Жанр: Триллер
Историк
...ак прищуренный взгляд Ранова уперся в нее, - есть
известный историк по
имени Росси. Вы не родственники?
К моему удивлению, Элен залилась краской. Я решил, что она еще не привыкла
публично
обсуждать этот вопрос или сомневается, стоит ли признавать родство, тем более
при Ранове, который
вдруг весь обратился в слух.
- Да, - коротко сказала она. - Он мой отец, Бартоломео Росси.
Я ожидал, что Стойчев вполне естественно удивится, каким образом дочь
американского историка
оказалась румынкой, воспитанной в Венгрии, но он, если у него и возник такой
вопрос, оставил его при
себе.
- Да, известное имя. Много отличных книг - и какое разнообразие тематики! -
Он хлопнул
себя по лбу. - Читая его ранние работы, я думал, что из него получился бы
прекрасный историк
Балкан, но он, кажется, оставил эту тему и обратился ко множеству других.
У меня стало легче на душе, когда я убедился, что Стойчев знает и одобряет
работы Росси:
знакомство с ним могло послужить нам рекомендацией и даже помочь заслужить
некоторую симпатию.
- В самом деле, - заметил я, - профессор Росси не только отец Элен, но и
мой куратор - я
работаю над диссертацией под его руководством.
- Как удачно. - Стойчев накрыл одну ладонь с синими прожилками вен другой.
- И о чем же
ваша диссертация?
- Ну... - Пришел мой черед заливаться краской. Можно было только надеяться,
что Ранов не
слишком пристально следит за этими переливами цветов.
- Вообще-то о торговле в Голландии семнадцатого века.
- Замечательно, - сказал Стойчев. - Весьма интересная тема. И что же
привело вас в
Болгарию?
- Это долгая история, - ответил я. - Мы с мисс Росси, проводя одно
исследование,
заинтересовались связью между Болгарией и православной общиной в Стамбуле после
оттоманского
завоевания города. Правда, это отклонение от темы моей диссертации, однако мы
написали несколько
статей по этому вопросу. А недавно я выступал в Будапештском университете с
докладом о...
завоеванных турками областях Румынии.
Я тут же спохватился, что сделал ошибку: Ранов мог и не знать, что кроме
Стамбула мы побывали
в Венгрии. Однако Элен хранила невозмутимый вид, и я решил брать с нее пример.
- Мы хотели бы закончить свои поиски в Болгарии и надеемся, что вы сможете
нам помочь.
- Разумеется, - терпеливо проговорил Стойчев. - Если вы скажете, что именно
интересует вас
в истории монастырей и маршрутов пилигримов и в истории пятнадцатого века
вообще. Для болгарской
истории это замечательный век. Вы знаете, что с 1393 года большая часть страны
подпала под турецкое
иго, хотя несколько областей оставались свободными еще в пятнадцатом веке. В это
время духовная
культура народа сохранялась, главным образом, в монастырях. Я рад, что вы
интересуетесь
монастырями, потому что у нас в Болгарии они - один из самых щедрых источников.
Он замолчал и развернул руки вверх ладонями, словно ожидал нашего ответа,
желая убедиться,
насколько знаком нам предмет.
- Да, - протянул я.
Ничего не поделаешь, приходилось говорить при Ранове. Если попросить его
удалиться, он только
преисполнится подозрительности. Оставалось только попытаться формулировать
вопросы в самой
научной и безличной форме.
- Мы полагаем, что между православной общиной Стамбула и болгарскими
монастырями в
пятнадцатом веке установилась любопытная связь.
- И разумеется, вы правы, - подхватил Стойчев, - тем более что Мехмед
Завоеватель поместил
болгарскую церковь в юрисдикцию патриарха Константинопольского. Прежде наша
церковь, конечно,
была независимой, и у нас был собственный патриарх в Велико Тырново.
Я ощутил прилив благодарности к этому старику с его удивительной эрудицией
и удивительными
ушами. На мою расплывчатую реплику он отозвался с обстоятельной вежливостью.
- Именно так, - радостно подхватил я, - и нас особенно интересует... мы
обнаружили письмо...
