Жанр: Триллер
Историк
...о руку, и она согласилась куда охотнее,
чем я ожидал, после
чего мы втроем спустились на забитую толпой улицу. Было время первого завтрака,
и ароматы
жареного мяса и горячих лепешек смешивались с темным дымом горящих углей,
похожим на гарь
дизельного мотора. Тот запах до сих пор иногда без предупреждения настигает
меня, принося с собой
память обо всем мире Востока. Что бы ни случилось дальше, думалось мне, все
будет загадочно, как
сам этот город: я вглядывался в лица прохожих, в иглы минаретов над каждой
улочкой, в древние
купола над смоковницами, под которыми скрывались таинственные боги, - все вокруг
было загадкой.
И величайшая из всех загадок лежала тяжестью у меня на сердце: где Росси? Здесь,
в этом городе, или
далеко отсюда? Жив ли он, или мертв, или ни то и ни другое?"
ГЛАВА 30
Экспресс на Перпиньян отходил в 4:02.
Барли забросил свою сумку на площадку и за руку втащил меня по крутым
ступеням. В поезде
было мало пассажиров, и мы легко нашли пустое купе. Поезд тронулся, а попутчиков
так и не
появилось. Я устала: дома в этот час миссис Клэй, усадив меня за кухонный стол,
вручала мне стакан
молока и сдобный кекс. Сейчас я лишь мечтательно вздохнула о ее надоедливой
опеке. Барли сел рядом
со мной, хотя в его распоряжении было еще четыре свободных места, а я просунула
руку под его локоть
в шершавом рукаве свитера.
- Мне надо заниматься, - объявил студент, однако раскрыть книгу не
торопился: за окном
города то и дело открывались новые виды Парижа. Мне вспомнилось, как мы с отцом
поднимались на
Монмартр или разглядывали понурого верблюда в зверинце Ботанического сада.
Теперь я словно
открывала город заново.
Барли, шевеля губами, читал Мильтона, а меня стало клонить в сон, так что
когда он сообщил, что
хочет выпить чаю в вагоне-ресторане, я только головой помотала.
- Отключаешься, - улыбнулся он. - Тогда поспи здесь, а я возьму с собой
книжку. Когда ты
проголодаешься, сходим еще раз, пообедаем.
Он не успел выйти из вагона, как у меня закрылись глаза, а открыв их снова,
я обнаружила, что,
как ребенок, лежу, свернувшись в клубочек на сиденье, а длинная юбка натянута до
самых лодыжек.
Напротив кто-то сидел, скрыв лицо за газетой, и я поспешила сесть как следует.
Это был не Барли.
Человек читал "Le Monde", и из-за двойного листа виднелись только его колени да
черный кожаный
портфель, стоявший с ним рядом.
На долю секунды мне почудилось, что рядом отец, и меня захлестнуло
радостное смятение, но тут
мне бросились в глаза ботинки. На соседе были черные, начищенные до блеска
кожаные ботинки с
изящным ажурным узором на мыске и с черными же шнурками, оканчивающимися черными
кисточками. Мужчина сидел, заложив ногу на ногу, и под безупречными черными
брюками виднелись
черные шелковые носки. Но ботинки были не отцовские, и вообще что-то было не так
с этими
ботинками или с ногами, которые в них скрывались, хотя я не могла бы сказать, в
чем дело. Мне стало
неприятно от мысли, что странный попутчик вошел, пока я спала, и, может быть,
смотрел на меня
спящую. Я поежилась, гадая, удастся ли встать и выйти из купе, чтобы он меня не
заметил. Тут я
заметила, что он задернул занавеску, отделяющую купе от прохода, так что мы были
скрыты от
пассажиров, проходящих через вагон. Или это Барли задернул ее, уходя?
Украдкой я посмотрела на часы: почти пять. Судя по холмистой местности за
окном, мы уже на
юге. Человек за газетой сидел так тихо, что меня пробрала дрожь. Теперь я
поняла, что с ним было не
так: я не спала уже несколько минут, но за это время он ни разу не перелистнул
газету.
