Жанр: Триллер
Историк
... сделать лишний крюк, но сожаления о потерянном времени не слишком
мучили меня.
Как было устоять перед его лукавой усмешкой, перед его "Вот спасибо за
внеочередные каникулы!".
Мастер Джеймс держался строже.
- Вы не на прогулке, мой мальчик, - одернул он Стивена. - Я прошу вас
позвонить сразу, как
прибудете в Амстердам, и прошу связать меня с домоправительницей. Вот вам
карманные деньги:
прошу представить мне расходные счета. - Тут в его глазах мелькнул веселый
блеск. - Впрочем, не
стану вас упрекать, если вы купите на вокзале голландского шоколада. Он не так
хорош, как
бельгийский, но тоже ничего. Привезите и мне плитку. А теперь отправляйтесь и
будьте благоразумны.
Он пожал мне руку и вручил свою карточку.
- До свидания, милая. Не забудьте о нас, когда станете выбирать, где
учиться дальше.
За порогом Стивен тут же отобрал у меня чемодан.
- Ну, идемте. Билеты у нас на десять тридцать, но хорошо бы прийти заранее.
Отец с мастером обо всем позаботились, отметила я про себя и задумалась, не
посадят ли меня и
дома на цепочку. Впрочем, сейчас надо было думать о другом.
- Стивен? - начала я.
- Ой, зовите меня Барли, - рассмеялся он. - Меня все так зовут, так что
настоящее имя я уже
слышать не могу.
- Ладно.
Сегодня его улыбка была так же заразительна, как вчера.
- Барли, я... можно вас попросить, пока мы еще здесь? Он кивнул.
- Я просто хотела еще разок побывать в Камере. Там так красиво... и я
хотела посмотреть всетаки
вампирскую коллекцию. Вчера-то не получилось.
Он застонал:
- Что за страсть к ужастикам! Наверно, это у вас семейное.
- Я знаю.
Щеки у меня загорелись.
- Ладно уж. Посмотрим быстренько, но потом придется бежать. Если опоздаем
на поезд, мастер
Джеймс пронзит колом мое сердце.
В Камере с утра было тихо и почти пусто. По гладким ступеням лестницы мы
взбежали к мрачной
келье, где вчера застали отца. Входя в комнатушку, я сглотнула подступившие
слезы: совсем недавно
отец сидел здесь, глядя в неизвестную даль, а где он теперь?
Я запомнила, куда он поставил книгу, хотя отец за разговором незаметно
вернул ее на полку. Под
ящичком с черепом, чуть левее. Я пробежала пальцами по корешкам. Барли стоял
рядом (в тесноте ему
больше некуда было деваться, но я предпочла бы, чтоб он вышел на галерею) и
следил за мной, не
скрывая любопытства. На месте, где вчера стояла книга, темнела дыра, как от
вырванного зуба. Я
застыла: отец никогда, ни за что в жизни не украл бы книгу. Так кто же мог ее
взять? Но в ту же
секунду мой взгляд сдвинулся на ладонь вправо, и я узнала переплет. Кто-то успел
переставить том.
Может, отец возвращался сюда? Или кто-то еще снимал его с полки? Я с подозрением
покосилась на
череп под стеклом, но тот ответил мне пустым взглядом анатомического препарата.
Тогда я сняла
книгу, очень бережно касаясь высокого переплета цвета старой кости с торчавшей
сверху шелковой
ленточкой закладки. Разложив фолиант на столе, я открыла титульный лист:
"Vampires du Moyen Age"*
["Вампиры в Средние века" (фр.).] Барон де Хайдук, Бухарест, 1886.
- И на что вам этот заупокойный бред? - Барли заглядывал мне через плечо.
- Школьное сочинение, - промямлила я. Книга, как мне помнится, делилась на
главы: "Vampires
de la Toscane"* ["Вампиры Тосканы" (фр.).], "Vampires de la Normandie"*
["Вампиры Нормандии"
(фр.).] и так далее. Я наконец нашла нужную главу: "Vampires de la Provence et
des Pyrenees"*
["Вампиры Прованса и Пиренеев" (фр.).]. О господи, хватит ли моего французского?