- я старался даже не глядеть на Ранова, - обнаружили письмо, в котором
упоминается Болгария -
группа монахов отправлялась из Константинополя в один из болгарских монастырей.
Для нашей статьи
желательно проследить их маршрут по Болгарии. Возможно, они шли на поклонение...
мы точно не
знаем.
- Понимаю, - проговорил Стойчев, его глаза горели ярче прежнего. - А письмо
датировано?
Вы не могли бы подробнее изложить содержание, и что вам известно об авторе, и
где оно обнаружено?
И кому адресовано, и так далее, если это известно.
- Безусловно, - согласился я. - Правда, у нас с собой только копия.
Оригинал написан на
славянском, и перевод сделал для нас один монах из Стамбула. Само письмо
хранится в
государственном архиве Мехмеда Второго. Может быть, вам лучше прочесть самому?
Открыв портфель, я достал копию и протянул профессору, в надежде, что Ранов
не попросит затем
передать бумагу ему.
Стойчев взял письмо и мгновенно пробежал взглядом первые строки.
- Интересно, - произнес он и, к моему разочарованию, опустил письмо на
стол.
Кажется, он вовсе не намерен помогать нам, не хочет даже прочесть письмо.
- Дорогая, - заговорил он, обернувшись к племяннице. - Я так увлекся
старыми письмами, что
даже не предложил гостям поесть. Ты не принесешь нам ракии и какой-нибудь
закуски?
Он с подчеркнутой любезностью кивнул на Ранова. Ирина мгновенно встала и
улыбнулась.
- Конечно, дядя, - отозвалась она на прекрасном английском. - Но мне
понадобится помощь,
чтобы принести все наверх.
Ее ясные глаза на мгновение обратились к Ранову, и он тут же поднялся,
приглаживая волосы.
- Я буду рад помочь барышне.
Они ушли вместе: Ранов - шумно топая по ступеням, а Ирина - весело болтая с
ним на
болгарском.
Как только дверь за ними закрылась, Стойчев склонился над письмом.
Проглотив его в несколько
секунд, он поднял взгляд на нас и тихо заговорил.
- Поразительно. - Что-то в его голосе заставило нас дружно подняться и
пересесть к нему на
узкий конец стола. - Это письмо поразило меня.
- Да, и что же, - жадно поторопил я, - вы видите в нем какой-то смысл?
- Отчасти. - Стойчев проницательно глядел на меня своими огромными глазами.
- Видите ли,
- добавил он, - у меня тоже есть письмо брата Кирилла".
ГЛАВА 56
Мне лучше, чем хотелось бы, запомнилась автобусная остановка, где год назад
мы с отцом стояли,
поджидая автобуса за город. И сейчас подкатил такой же пыльный автобус. Мы с
Барли сели. Широкую
сельскую дорогу на Лебен я помнила наизусть. В городках мы останавливались на
площадях,
украшенных кубиками подстриженных деревьев. Деревья, поля, дома, старые машины -
все казалось
вылепленным из той же покрывшей все кругом пыли цвета cafe-au-lait* [Кофе с
молоком (фр.).]
И гостиница в Лебене ничуть не изменилась за год: четырехэтажное
оштукатуренное здание с
железными решетками на окнах и ящиками цветущих роз на подоконниках. Я
задыхалась от
предчувствия, что вот сейчас, через несколько минут, может быть, найду отца.
Первый раз я оставила
позади Барли, первой распахнула тяжелую дверь и поставила сумку перед конторкой
с мраморной
крышкой. Конторка выглядела такой высокой и величественной, что меня снова
одолела застенчивость,
и я с трудом заставила себя обратиться к худощавому пожилому человеку, сидевшему
за ней, с
вопросом, не здесь ли остановился мой отец. По прошлому разу я не запомнила
этого старика, но он
терпеливо выслушал меня и через минуту ответил, что иностранный monsieur с такой
фамилией
действительно остановился у них, но его le cle - ключ - отсутствует и, значит,
он вышел. Он показал
нам пустой крючок на стойке с ключами. Сердце у меня подпрыгнуло, и через минуту
подпрыгнуло
снова, когда из дверцы позади конторки вышел старый знакомый. Это был метрдотель
маленького
ресторана, все такой же подтянутый, изящный и явно спешащий куда-то. Старик
остановил его
вопросом, и он повернулся ко мне, etonne* [Восхищенный (фр).] - как он сразу
объявил - снова
видеть молодую леди и как она выросла, какой стала взрослой и очаровательной. И
ее... друга?