"Квартира Тургута располагалась в дальней части города, на берегу
Мраморного моря, и мы
попали туда на пароме. Элен стояла у перил, глядя на летящих за кормой морских
чаек и на
величественный силуэт удаляющегося старого города. Я встал рядом с ней, и Тургут
называл для нас
имена куполов и шпилей, а ветер уносил его слова. Квартал, куда мы попали, сойдя
с парома, оказался
гораздо более современным - что в данном случае означало застройку
девятнадцатого века. Проходя
по тихим улочкам, тянувшимся от пристани, я открывал для себя новый Стамбул:
гордо распростершие
ветви деревья, каменные и деревянные дома, какие можно увидеть в пригородах
Парижа, чистые
тротуары, цветочные клумбы, приподнятые над мостовой, и резные карнизы. Здесь и
там старая
империя прорывалась полуразрушенной аркадой или одинокой мечетью, а иногда -
зданием турецкой
архитектуры, с нависающим вторым этажом. Но на улице, где жил Тургут, западный
комфорт смел
местный колорит. Позже я встречался с подобным сочетанием противоположностей в
других городах: в
Праге и Софии, в Будапеште и Москве, в Белграде и Берлине - во всех восточных
городах,
щеголявших заемным стилем жизни.
- Прошу входить!
Тургут остановился перед старым многоквартирным домом, вместе с нами
поднялся по
двухпролетной лестнице и заглянул в почтовый ящик, оказавшийся пустым, с
надписью: "Профессор
Бора". Отворив дверь, он отступил в сторону.
- Добро пожаловать. Мой дом - ваш дом.
Мы оказались в прихожей с блестящим паркетным полом и деревянной обивкой
стен и здесь,
следуя примеру Тургута, сменили туфли на расшитые цветным узором шлепанцы. Затем
он провел нас
в гостиную, где Элен восторженно охнула, и я невольно отозвался эхом ее
восклицанию. Комнату
наполнял приятный зеленоватый свет, смешивавшийся с отсветами мягких розовых и
желтых оттенков.
Спустя минуту я сообразил, что солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев,
заслонявших два
больших окна, и вливался в комнату через дымку кружева белых занавесок. Вдоль
стен стояли дивные
кушетки резного дерева - очень низкие, полускрытые кружевными накидками поверх
гор цветных
шелковых подушек. Выше на беленых стенах располагались картины и гравюры с
видами Стамбула и
среди них - портреты старика в феске и человека помоложе, в черном костюме, а
также лист
пергамента с арабской вязью, вставленный в рамку. Среди видов города было
несколько поблекших,
цвета сепии фотографий, а в стороне - шкафчик с медным кофейным сервизом. Углы
комнаты
украшали яркие керамические вазы с букетами роз. Прямо посреди комнаты, сияя в
ожидании новой
трапезы, стоял большой круглый поднос на низких подпорках.
- Как красиво! - выдохнула Элен, обращаясь к хозяину, и я снова поразился,
как хорошеет она,
когда искреннее чувство расправляет жесткие морщинки вокруг глаз и губ. - Прямо
"Тысяча и одна
ночь"!
Тургут рассмеялся, взмахом широкой ладони словно бы отстраняя комплимент,
однако он явно
был польщен.
- Это все жена, - сказал он. - Она любит старину: картины и вещи, и
получила многие из них в
наследство. Может, кое-что сохранилось даже со времен султана Мехмеда, -
улыбнулся он мне. - И
кофе она варит лучше меня - по ее словам, но я сделаю все, что в моих силах.
Он усадил нас рядком на низкие кушетки, и я понял, что неспроста именно
турецкие слова служат
в нашем языке символами уюта: диван, халат и, в конце концов, оттоманка.
В силах Тургута оказалось угостить нас настоящим обедом, который он принес
из кухни,
отвергнув наши настойчивые предложения помочь. Не представляю, как он умудрился
так быстро все
соорудить - должно быть, приготовил заранее. На круглом подносе появились соусы
и салаты,
нарезанная ломтиками дыня, тушеное мясо с овощами, цыплята на вертеле,
вездесущая простокваша с
огурцами, кофе и россыпи медовых сластей в миндальной крошке. Мы ели от всей
души, а Тургут все
потчевал и потчевал нас, пока мы не взмолились о пощаде.