Барли уже
поглядывал на часы. Я пробежала пальцем по странице, стараясь не касаться
изысканного шрифта и
пожелтевшей бумаги. "Vampires dans les villages de Provence..."* ["Вампиры в
прованской деревне..."
(фр).] Что искал здесь отец? Вот здесь, на первой странице главы? "II у aussi
une legende..."* ["Как
рассказывает одна легенда..." (фр).] Я склонилась ближе.
С того раза я много раз переживала подобное. До тех пор были французские
упражнения,
абстрактные, как примеры по математике. Понятая фраза служила лишь мостиком к
новому
упражнению. Никогда еще я не испытывала трепета понимания, когда слово от мозга
переходит к
сердцу, когда новый язык обретает движение, разворачивает кольца, вплывает в
жизнь перед твоими
глазами, когда дикий скачок памяти в мгновенном восторге высвобождает значение,
когда печатные
значки букв взрываются горячим светом. С тех пор то же случалось со мной и при
работе с текстами на
других языках: с немецким, с русским, с греческим и - на краткий час - с
санскритом.
Но первое откровение стоит всех последующих. "II у aussi une legende..." -
выдохнула я, и Барли
склонился над моим плечом, но еще прежде, чем он подсказал перевод, я уже
понимала: "Есть еще
предание, что Дракула, самый благородный и опасный из всех вампиров, приобрел
свою силу не в
странах Валахии, но посредством ереси монахов Сен-Матье-де-Пиренее-Ориентале,
бенедиктинской
обители, основанной в тысячном году от рождества Господа нашего".
- Да зачем это все? - спросил Барли.
- Для школьного сочинения, - повторила я, но наши глаза встретились над
страницей, и он
словно впервые увидел меня.
- Вы хорошо знаете французский? - смиренно спросила я.
- Конечно. - Он улыбнулся мне и опять нагнулся к странице. - "Говорят, что
Дракула каждые
шестнадцать лет посещает монастырь, чтобы воздать дань своему истоку и обновить
связь,
позволяющую ему жить в смерти".
- Пожалуйста, дальше! - Я вцепилась в край стола.
- Пожалуйста, - отозвался он. - "Вычисления, произведенные в начале
семнадцатого века
братом Пьером Прованским показывают, что Дракула появляется в монастыре во
второй четверти
майской луны".
- В какой фазе сейчас луна? - жадно спросила я, но и Барли тоже не помнил.
Дальше о Сен-Матье не упоминалось: следующие абзацы пересказывали документ
перпиньянской
церкви о поветрии, поразившем овец и коз в 1428 году, причем неясно было, кого
винит в этой беде
монастырский летописец - вампиров или угонщиков скота.
- Забавная история, - высказался Барли. - У вас дома, в семье такое читают
развлечения ради?
Не хотите ли послушать о вампирах на Кипре?
В толстом фолианте не нашлось больше ничего полезного для моих целей, и,
когда Барли
многозначительно взглянул на часы, я со вздохом отвернулась от заманчивых
корешков вдоль стен.
- Ну, я повеселился, - заметил Барли, спускаясь по лестнице. - Вы не похожи
на других
девушек, правда?
Я не очень поняла, что он хотел сказать, однако решилась считать его
замечание комплиментом.
В поезде Барли развлекал меня болтовней о студенческой жизни, историями о
чудачествах
преподавателей, а потом сам пронес мой чемоданчик по сходням парома над
маслянистой серой водой.
День был холодный и ясный, так что мы устроились в пластиковых креслах внизу,
подальше от ветра.
Барли сообщил мне, что за весь семестр ни разу не высыпался, и тут же задремал,
подложив под локоть
скатанный валиком плащ.