- Кузена, - вставил Барли.
Но monsieur не упоминал, что ждет дочь и племянника, - какой милый сюрприз
для него! Мы все
должны поужинать у них вечером. Я спросила, не знает ли кто-нибудь, куда ушел
отец, но никто не
знал. Он ушел очень рано, добавил от себя старик, быть может, на утреннюю
прогулку. Мэтр заметил,
что все номера заняты, но он попробует что-нибудь найти для нас. Почему бы нам
пока не оставить
багаж в комнате отца? Отец снял номер с прекрасным видом из окна и с маленькой
гостиной. Он -
метрдотель - даст нам Vautre cle* [Другой ключ (фр.).] и приготовит кофе. Отец,
вероятно, скоро
вернется. Мы с благодарностью приняли все его предложения. Поскрипывающий лифт
поднимался так
медленно, что мне представилось, будто мэтр, спустившись в подвал,
собственноручно наматывает цепь
на барабан.
Мы отперли дверь в номер и оказались в просторной приятной комнате. Я бы с
восторгом
осмотрела все ее уголки, если бы не неловкое чувство, что в третий раз за неделю
я вторгаюсь в
отцовское убежище. Это чувство еще усилилось при виде отцовского чемодана и
знакомой его одежды,
разбросанной по всему номеру, вместе с потертым бритвенным набором и парадными
ботинками. Все
эти вещи я видела несколько дней назад в Оксфорде, и привычность этого зрелища
нанесла мне
тяжелый удар.
Но хуже всего было другое: мой отец по натуре был аккуратист; любое
помещение, которое он
занимал, пусть даже временно, становилось образчиком опрятности и скромности. В
отличие от многих
холостяков, вдовцов и разведенных, отец никогда не опускался до того состояния,
в котором одинокие
мужчины грудами разбрасывают содержимое своих карманов по столам и полкам или
сваливают всю
одежду на спинки стульев. Я ни разу в жизни не видела одежду отца в таком
беспорядке.
Полуразобранный чемодан лежал на постели. Отец, как видно, перерыл его, вытащив
одну или две
вещи и оставив на полу выпавшие носки и майки. Его легкий полотняный плащ
валялся рядом. Он
переоделся, явно в большой спешке, и прежний костюм грудой лежал на полу. Мне
пришло было в
голову, что, может быть, это не отец виноват, что кто-то обыскал номер, пока его
не было, но эта груда
одежды, валявшейся у кровати, как сброшенная змеиная кожа, убедила меня в
обратном. В чемодане не
хватало дорожных ботинок, а кедровые распялки для обуви, которые он вставлял в
них, были
отброшены в сторону. Отец явно спешил, как никогда в жизни.
"Услышав от Стойчева о новом письме брата Кирилла, мы с Элен ошеломленно
уставились друг
на друга.
- Что вы имеете в виду? - наконец спросила она.
Стойчев взволнованно постучал пальцем по копии, сделанной Тургутом.
- У меня имеется манускрипт, полученный в 1924 году от моего друга, Атанаса
Ангелова. В нем,
я уверен, описывается другая стадия того же путешествия. Я не подозревал, что
существуют другие
письма. Дело в том, что мой друг, к несчастью, умер вскоре после того, как
передал мне бумаги.
Погодите...
Он поднялся, покачнувшись второпях, и мы с Элен дружно вскочили, чтобы
поддержать его. Но
он выпрямился без нашей помощи и прошел в одну из маленьких комнат, сделав нам
знак проходить за
ним и предостерегая жестом от преграждающих путь стопок бумаг и книг. Пробежав
взглядом полки,
он вытащил одну из коробок, и я помог старику спустить ее на пол. Из коробки он
достал картонную
папку с веревочными завязками, перенес на стол и открыл под нашими жадными
взглядами, извлекая
документы настолько ветхие, что я невольно вздрогнул, когда он коснулся их
пальцами. Он минуту
разглядывал пергамент, потом со вздохом сказал:
- Это, как видите, оригинал. Подпись...