- Ну, - заметил он, - жена, пожалуй, скажет, что я морил вас голодом.
На закуску были поданы стаканы с водой и к ним - блюдечки с чем-то белым и
сладким.
- Розовое масло, - попробовав, определила Элен. - Очень мило. У нас в
Румынии такое тоже
делают.
Она капнула немного белой пасты в свой стакан и выпила. Я последовал ее
примеру - мне было
не до забот о пищеварении.
Когда мы, чуть не лопнув, откинулись на низеньких диванах - теперь-то я
понимал, как
необходимы они после подобных обедов, - Тургут удовлетворенно оглядел нас.
- Вы уверены, что сыты?
Элен расхохоталась, а я только слабо застонал, однако Тургут на всякий
случай снова наполнил
наши стаканы и кофейные чашки.
- Вот и хорошо. А теперь давайте поговорим о вещах, которых еще не
обсуждали. Прежде всего,
я поражен мыслью, что вы также знакомы с профессором Росси, однако я еще не
понял, как вы с ним
связаны. Он ваш куратор, юноша? - Тургут опустился на оттоманку и выжидательно
склонился к нам.
Я взглянул на Элен, и она чуть заметно кивнула. Должно быть, розовое масло
смягчило ее
подозрительность.
- Видите ли, профессор Бора, боюсь, что мы не были с вами до конца
откровенны, - признался
я. - Поймите, мы занимаемся необычными поисками и не знаем, кому можем
довериться.
- Понимаю, - с улыбкой кивнул он. - Вы, может быть, сами не сознаете своей
мудрости.
Его слова привели меня в замешательство, но Элен снова кивнула, и я
продолжал:
- Мы особенно интересуемся всеми сведениями о профессоре Росси, и не только
потому, что он
- мой куратор, но и потому, что, доверив нам... мне некую информацию, он... он
исчез.
Взгляд Тургута пронзительно блеснул:
- Исчез, друг мой?
- Да.
Запинаясь, я рассказал ему о своей дружбе с Росси, о работе над
диссертацией и о странной книге,
найденной мною в библиотеке. Когда я начал описывать книгу, Тургут выпрямился на
диване, сцепив
пальцы, но ничего не сказал и только слушал с удвоенным вниманием. Я рассказал,
как принес книгу
Росси и как тот поведал мне историю собственной находки. "Три книги", - думал я,
смолкнув на
минуту, чтобы перевести дыхание. Нам известны уже три такие книги - волшебное
число. Но что
связывает их друг с другом? Я пересказал рассказ Росси о поездке в Стамбул -
здесь Тургут
недоуменно покачал головой - и об открытии в архиве карты, силуэт которой
повторял очертания
дракона на гравюре.
Я рассказал об исчезновении Росси, о чудовищной тени, которая померещилась
мне в тот вечер
над его окном, и о том, как начал - еще не до конца уверовав - собственные
поиски. На этом месте я
снова замялся, не зная, что можно рассказать об участии Элен. Та шевельнулась и
спокойно взглянула
на меня из глубины диванных подушек, а потом, к моему удивлению, заговорила сама
и своим низким,
резковатым голосом повторила для Тургута все, что уже знал от нее я, - историю
своего рождения,
мстительные замыслы против Росси, исследование связанных с Дракулой легенд и
планы поездки в
Стамбул. Брови Тургута взлетели прямо к напомаженным волосам. Ее слова, ее
глубокий ясный голос,
впечатляющая ясность мысли, а может быть, и тень румянца над голубым воротничком
блузы: все
отразилось в его лице восхищенным изумлением, и впервые за все время нашего
знакомства во мне
шевельнулось враждебное чувство к Тургуту.
Элен умолкла, и минуту мы все молчали. Зеленоватое сияние, наполнявшее
комнату, стало
глубже, и меня снова охватило ощущение нереальности происходящего. Наконец
Тургут заговорил:
- Ваша история примечательна, и я благодарен, что вы доверили ее мне. Я
сожалею о горестной
истории вашей семьи, мисс Росси. Я по-прежнему недоумеваю, почему профессор счел
нужным
написать мне, что ничего не знает о нашем архиве. Похоже на ложь, не правда ли?