Он проспал часа два, и за это время я успела многое обдумать. Прежде чем
пытаться связать
звенья исторических событий, пришлось решать, что делать с миссис Клэй. Она,
конечно, встретит меня
на пороге дома, исходя беспокойством за меня и отца. Значит, мне до утра из дому
не выйти, а когда я
не вернусь из школы в обычное время, дама пустится по моему следу, неотступная,
как волчья стая, да
еще созовет на помощь всю амстердамскую полицию. С Барли тоже надо было что-то
решать. Я
послушала, как он скромно похрапывает себе под нос. Завтра мы выйдем из дома
вместе, только я - в
школу, а он - на паром, и мне придется позаботиться, чтобы он не опоздал.
Миссис Клэй и вправду встретила на пороге дома. Барли стоял рядом со мной,
пока я искала
ключи, и восторженно вертел головой, любуясь старыми доходными домами над
блеском канала.
- Восхитительно! И рембрандтовские лица прямо на улице!
Когда миссис Клэй распахнула дверь и втащила меня в дом, он, кажется, готов
был обратиться в
бегство. К моему облегчению, хорошие манеры возобладали. Они вдвоем удалились в
кухню звонить
мастеру Джеймсу, а я взбежала наверх, крикнув через плечо, что хочу умыться с
дороги. На самом деле
- и сердце у меня виновато толкнулось в груди - я собиралась взять штурмом
отцовскую цитадель.
Потом подумаю, как разобраться с миссис Клэй и с Барли. Я чувствовала, что в
комнате отца меня ждет
находка.
В нашем доме, построенном в 1620 году, наверху располагались три спальни:
узкие комнатушки
со стенами темного дерева. Отец любил эти комнаты, все еще полные, по его
словам, тенями простых
тружеников, живших здесь до нас. Он спал в самой просторной спальне,
обставленной восхитительной
смесью разных периодов голландского столярного искусства. К спартанской
меблировке он добавил
турецкие ковры на полу и на стенах, этюд Ван Гога и дюжину медных сковородок с
французской
фермы, развешанных на стене напротив кровати и отражавших блеск канала под
окном. Я только сейчас
почувствовала, как необычна его комната: не только эклектической обстановкой, но
и монастырской
простотой. Здесь не было ни единой книги: их место было внизу, в библиотеке. На
спинках простых
старинных стульев ни единой детали одежды; наклонную крышку конторки не
осквернял ни один
газетный лист. Ни телефона, ни даже будильника: отец привык просыпаться рано.
Жилое пространство:
здесь можно было спать, бодрствовать и, может быть, молиться - хотя я не знала,
звучит ли здесь эхо
молитв, повторявшихся ежевечерне, когда дом был моложе. Я любила эту комнату, но
редко бывала
здесь.
Я вошла бесшумно как вор, закрыла дверь и выдвинула ящик конторки. Ужасное
чувство, словно
срываешь гробовую печать, но я была упряма: перерыла все тайники, выдвинула все
ящики, бережно
возвращая на место каждый осмотренный предмет: письма друзей, изящные авторучки,
бумагу с
личной монограммой. Наконец в руках у меня оказался запечатанный пакет. Я
бесстыдно сломала
печать и увидела под клапаном несколько строк, адресованных мне и дозволяющих
прочесть письма
только в случае внезапной кончины отца или его долговременного безвестного
отсутствия. Да ведь я
видела, как он писал вечерами и рукой прикрывал от меня написанное, если я
подходила слишком
близко! Я жадно схватила пакет, закрыла ящик и унесла находку к себе, опасливо
вслушиваясь, не
зазвучат ли на лестнице шаги миссис Клэй.
Пакет был набит письмами. Каждое в отдельном конверте на мое имя, с адресом
нашего дома,
словно отец предполагал, что придется посылать их откуда-то издалека. Я
разложила их по порядку -
о, я многому успела научиться, сама того не заметив, - и бережно вскрыла первое.
Оно было написано
шесть месяцев назад и начиналось не словами - криком сердца. "Доченька... -
буквы расплывались у
меня перед глазами, - если ты читаешь это, прости меня. Я пытаюсь отыскать твою
мать".