Мы склонились над рукописью, и тут, чувствуя, как кожа покрывается
мурашками, я увидел
отчетливо выписанное кириллицей имя, которое даже я сумел разобрать: "Кирилл" -
и год - 6985. Я
взглянул на кусавшую губы Элен. Написанное потускневшими чернилами имя монаха
было нестерпимо
реальным. Когда-то он был таким же живым, как мы теперь, и держал перо теплой
живой рукой.
Судя по всему, Стойчев тоже ощутил этот трепет, хотя, казалось бы, каждый
день имел дело с
древними рукописями.
- Мне пришлось сделать перевод на болгарский, - сказал он, помолчав, и
достал листок тонкой
бумаги с отпечатанным на машинке текстом. Мы сели.
- Я попробую прочитать вам. - Он прокашлялся и прочел нам вслух, умело
переводя с листа,
перевод, с тех пор многократно появлявшийся в печати:
"Ваше преподобие, отец настоятель Евпраксий.
Беру в руки перо, чтобы исполнить миссию, возложенную на меня вашей
премудростью, и
описать подробности ее исполнения по мере их появления, да будет правдиво мое
перо и да поможет
мне Бог выполнить вашу волю. Мы провели эту ночь в Вирбие, в двух днях пути от
вас, в монастыре
Святого Владимира, где святая братия ради вашего имени оказала нам
гостеприимство. Следуя вашим
наставлениям, я один явился к отцу настоятелю и поведал ему о нашей миссии, так
что не слышали ни
послушники, ни служки. Он распорядился, чтобы фургон заперли в конюшне на
монастырском
подворье, и назначил стражу: двоих из братии и двоих из нашего числа. Надеюсь,
что нам чаще будут
встречаться такое понимание и такая заботливость, хотя бы пока мы не вступим в
земли неверных. Как
вы велели, я оставил одну из книг в руках настоятеля, с вашим наставлением, и он
при мне же спрятал
ее, даже не открыв.
После крутого подъема в гору лошади устали, и мы проведем здесь еще одну
ночь. Сами мы
воспрянули, посетив службу в здешней церкви, где две иконы Пречистой Девы всего
восемь лет назад
творили чудеса. На одной еще видны слезы, которые она пролила за грешников,
превратившиеся ныне в
редкие перлы. Мы принесли ей горячие моления об успехе нашей миссии, чтобы нам
безопасно достичь
великого города и среди вражеской столицы отыскать приют, откуда мы могли бы
пуститься на
исполнение главного.
Смиреннейший Ваш во имя Отца и Сына и Святого Духа бр. Кирилл. Апрель года
Господа нашего
6985".
Кажется, мы с Элен ни разу не перевели дыхание, пока Стойчев читал нам
письмо. Он переводил
медленно и точно, с большим искусством. Я уже готов был воскликнуть, что не
сомневаюсь: два
письма, несомненно, связаны, - когда стук на лестнице заставил нас
насторожиться.
- Они возвращаются, - тихо проговорил Стойчев, складывая письмо и убирая
его в папку.
Я тоже спрятал свое.
- Мистер Ранов - его приставили к вам в качестве гида?
- Да, - быстро заговорил я, - и он, по-видимому, очень интересуется нашими
делами. Нам еще
многое надо вам сказать, но только наедине, и это может быть...
- Опасно? - договорил Стойчев, обращая к нам свое необыкновенное старческое
лицо.
- Как вы догадались? - Я не скрывал удивления.
До сих пор мы не сказали ему ничего, что могло бы навести на мысль об
опасности.
- Ах... - Он покачал головой, и в его вздохе, исходившем, казалось, из
самой глубины его
существа, мне послышалась невыразимая жалость. - Я тоже кое-что должен вам
рассказать. Никак не
ожидал обнаружить второе письмо. Поменьше говорите с мистером Рановым.
- Об этом не беспокойтесь, - вставила Элен, и они улыбнулись друг другу.
