко вырву ее из семьи, из родных
мест, и как я привезу ее в
Оксфорд, и к каким последствиям это приведет. Предсказать последние особенно
сложно, но суть ясна
и без того: уехать без нее значит разбить ее сердце - и мое тоже, - и это было
бы величайшей
низостью и трусостью после того, что произошло между нами.
Я решил как можно скорее жениться. Не сомневаюсь, что наша жизнь пойдет
странными путями,
но ее природный ум и отвага помогут ей справиться с любыми испытаниями,
ожидающими нас. Я не
могу оставить ее здесь и всю жизнь тосковать о несбывшемся. Немыслимо и покинуть
ее в таком
положении. Я почти решился сегодня вечером просить ее стать моей женой. Вернусь
за ней через
месяц. В Греции я смогу одолжить у коллег или выписать из дома деньги, чтобы
задобрить ее отца. У
меня в кошельке почти ничего не осталось, а похитить девушку без ведома родных я
не решусь. Не
говоря о том, что я обещал принять участие в раскопках богатого захоронения под
Кноссом. Не
сдержать слово означает поставить под угрозу свою будущую работу, а мне
необходимо сохранить
деловую репутацию, чтобы кормить семью.
После этого я вернусь за ней - и какими долгими будут четыре недели
разлуки! Я хочу узнать, не
согласится ли обвенчать нас священник из Снагова, а Георгеску был бы свидетелем.
Конечно, если ее
родители будут настаивать, можно обвенчаться и в деревне. В любом случае она
поедет со мной уже
как жена. Из Греции пошлю телеграмму родителям, а когда вернемся в Англию,
приедем к ним
погостить. А ты, дружище, если ты уже читаешь это письмо: не мог бы ты
присмотреть квартирку
поблизости от колледжа, очень скромную - цена, конечно, самое главное. И надо
сразу начать
заниматься с ней английским - в превосходных успехах я не сомневаюсь. Осенью жди
нас в гости,
друг мой. Увидев ее, ты убедишься, что в моем безумии есть логика. Пока ты
единственный, с кем я
решаюсь поделиться, пошлю письма при первой возможности и прошу, суди меня
снисходительно, от
глубины твоего сердца.
Твой в радости и тревогах Росси".
ГЛАВА 48
"Мы дочитали последнее из писем Росси, быть может, последнее письмо,
написанное им своему
другу. Автобус въезжал в Будапешт. Я бережно сложил листок и коснулся руки Элен.
- Элен... - Я понимал, что кто-то из нас должен первым заговорить об этом.
- Влад Дракула -
твой предок.
Она взглянула на меня и снова уставилась в окно, и по ее мгновенному
взгляду я понял, что
девушка еще не разобралась в своих чувствах, но кровь у нее в жилах уже застыла
от горького холода.
Когда мы вышли из автобуса, уже почти стемнело, но мне трудно было
поверить, что всего один
день прошел с тех пор, как мы садились в него на этой же остановке. Казалось, с
тех пор прошло года
два, не меньше. Письма Росси были аккуратно уложены в мой портфель, а описанные
в них картины
метались у меня в голове, и я видел их отражение в глазах Элен. Она не выпускала
мою руку, словно
после потрясений долгого дня нуждалась в опоре, а мне хотелось обнять ее и
поцеловать прямо на
улице, сказать, что я никогда не покину ее, что Росси не должен был - ни за что
не должен был бросать
ее мать. Я сдержался и только плотнее прижал к себе локтем ее руку, позволив ей
выбирать дорогу к
гостинице.
Я словно вернулся домой из долгих странствий - как быстро становится домом
незнакомое
место, подумалось мне. Элен ждала записка от тети, и девушка жадно схватила ее.
Нас приглашали
поужинать вместе, здесь же, в гостинице. Как видно, предполагался прощальный
ужин.
- Ты ей скажешь?
- Про письма? Наверное. Я всегда все рассказываю Еве, рано или поздно.
Я задумался, интересно, что она сказала обо мне, но удержался от вопроса.