Но это ужасно,
исчезновение столь выдающегося ученого. Профессор Росси претерпел наказание за
некий поступок...
или претерпевает его ныне, в самое время нашей беседы.
Сонливость и чувство покоя, проникшие в мое сознание, словно смело холодным
ветром.
- Отчего вы так думаете? И как нам найти его, если вы правы?
- Я, видите ли, рационалист, - тихо проговорил Тургут, - однако внутреннее
чувство
заставляет меня поверить истории, рассказанной вам в тот вечер. Доказательством
служит и рассказ
старого библиотекаря о бежавшем в страхе иностранце, и имя Росси в старой книге
записей. Не говоря
уже о появлении демона с кровью на... - Он недоговорил. - А теперь и эта
страшная шутка: его имя
- и название его статьи - вписанное кем-то в старинную библиографию...
Непостижимо! Вы, дорогие
коллеги, правильно поступили, приехав в Стамбул. Если профессор Росси здесь, мы
найдем его. Я сам
давно задумывался, не в Стамбуле ли похоронен Дракула. Мне кажется, что если имя
Росси совсем
недавно появилось в библиографии, то и сам он мог появиться здесь. А вы
полагаете, что Росси надо
искать у могилы Дракулы. Я полностью предоставляю себя к вашим услугам. Я
чувствую себя...
ответственным...
- Теперь я хочу вас спросить! - произнесла Элен, прищурившись и разглядывая
нас. -
Профессор Бора, что привело вас вчера в тот ресторан? Мне трудно поверить в
подобное совпадение:
стоило нам прибыть в Стамбул в поисках архива - и тут же появляетесь вы, много
лет изучавший тот
же самый архив!
Тургут, приподнявшись, взял с маленького столика медную шкатулку и, открыв,
предложил нам
сигареты. Я отказался, а Элен взяла одну, и Тургут поднес ей . огонь. Потом
закурил сам, и они так
долго смотрели друг на друга, что я почувствовал себя лишним. Дым сигарет
оказался ароматным -
как видно, тот самый турецкий табак, столь широко известный в Соединенных
Штатах. Тургут тихо
вдыхал дым сигареты, а Элен скинула шлепанцы и поджала под себя ноги, словно век
провела на
турецких подушках. Такой я ее еще не видел: спокойная грация затаившейся
враждебности. Наконец
Тургут заговорил:
- Что привело меня в ваш ресторан? Я сам несколько раз задавался этим
вопросом, но не нашел
на него ответа. Могу только со всей искренностью заверить вас, что не знал вас и
не догадывался о
вашем деле, когда подсел к вашему столику. По правде сказать, я часто обедаю там
- в своем любимом
ресторане в старом городе. Я люблю заходить туда в перерыве между лекциями. И в
тот день я ни о чем
особенном не думал, но, увидев двух иностранцев, почувствовал вдруг себя
одиноким и мне захотелось
вылезти из своего угла. Моя жена говорит, что я безнадежно компанейский человек.
Он улыбнулся,
стряхивая сигаретный пепел в медную тарелочку и подвигая ее к Элен.
- Но это не такой уж большой порок, не правда ли? Как бы то ни было, узнав
о вашем интересе к
своему архиву, я был удивлен и растроган, а теперь, услышав ваш поразительный
рассказ, я чувствую,
что мне суждено быть вашим помощником. В конце концов, что привело вас в мой
любимый ресторан?
Почему я отправился туда со своей книгой? Я понимаю ваши подозрения, мадам, но
не могу ответить
на них - разве что уверить, что это совпадение внушает мне надежду.
"Есть многое на свете... " - Он задумчиво оглядел нас, и лицо его было
открытым и искренним -
и очень грустным.
Элен выдохнула в луч рассеянного света облачко ароматного дыма.
- Что ж, будем надеяться. Но что нам делать с нашими надеждами? Мы увидели
оригиналы карт,
нашли библиографию Ордена Дракона, которую так хотел увидеть Пол... и что
дальше?