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Куда я попал? К каким людям? В какую ужасную историю
я впутался?.. Я начал протирать глаза и щипать себя, чтобы
убедиться, что не сплю. Все это продолжало казаться мне
каким то ужасным ночным кошмаром, и я надеялся, что
проснусь у себя дома и в окно льются солнечные лучи -
временами я так чувствовал себя наутро после целого дня
умственного перенапряжения. Но, к сожалению, мое тело
явственно чувствовало щипки, и мои глаза не обманывали меня.
Я действительно не спал, а находился в Карпатах. Мне
оставалось только запастись терпением и ожидать
наступления утра
Брэм Стокер. "Дракула"
ГЛАВА 25
Я тысячу раз бывала на вокзале Амстердама и отлично знала его. Но никогда
еще я не бывала
здесь одна.
Я никуда не ездила в одиночку и, сидя на скамейке в ожидании утреннего
экспресса в Париж,
чувствовала, как ускорился пульс, не только от тревоги за отца, - это был трепет
первой минуты
свободы. Миссис Клэй мыла посуду на кухне и полагала, что я уже подхожу к школе.
Мне стыдновато
было обманывать добрую нудную миссис Клэй, и еще больше я жалела о разлуке с
Барли, который,
прощаясь на крыльце, вдруг галантно поцеловал мне руку и одарил плиткой
шоколада, хотя я
напомнила ему, что мне голландские лакомства доступны в любое время. Я
подумывала написать ему
письмо, когда все уладится, - но это были мечты о далеком будущем.
А пока вокруг меня сверкало, блестело и переливалось амстердамское утро.
Несмотря ни на что,
прогулка вдоль каналов от дома к вокзалу, запах свежего хлеба и воды и
простодушная деловитая
чистота вокруг утешили меня. Сидя на вокзальной скамеечке, я мысленно перебирала
собранные вещи:
смена одежды, отцовские письма, хлеб с сыром и картонные пакетики сока с кухни.
Заодно я совершила
налет на хозяйственные деньги - семь бед, один ответ, - пополнив ими свой
кошелек. Конечно,
миссис Клэй хватится их слишком скоро, но тут уж ничего не поделаешь: не могла я
дожидаться
открытия банка, чтобы снять деньги со своего детского скудного счета. На мне был
теплый свитер и
непромокаемая куртка, паспорт, книга, чтоб не скучать в пути, и карманный
французский словарик.
И еще кое-что я украла. В гостиной, на стеллаже с сувенирами, лежал
серебряный нож,
привезенный отцом из первой дипломатической миссии, когда он еще только
утверждался в мысли
основать свой фонд. Я была слишком мала, чтобы ездить с ним, и он оставил меня в
Штатах с
родственниками. Клинок был опасно заточен, а по рукояти вилась изящная
гравировка. Нож хранился в
разукрашенных ножнах и был в нашем доме единственным оружием: отец терпеть не
мог пистолетов, а
его вкус к коллекционированию не распространялся на мечи и боевые топоры. Я
представления не
имела, как обороняться этим маленьким клинком, но все же от сознания, что он
лежит у меня в
дорожной сумке, становилось спокойнее на душе.
Ко времени, когда подали экспресс, на перроне собралась толпа. Тогда я
почувствовала - как
чувствую и по сей час, - что ни одна радость не сравнится с прибытием поезда, и
особенно
европейского поезда, да еще и отправляющегося на юг. В своей жизни, в последней
четверти
двадцатого века, я успела услышать свистки последних паровозов, пересекающих
Альпы, и теперь,
крепко сжимая свою школьную сумку, готова была улыбнуться. Впереди было много
свободных часов,
и я собиралась потратить их с пользой - не на книгу, а на чтение драгоценных
отцовских писем. Я
надеялась, что верно выбрала маршрут, но мне еще надо было понять, почему наши
пути сходились
именно там.