У нас едва хватило времени умыться и переодеться; я выбрал более чистую из
двух моих рубашек
и побрился над изысканной раковиной; и, спустившись вниз, нашел в вестибюле Еву,
но Элен еще не
было. Ева стояла у окна, спиной ко мне, глядя в густые сумерки за окном. Сейчас
в ней меньше
ощущалась жесткость отработанных манер: плечи под темно-зеленым жакетом казались
расслабленными, даже чуть сутулыми. Внезапно она обернулась, избавив меня от
колебаний, стоит ли
окликать ее, и, прежде чем для меня расцвела ее лучистая улыбка, я успел
заметить, как она озабочена.
Она поспешно шагнула ко мне, и я снова поцеловал ей руку. Мы не обменялись еще
ни словом, но
встретились как добрые друзья после долгих месяцев или лет разлуки.
Тут подоспела Элен, и мы перебрались в ресторан с его сияющими скатертями и
ужасным
фарфором. Заказывала опять тетя Ева, а я устало откинулся назад, прислушиваясь к
их разговору.
Насколько я понял, сперва они перекидывались добродушными шутками, но скоро лицо
Евы
омрачилось, и я заметил, как рассеянно она вертит в пальцах вилку. Потом она
шепнула что-то Элен, и
та тоже сдвинула брови.
- Что-то случилось? - забеспокоился я.
На сегодня мне по горло хватило тайн и загадок.
- Тетя сделала открытие. - Элен понизила голос, хотя вряд ли многие из
ужинавших за
соседними столиками знали английский. - Довольно неприятное для нас.
- Какое?
Ева кивнула и снова заговорила, еще тише, и брови Элен сходились все
теснее.
- Черт, - шепотом выбранилась она, - тетю спрашивали о тебе - о нас обоих.
Она говорит, к
ней сегодня зашел в гости старый знакомый - следователь из полиции. Извинился и
уверял, что это
обычная процедура, но на самом деле он допрашивал ее: о цели твоего приезда в
Венгрию и о наших... о
наших отношениях. Тетя в таких делах понимает, и ей удалось кое-что вытянуть из
него. Следователь
проговорился, что, как вы говорите, навел его Гежа Йожеф.
- Гежа! - Я вытаращил глаза.
- Я ведь предупреждала. Он и на конференции пытался меня расспрашивать, но
я пропускала
вопросы мимо ушей. Видимо, он основательно рассердился.
Элен помолчала.
- Тетя говорит, что он служит в тайной полиции и может быть очень опасен.
Там не одобряют
последних либеральных реформ и держатся старых порядков.
Что-то в ее голосе подтолкнуло меня спросить:
- Ты и раньше об этом знала? И в каком он чине? Она виновато кивнула:
- После расскажу.
Я, пожалуй, предпочел бы знать поменьше, но мне стало тошно от мысли, что
этот красавец-атлет
выслеживает нас.
- Чего ему нужно?
- По-видимому, он полагает, что ты занимаешься не только историей.
Заподозрил, что ты ищешь
здесь что-то.
- И он прав, - тихо заметил я.
- И он решил во что бы то ни стало выяснить, что тебе понадобилось в
Венгрии. Уверена, он уже
знает, куда мы сегодня ездили, - надеюсь только, что мать не станут допрашивать.
Тетя постаралась
сбить следователя со следа, но она беспокоится.
- А твоя тетя знает, что... кого я ищу?
- Да. Я надеялась, что она сумеет нам помочь.
- Может, она что-нибудь присоветует?
- Она только сказала: хорошо, что мы завтра улетаем. Советует до отъезда не
вступать в
разговоры с незнакомыми людьми.
- Еще бы! - сердито буркнул я. - Может, твой Йожеф подъедет в аэропорт
проводить нас и
изучить документы о Дракуле?
- Прошу тебя... - чуть слышно шепнула Элен, - не шути с ним, Пол. Все очень
серьезно. Если
я собираюсь вернуться...