- Идемте со мной, - внезапно велел Тургут.
Он поднялся на ноги, разогнав последние остатки послеобеденной дремоты.
Элен затушила
сигарету и тоже встала, задев рукавом мою ладонь. Я поднялся последним.
- Прошу вас на минуту пройти в мой кабинет, - произнес Тургут и открыл
дверь, скрытую
складками старинного шелка, и вежливо отступил в сторону".
Я замерла на краешке вагонного сиденья, не сводя взгляд с загородившегося
газетой мужчины.
Надо было двигаться, вести себя как ни в чем не бывало, но он сидел так
неподвижно, что чудилось,
будто он даже и не дышит, и мне самой стало трудно дышать. Прошла минута, и
тогда случилось то,
чего я больше всего боялась: не опуская газеты, он заговорил. Голос у него был
точь-в-точь как его
ботинки и безупречного покроя брюки: он говорил по-английски с чуть заметным
акцентом - может
быть, французским - или это померещилось из-за французских заголовков газеты,
колебавшейся перед
моим помутившимся взглядом? Страшные дела творились в Кампучии, в Алжире, в
местах с
незнакомыми названиями, и слишком много поводов было у меня в тот год
совершенствоваться во
французском. Но человек, говоривший из-за печатных столбцов, не сдвинулся ни на
миллиметр. Кожа у
меня пошла мурашками, и я не верила своим ушам. Тихим голосом, учтивым тоном он
задал всего один
вопрос:
- Где твой отец, милая?
Я сорвалась с сиденья и рванулась к двери. Я слышала, как упал у меня за
спиной газетный лист,
но сейчас меня занимала только задвижка. Дверь была не заперта. Не помню, как
открыла ее, и, не смея
обернуться, выскользнула в проход, бросилась в ту сторону, куда уходил
проголодавшийся Барли. Мне
на счастье, в проходе стояли пассажиры, другие сидели в купе, не задернув
занавесок, и их удивленные
лица оборачивались ко мне над газетами, книгами и корзинками с завтраком. Я
неслась мимо, не чуя
ног и не слушая, звучат ли за спиной шаги. Мелькнула мысль, что все наши пожитки
остались в купе.
Заберет он их или станет обыскивать? Сумочка болталась у меня на плече - я так и
заснула с ней.
Барли устроился в дальнем конце вагона-ресторана, разложив перед собой на
столе открытую
книгу. Он заказал к чаю немало закуски и не сразу оторвался от своих сокровищ
при моем появлении.
Должно быть, по моему лицу было видно, что стряслось неладное, потому что,
подняв голову, он
мгновенно втянул меня к себе за столик.
- Что такое?
Я уткнулась носом ему в плечо, стараясь не разреветься.
- Я проснулась, а там в нашем купе человек, читал газету, и мне не видно
было лица.
Барли погладил меня по голове.
- Человек с газетой? И ты так расстроилась?
- Он не показал мне лица, - шептала я, поворачиваясь, чтобы видеть двери
вагона - в них
никого не было, человек в черном костюме не догнал меня. - Но он заговорил со
мной из-за газеты.
- Да? - Барли, кажется, понравилось гладить мои кудряшки.
- Он спросил, где мой отец!
- Что? - Барли резко выпрямился. - Ты уверена?
- Да, по-английски.
Я тоже села прямо.
- Я убежала, и, по-моему, он за мной не пошел, но он в поезде. Мне пришлось
оставить сумки.
Барли закусил губу: я вдруг испугалась, что увижу струйку крови, стекающей
по его белой коже.
Потом он подозвал официанта, коротко переговорил с ним и выудил из кармана
горсть мелочи, оставив
ее рядом с блюдцем.
- Следующая остановка в Блуа, - сказал он, - через шестнадцать минут.
- А как же сумки?
- У тебя осталась сумочка, а у меня бумажник... - Барли вдруг растерянно
взглянул на меня. -
Письма...
- У меня в сумочке, - торопливо отозвалась я.
- Слава богу. Остальной багаж придется оставить, и бог с ним. - Барли за
руку провел меня в
самый конец вагона-ресторана, и мы, к моему изумлению, оказались в кухне.