- Тише, - предостерег Стойчев. - Я устрою, чтобы нам можно было поговорить
еще раз.
Ирина в сопровождении Ранова, гремя тарелками, вошла в комнату, и они
принялись расставлять
на столе посуду и бутыль с янтарной жидкостью. Ранов подал ей тарелку с хлебом и
другую - с белой
фасолью. Он улыбался и выглядел почти прирученным. Я пожалел, что не могу
поблагодарить
племянницу профессора. Она поудобнее устроила дядю в кресле, пригласила нас
садиться, и тогда я
осознал, как проголодался за утро.
- Прошу вас не стесняться, дорогие гости. - Стойчев царственным жестом
указал рукой на стол.
Ирина налила в стаканы бренди - одним его запахом можно было сразить
наповал небольшого
зверька, - и он галантно поднял тост, открыв желтоватые зубы в широкой сердечной
улыбке. -
Выпьем за единство ученых всех стран.
Мы единодушно поддержали тост, и только Ранов, иронически усмехнувшись,
оглядел нас:
- Пью за то, чтобы ваша наука принесла пользу партии и народу, - проговорил
он, слегка
поклонившись мне.
У меня почти пропал аппетит: что это - расхожий штамп или он намерен
обратить на пользу
своей партии что-то, известное мне? Все же я возвратил поклон и залпом опрокинул
стакан. Я уже
успел понять, что ракию можно пить только залпом, после чего ожог горла третьей
степени быстро
сменяется приятным теплом внутри. Еще немного этого зелья, с опаской подумалось
мне, и даже Ранов
может показаться вполне сносным.
- Я рад случаю поговорить о нашей средневековой истории со знатоком, -
обратился ко мне
Стойчев. - Возможно, вам и мисс Росси интересно будет посетить праздник в честь
двух
прославленных персонажей нашей истории. Завтра - день Кирилла и Мефодия,
создателей великой
славянской азбуки. Вы по-английски называете наш шрифт "сирилик", не так ли? Мы
же говорим
"кириллица", в честь монаха Кирилла, изобретшего ее.
На мгновение я замешкался, вспомнив о нашем брате Кирилле, но Стойчев
продолжал, и я, поняв,
что он задумал, отдал должное его изобретательности.
- Сегодня у меня много работы, - сказал он, - но если вы согласитесь
вернуться завтра, то
встретитесь с моими прежними студентами, которые соберутся на праздник, и тогда
я смогу больше
рассказать вам о Кирилле.
- Вы очень добры, - сказала Элен. - Если мы не отнимаем у вас слишком много
времени, для
нас это была бы большая честь. Товарищ Ранов, это можно устроить?
"Товарищ" не пропал даром: Ранов из-за края стакана ощерился в улыбке.
- Разумеется, если это поможет в вашей работе, я буду счастлив
содействовать.
- Вот и хорошо, - заключил Стойчев. - Мы собираемся в полвторого. Ирина
приготовит обед
повкуснее. Вы познакомитесь со многими коллегами, работы которых вас
заинтересуют.
Мы многословно благодарили его и послушно ели, повинуясь уговорам Ирины,
хотя Элен, как и я,
постаралась уклониться от добавки ракии. Закончив скромную трапезу, Элен сразу
поднялась, и я
последовал ее примеру.
- Не будем больше утомлять вас, профессор, - сказала она, протягивая ему
руку.
- Вы меня ничуть не утомили, дорогая, - отозвался Стойчев, тепло отвечая на
рукопожатие, но
мне показалось, что он действительно устал. - Я буду ждать завтрашней встречи.
Ирина проводила нас до ворот через зеленый дворик и сад.
- До завтра, - сказала она и добавила что-то по-болгарски Ранову, отчего
он, прежде чем надеть
шляпу, снова пригладил волосы.
- Очень милая девушка, - самодовольно заметил он, садясь в машину, и Элен у
него за спиной
воздела глаза к небу.
Только вечером нам удалось на несколько минут остаться наедине. Ранов,
осчастливив нас своим
обществом за ужином, наконец удалился. Мы с Элен вместе поднялись наверх - лифт
снова не работал
- и задержались в холле перед моим номером, ловя сладкий миг среди многосложных
дел. Дав Ранову
время отъехать, мы спустились обратно, прогулялись до кафе на соседней улочке и
сели за
металлический столик под деревьями.