Я пристыжено умолк. Я и не думал шутить, просто хотелось выплеснуть
раздражение. Официант
принес десерт: кофе и пирожные - и тетушка Ева принялась угощать нас с
материнской заботой,
словно, хорошенько откормив, надеялась защитить от мирового зла. Пока мы ели,
Элен рассказала тете
о письмах, и та медленно, задумчиво кивнула, но ничего не сказала. Когда наши
чашки опустели, Ева
подчеркнуто повернулась ко мне, а Элен, потупившись, стала переводить.
- Милый юноша, - начала тетя Ева, сжимая мне руку, точь-в-точь как ее
сестра сегодня днем, -
не знаю, доведется ли нам еще встретиться, хотя и надеюсь увидеть вас снова. А
пока позаботьтесь о
моей любимой племяннице или хотя бы позвольте ей позаботиться о вас.
Она кинула на Элен лукавый взгляд, но та притворилась, что ничего не
замечает.
- И постарайтесь, чтобы вам обоим удалось в целости вернуться в
университет. Элен рассказала
мне о вашем деле - достойная цель, но если вы не добьетесь своего очень скоро,
возвращайтесь домой
и будьте уверены, что сделали все, что могли. Тогда подумайте о своей жизни, мой
друг. Вы еще
молоды, и у вас все впереди.
Она промокнула губы салфеткой и поднялась. У дверей гостиницы они с Элен
молча обнялись, а
потом она склонилась ко мне, чтобы расцеловать в обе щеки. Ева была сурова, и
слезы не блестели в ее
глазах, но я видел в ее лице глубокую, тихую печаль. Элегантный автомобиль ждал
у подъезда.
Последний раз я увидел короткий взмах ее руки в окне машины.
Минуту Элен, как видно, не могла заговорить. Она повернулась ко мне и снова
отвернулась.
Наконец собралась с силами и решительно взглянула на меня.
- Пойдем, Пол. Наш последний час свободы в Будапеште. Завтра надо будет с
утра спешить в
аэропорт. Я хочу погулять.
- Погулять? - засомневался я. - А как насчет тайной полиции, которая мной
интересуется?
- Они хотят выведать, что тебе известно, а не зарезать в темном переулке. И
не задавайся, -
добавила она с улыбкой, - мной они интересуются ничуть не меньше. Хорошо, будем
держаться
освещенных улиц, но я хочу еще раз пройтись по городу.
Я согласился с удовольствием: понимал, что сам могу никогда больше не
увидеть Будапешта, - и
мы снова вышли в благоуханную ночь. Мы бродили по набережным, держась, как
обещала Элен,
освещенных мест. У большого моста она задержалась и вдруг решительно взбежала на
него, скользя
ладонью по перилам. Над широкой водой мы снова остановились, оглядывая
раскинувшиеся на берегах
Буду и Пешт, и я снова ощутил величие Будапешта и страшный след, который
оставила на нем война.
Элен постояла у перил и медленно, словно бы нехотя, повернулась, чтобы вернуться
в Пешт. Жакет она
сняла, и я вдруг заметил на ткани ее блузки неровное черное пятно. Склонившись
ближе, я разглядел
огромного паука, успевшего заткать ей паутиной всю спину - я ясно видел
блестевшие в свете
фонарей тончайшие нити. Тогда я вспомнил, что видел паутину на перилах моста, по
которым она вела
рукой.
- Элен, - мягко сказал я, - не пугайся, у тебя что-то на спине.
Она застыла.
- Что там?
- Я сейчас смахну, - еще мягче проговорил я. - Просто . паук.
Она вздрогнула, но послушно замерла, ожидая, пока я стряхну тварь с ее
спины. Признаться, и
меня пробрала дрожь - я впервые видел такого огромного паука: почти с мою
ладонь. Он с
отчетливым глухим стуком свалился на перила моста, и Элен взвизгнула. Впервые
она при мне выдала
испуг, и от этого тихого вскрика мне захотелось вдруг схватить и встряхнуть ее
или даже ударить.