Официант вбежал за нами и поспешно оттеснил нас в узкую нишу между
холодильниками. Барли
указал мне на маленькую дверцу в стене. Так мы и простояли шестнадцать минут, и
я судорожно
сжимала в руках свою сумочку. Мне почему-то не казалось странным, что мы стоим,
прижавшись друг
к другу в узком пространстве, словно двое беглецов. Вдруг вспомнился подарок
отца, и рука сама
потянулась к крестику на шее. Я хорошо помнила, что он висел открыто, на виду:
неудивительно, что
газета ни разу не опустилась.
Наконец поезд замедлил ход, заскрежетали, взвизгнули тормоза, и вагон
остановился. Официант
дернул рычаг, и дверца открылась. Парень заговорщицки улыбнулся Барли; ему все
это, должно быть,
представлялась романтической комедией: разгневанный отец гоняется по вагонам за
молодыми
влюбленными.
- Выходи, но не отходи от вагона, - тихо подсказал мне Барли, и мы
протиснулись сквозь узкую
дверцу, спрыгнув на низкий перрон. Рядом под серебристыми тополями было низкое
станционное
здание, и на нас пахнуло сладким теплом. - Видишь его?
Я посмотрела вдоль вагонов и среди толпы высаживающихся пассажиров с трудом
различила
темную широкоплечую фигуру - казалось бы, ничего особенного, но было в ней чтото
неправильное,
от чего у меня все сжалось в животе. Теперь незнакомец нахлобучил на голову
широкополую шляпу,
так что я так и не смогла рассмотреть его лица. В руках он держал портфель и
белый сверток -
кажется, скатанную в трубочку газету.
- Вон тот. - Я постаралась не тыкать пальцем в его сторону, но Барли
мгновенно втащил меня
обратно на ступеньки вагона.
- Не показывайся. Я посмотрю, куда он пойдет. Смотрит по сторонам... -
Барли высунулся
наружу, а я без колебаний спряталась к нему за спину. Сердце так и колотилось.
Барли придерживал
меня одной рукой. - Отлично... пошел в другую сторону. Нет, возвращается.
Заглядывает в окна.
Кажется, собирается войти в вагон. Господи, ну и наглец... смотрит на часы.
Зашел. Нет, снова вышел и
идет сюда. Приготовься - если что, прячемся внутрь и удираем по вагонам. Готова?
В этот момент поезд дернулся, и у Барли вырвалось ругательство.
- Господи, вскочил в вагон. Думаю, уверился, что мы не сошли.
Он без предупреждения выдернул меня на платформу. Еще один толчок, и поезд
тронулся. Коекто
из пассажиров опустил окна и выглядывал наружу, чтобы покурить или просто
подышать воздухом.
В нескольких вагонах от нас среди других лиц я заметила темную голову,
повернутую в нашу сторону,
- мне показалось, что лицо человека выражает холодную ярость. Но поезд уже
набирал скорость,
втягиваясь за поворот. Я взглянула на Барли, он на меня. Если не считать
нескольких крестьян,
сидевших на лавочках маленькой сельской станции, мы с ним были одни посреди
Франции.
"Я ожидал, что кабинет Тургута окажется еще одной сказкой "Тысяча и одной
ночи" - раем
восточного мудреца, однако ошибся. Мы очутились в комнате, поменьше гостиной, но
с такими же
высокими потолками, ярко освещенной светом из двух широких окон. Две стены
полностью
скрывались за книжными полками. По краям окон висели раздвинутые шторы из
черного бархата, а
ковер с изображением конной охоты придавал помещению восточный колорит, но на
столе посреди
комнаты грудами лежали английские справочники, а рядом отдельный шкафчик дивной
работы был
отведен под полное собрание сочинений Шекспира - высокие, толстые, массивные
фолианты.
Однако не господство английской литературы первым поразило меня в кабинете
нашего хозяина.