- Кто-то следит за нами и здесь, - тихо заметила Элен. Я предусмотрительно
положил портфель
на колени: теперь я опасался оставлять его даже под столиком кафе.
Элен улыбнулась.
- Здесь хотя бы жучков нет, как у меня в номере. И у тебя. - Она подняла
глаза к зеленым
веткам над головой. - Липы... через пару месяцев зацветут. У нас дома цветы
заваривают вместо чая -
может, и здесь тоже. Когда садишься за такой столик, приходится сначала смахнуть
осыпавшуюся
пыльцу и цветы. Они пахнут медом, так свежо и сладко.
Быстрым движением она будто смахнула тысячу бледно-зеленых цветков.
Я взял ее руку, перевернул ладонью вверх, всмотрелся в тонкие линии. Я
надеялся, что они
предсказывают долгую жизнь и счастье, вместе со мной.
- Что ты думаешь об этом письме Стойчева?
- Возможно, удача наконец повернулась к нам лицом, - задумчиво отозвалась
она. - Поначалу
я решила, что это просто очередной кусочек исторической головоломки и нам он
ничего не даст. Но с
той минуты, когда Стойчев угадал, что наше письмо могло оказаться опасным, я
начала надеяться.
- И я тоже, - признался я. - Но может быть, он просто имел в виду, что этот
материал остается
политически неудобным, как и многие другие вопросы, которыми он занимается,
потому что относится
к истории церкви?
- Понимаю, - вздохнула Элен. - Возможно, он только это и хотел сказать.
- И поэтому он не захотел говорить о письме при Ранове.
- Пожалуй... Придется подождать до завтра, чтобы узнать, что он имел в
виду. - Элен переплела
свои пальцы с моими. - Тебя мучает каждый день промедления, да?
Я медленно склонил голову.
- Если бы ты знала Росси... - Тут я осекся.
Она смотрела мне прямо в глаза, поправляя выбившуюся из прически прядь.
Жест был таким
печальным, что ее слова прозвучали особенно весомо:
- Я понемногу узнаю его, через тебя.
В эту минуту к нам приблизилась официантка в белой блузке и спросила о чемто.
Элен
обернулась ко мне.
- Что будем пить?
Официантка с любопытством рассматривала нас - созданий, говорящих на
непонятном языке.
- А что ты сумеешь заказать? - поддразнил я Элен.
- Чай, - проговорила она, указывая на себя и на меня. - Чай, моля.
- Быстро же ты учишься, - похвалил я, когда официантка отошла.
Она пожала плечами.
- Я учила русский. Болгарский очень похож.
Когда девушка принесла наш чай, Элен мрачно принялась помешивать его.
- Я так рада хоть ненадолго отделаться от Ранова, что просто не хочу
думать, что завтра снова
придется его увидеть. Не понимаю, как можно всерьез заниматься поисками, когда
он стоит за плечами.
- Мне было бы легче, если бы удалось узнать, в чем он нас подозревает, -
сознался я. -
Странное дело, он мне постоянно кого-то напоминает, но стоит попытаться
припомнить, кого именно,
нападает какая-то амнезия.
Я взглянул на серьезное милое лицо Элен, и в этот момент мысль моя нащупала
что-то,
трепетавшее на краю сознания. И таинственный двойник Ранова был тут ни при чем.
"Что-то" было
связано с милым лицом Элен в сумерках, с чашкой, которую я поднес к губам, с
редким словом,
подвернувшимся мне на язык. Эта мысль всплывала и раньше, но теперь она вдруг
прорвалась в
сознание.
- Амнезия, - повторил я, - Элен, амнезия.
- Что? - Она недоуменно нахмурилась.
- Письма Росси! - едва не выкрикнул я и подхватил портфель, чуть не
опрокинув чашки. - Его
письмо, его поездка в Грецию!
Мне потребовалось несколько минут, чтобы разыскать в бумагах проклятые
строчки и прочесть
вслух Элен, глядя в ее округлявшиеся потемневшие глаза.