- Все в порядке, - сдержавшись, поспешно проговорил я. Она всхлипнула еще
пару раз, прежде
чем взяла себя в руки. Удивительная женщина: не дрогнув, стреляет в вампира и
визжит при виде паука.
Правда, день выдался долгий и трудный. Она снова удивила меня, когда, глядя на
реку, сказала:
- Я обещала рассказать про Гежу.
- Ты не обязана ничего рассказывать, - процедил я, стараясь скрыть
раздражение.
- Не хочу лгать молчанием.
Она сделала несколько шагов, чтобы отойти подальше от паука, хотя тварь уже
сгинула в водах
Дуная.
- Когда я училась в университете, мы были влюблены - или мне так казалось.
Он расплатился
со мной, когда помог тете выбить для меня паспорт и разрешение на выезд из
Венгрии.
Я отпрянул от нее.
- О, не так грубо, - пояснила она. - Он не говорил, конечно: переспи со
мной и можешь
отправляться в Англию. Для этого он слишком тонок. Да он и не получил от меня
всего, чего хотел, но
ко времени, когда чары рассеялись, паспорт был уже у меня в руках. Так уж вышло,
а получив билет на
Запад, к свободе, я уже не могла вернуть его. Мне очень хотелось найти отца. Так
что я продолжала
игру с Гежей, пока не сбежала в Лондон, и уже оттуда написала ему о разрыве. Мне
хотелось хоть в
этом быть честной. Он наверняка был очень сердит, но ответа я не получила.
- А как ты узнала, что он служит в тайной полиции? Она рассмеялась:
- Сам похвастался. Надеялся произвести на меня впечатление. Я не призналась
ему, что
испытываю не восхищение, а страх, смешанный с брезгливостью. Он рассказывал о
людях, которые по
его доносам отправились в тюрьму или под пытки, намекал, что бывало и похуже.
Как было не
возненавидеть его в конце концов?
- Не могу порадоваться его интересу к нам, - сказал я, - но твои чувства к
нему меня радуют.
- А ты что подумал? - возмутилась она. - Я с первой минуты только и
старалась от него
отделаться.
- Но я еще на конференции почувствовал, что между вами что-то есть, -
признался я, - и
невольно гадал, любила ты его или, может быть, все еще любишь.
- Нет. - Не отрывая взгляда от темных речных струй, она покачала головой. -
Я не могла
любить доносчика, палача, быть может, убийцу. И если бы я не отвергла его тогда
и тем более теперь,
то были бы и другие причины от него отказаться.
Она чуть повернулась в мою сторону, но не подняла взгляд.
- Не такие веские, но для меня очень важные. Он не понимал, когда нужно
поговорить, утешить,
а когда помолчать. Его на самом деле не интересует история. У него нет добрых
серых глаз и косматых
бровей, он не закатывает рукава до локтя.
Я молча таращил на нее глаза, а она отважно взглянула мне прямо в лицо.
- Короче говоря, главный его недостаток: что он - не ты. Не знаю, сколько
мы простояли там,
минуты или часы, но она вдруг со стоном отстранилась и схватилась за горло.
- Что такое? - вскинулся я. Она ответила не сразу:
- Та рана. Зажила, но иногда побаливает. И я сейчас подумала: может, мне
нельзя к тебе
прикасаться.
Мы долго смотрели друг на друга.
- Элен, - сказал я, - покажи. Дай я посмотрю.
Она молча размотала шарф и подняла подбородок, подставив горло свету
фонаря. Я увидел на ее
коже две багровые отметины, почти затянувшиеся. Страх мой немного отступил: укус
явно не
повторялся с того первого раза. Я наклонился, коснулся ранки губами.
- Нет, Пол, не надо! - вскрикнула Элен, отшатнувшись.
- Мне все равно, - сказал я. - Я сам тебя вылечу. - Потом я всмотрелся в ее
лицо. - Я не
сделал тебе больно?
- Нет, наоборот, - призналась Элен, но ранку прикрыла рукой и поспешно
повязала шарф.
Я понимал, что должен ежеминутно обе
...Поділитися у соцмережах