Едва переступив порог, я ощутил некое мрачное присутствие, признаки мании,
постепенно
вытеснявшей светлый дух шекспировских пьес, над которыми работал Тургут. Она
проявлялась в том,
что смотрела с множества портретов одного и того же лица, надменно глядевшего
мне в глаза с
гравюры над письменным столом, из рамки на столе, с искусной вышивки на одной
стене, с крышки
папки, с карандашного этюда у окна. Одно и то же лицо, переданное разными
средствами и в разных
положениях, но всегда одно и то же худое усатое лицо средневекового властелина.
Тургут наблюдал за мной.
- А, вы узнали, - мрачно сказал он. - Я, как видите, собрал целую
коллекцию.
Он остановился рядом со мной, глядя на оправленную в рамку гравюру над
столом. Оттиск той же
гравюры я уже видел дома, но сейчас она висела на высоте нашего роста, и
чернильные глаза словно
впивались в наши лица.
- Где вы раздобыли такие разнообразные портреты? - спросил я.
- Где только мог.
Жестом Тургут указал на лежавшую на столе папку.
- Часть скопировал со старинных книг, часть нашел в антикварных лавках или
на аукционах.
Просто диву даюсь, сколько его портретов гуляют по нашему городу - стоит начать
искать. Мне
казалось иногда, что если собрать их все, то в его глазах я смогу найти разгадку
тайны своей книги, -
он вздохнул, - но эти гравюры такие грубые, такие... черно-белые. Мне они не
нравились, и наконец я
попросил своего друга-художника свести их воедино.
Он подвел нас к нише между окнами, тоже занавешенной черным бархатом. Когда
он поднес руку
к шторе, меня вдруг охватила паника, когда же шторка раздвинулась под его
руками, сердце у меня на
миг замерло. Складки бархата открыли картину маслом - потрясающе живую. Это был
поясной
портрет в натуральную величину, изображавший молодого, коренастого, полного
жизни человека.
Тяжелые черные кудри падали ему на плечи, а кожа лица, красивого и невероятно
злобного, будто
светилась, как и неестественно яркие зеленые глаза. Человек раздувал ноздри
длинного прямого носа и
кривил в жестокой усмешке красные губы под длинными темными усами. Рисунок губ
выдавал
страстную чувственность, но они были плотно сжаты, словно человек сдерживал
дрожь подбородка.
Острые скулы, тяжелые черные брови под темно-зеленой бархатной шапочкой,
украшенной белым и
коричневым пером, - лицо, полное жизни, но лишенное жалости; оно выдавало бьющую
через край
силу и ум, но не могло скрыть неустойчивости характера. Нарисованные глаза
смотрели так
пронзительно, что я с облегчением вздохнул, отводя взгляд. Элен, стоявшая у меня
за плечом,
придвинулась чуть ближе: не из потребности в защите, а, скорее, желая успокоить
меня. - Мой друг -
прекрасный художник, - тихо заметил Тургут. - Вы понимаете, почему я держу его
работу за шторой.
Мне не нравится смотреть на него.
С тем же успехом, подумалось мне, он мог бы сказать, что ему не нравится,
когда портрет смотрит
на него.
- Примерно так Влад Дракула должен был выглядеть около 1456 года, в начале
своего правления
Валахией. Ему было тогда двадцать пять лет, по меркам своего времени он получил
хорошее
образование - и прекрасно ездил верхом. В последующие двадцать лет он погубил
тысяч пятнадцать
своих соотечественников, отчасти по политическим соображениям, но больше - ради
удовольствия
видеть их смерть.
Тургут задернул шторку, и я порадовался, что не вижу больше этих страшных
горящих глаз.
- Я хотел показать вам несколько редкостей, - продолжал Тургут, указывая на
деревянный
секретер. - Вот здесь у меня - печать Ордена Дракона. Я нашел ее на рынке
древностей у старой
гавани. А это - серебряный кинжал времен начала оттоманского владычества над
Стамбулом. Я
полагаю, что его использовали для охоты на вампиров - на эту мысль наводит
надпись на рукояти.
Цепи и клинья, - он указал на соседнюю полку, - увы, орудия пытки, может быть
даже из самой
Валахии. А вот, коллеги, жемчужина коллекции.
Он поднял стоявшую на краю с
...Поділитися у соцмережах