- Помнишь, он пишет о возвращении в Грецию, на Крит, после того, как в
Стамбуле у него
отобрали карты и как удача отвернулась от него и все пошло плохо? - Я бросил
перед ней листок. -
Вот, слушай: "В критских тавернах старики куда охотнее потчевали меня своими
двунадесятью
вампирскими байками, нежели отвечали на вопросы, где можно найти похожий на этот
черепок или в
каких местах их деды ныряли за добычей к останкам древних кораблекрушений.
Однажды вечером
какой-то незнакомец угостил меня местным напитком под остроумным названием
"амнезия" после чего
я проболел целый день".
- О, господи, - прошептала Элен.
- Незнакомец угостил меня напитком под названием "амнезия", -
перефразировал я, стараясь не
кричать. - Кто, по-твоему, был этот чертов незнакомец? Так вот почему Росси
забыл...
- Он забыл... - Я видел, что Элен загипнотизирована этим словом. - Он забыл
Румынию...
- Что вообще там побывал. В письмах к Хеджесу он говорит, что собирается
вернуться в Грецию
из Румынии, чтобы раздобыть денег и участвовать в археологических раскопках...
- И он забыл мою мать, - почти неслышно закончила Элен.
- Забыл, - эхом отозвался я, и передо мной вдруг возникло видение ее
матери, стоящей в
дверях, провожая нас взглядом. - Он хотел вернуться. А потом вдруг все забыл. И
поэтому - поэтому
он говорил мне, что не всегда ясно вспоминает свои поиски.
Лицо Элен стало совсем белым, она стиснула зубы, сощурила глаза, в которых
блестели слезы.
- Я его ненавижу, - тихо сказала она, и я уверен, она говорила не об отце".
"На следующий день ровно в полвторого мы стояли перед воротами Стойчева.
Элен,
демонстративно не замечая Ранова, сжала мне руку, но даже Ранов был сегодня в
праздничном
настроении: хмурился меньше обычного и нарядился не в черный, а в коричневый
костюм. Из-за забора
слышались разговоры и смех, пахло костром и аппетитной едой. Я тоже радовался бы
жизни, если бы не
мысли о Росси. Я чувствовал что сегодня, именно сегодня, должно случиться то,
что поможет мне найти
его. В предчувствии этого события я решил от всей души повеселиться на празднике
в честь Кирилла и
Мефодия.
Во дворе под шпалерами собралась компания. Среди мужчин и женщин порхала
Ирина:
подкладывала кушанья на тарелки, подливала в бокалы могущественный янтарный
эликсир. Завидев
нас, она устремилась вперед с распростертыми объятиями, словно встречала старых
друзей. Мне и
Ранову она пожала руки, Элен поцеловала в щеку.
- Я так счастлива, что вы пришли. Спасибо! - воскликнула она и добавила: -
Дядя не мог
уснуть и ничего не ел после вашего ухода. Надеюсь, вы уговорите его поесть.
Она надула нежные губки.
- Не волнуйтесь, - утешила ее Элен, - конечно, мы его уговорим.
Стойчев принимал гостей под яблоней. Кто-то составил здесь в круг
деревянные кресла, и он
занял самое большое, а вокруг расселись люди помоложе.
- А, здравствуйте! - воскликнул он, с трудом поднимаясь на ноги.
Гости поспешно вскочили, чтобы помочь ему и приветствовать нас.
- Добро пожаловать, друзья мои. Пожалуйста, познакомьтесь с другими моими
друзьями. -
Слабым взмахом руки он указал на окружавшие нас лица. - Некоторые учились у меня
до войны и по
доброте заходят навестить старика.
Многие из этих людей могли считаться молодыми только с высоты его лет -
вряд ли комунибудь
здесь было меньше пятидесяти. Они, улыбаясь, пожимали нам руки, а один
даже изысканно
склонился к руке Элен. Мне нравились их живые темные глаза и спокойные улыбки с
блеском золотых
зубов.
Сзади подошла Ирина. По-видимому, она опять приглашала всех к столу, потому
чт
...Поділитися у соцмережах