Я нашла свободное купе и задернула занавеску, отгородившись от прохода и
надеясь, что никто не
займет соседних мест. В ту же минуту в купе вошла пожилая женщина в синем плаще
и шляпке, но она,
улыбнувшись мне, тут же зарылась в груду голландских журналов. Я уютно
устроилась в уголке, глядя,
как мимо проплывает старый город и зеленые кварталы окраин. Потом я развернула
первое письмо. Его
первые строки я успела выучить наизусть: потрясающие слова, поразительная дата и
место, твердый
торопливый почерк:
"Доченька!
Если ты читаешь это, прости меня. Я пытаюсь отыскать твою мать. Долгие годы
я был уверен, что
ее нет в живых, но теперь начал сомневаться. Такие сомнения тяжелее любого горя,
и когда-нибудь ты,
быть может, поймешь, как они день и ночь терзают мне сердце. Я никогда не
говорил с тобой о ней и
сознаю, что это - моя слабость, но мне слишком больно было открывать тебе нашу
историю. Я всегда
собирался рассказать тебе больше, когда ты повзрослеешь и сможешь лучше понять и
меньше
устрашиться, хотя у меня самого страх со временем так и не стал меньше, так что
последнее
оправдание, пожалуй, никуда не годится.
В последние месяцы я старался расплатиться за прежнюю слабость, открывая
тебе понемногу
отрывки прошлого, и собирался постепенно ввести в эту историю и твою мать - хотя
в моей жизни она
появилась довольно внезапно. Теперь я опасаюсь, что не успею рассказать тебе
всего прежде, чем буду
принужден умолкнуть - буквально лишен возможности сообщить о себе - или стану
жертвой
собственного молчания.
Я уже описал тебе вкратце свою жизнь аспиранта, которую вел до твоего
рождения, и изложил
странные обстоятельства исчезновения моего куратора. Рассказал и о встрече с
молодой женщиной по
имени Элен, не менее, а может быть, и более моего желавшей разыскать профессора
Росси. При всякой
возможности я стараюсь продолжить рассказ, но, кажется, пора начать записывать
продолжение,
доверив бумаге сохранить его. Если теперь тебе приходится читать его, вместо
того чтобы слушать мою
повесть, разворачивающуюся перед тобой на каком-нибудь скалистом взгорье, или на
тихой "пьяцце", в
укромной бухте или за столиком уютного кафе, то моя вина в том, что я не сообщил
тебе всего раньше.
Я пишу это, глядя на огни в старой гавани - а ты спишь в соседней комнате
спокойным
невинным сном. Я устал после делового дня, и мне трудно начать это долгое
повествование - мой
печальный долг, горькая предосторожность. Мне кажется, еще несколько недель, а
может, и месяцев я
смогу вести рассказ сам, так что не стану повторять того, что ты уже слышала в
наших разъездах по
разным странам. Но в том, что еще осталось достаточно времени, я не могу быть
уверен. Эти письма -
попытка уберечь тебя от одиночества. В худшем случае ты унаследуешь мой дом,
деньги, мебель и
книги, но я верю, что эти бумаги будут для тебя дороже всего остального
имущества, потому что в них
- рассказ о тебе самой, твоя история.
Почему я не открыл тебе всего сразу и не покончил с этим одним ударом? Быть
может, по
слабости своей, но и потому также, что краткое изложение стало бы действительно,
ударом. Я не могу
допустить, чтоб ты испытала такую боль, пусть даже она лишь малая доля моей
боли. Кроме того, узнав
все сразу, ты не смогла бы мне поверить в полной мере, как я не вполне поверил
своему куратору, пока
не проследил шаг за шагом его воспоминания. И наконец, какую историю можно без
ущерба свести к
простому перечислению фактов? И потому я рассказываю тебе свою историю
постепенно. И начинаю
наугад, не зная, сколько успел поведать до того, как письма эти оказались в
твоих руках".
Отец рассчитал не совсем точно, в продолжении уже знакомой мне истории
образовался
некоторый разрыв. Я так и не узнала, к сожалению, ни как он отозвался на
поразительное решение Элен
Росси, ни увлекательных подробностей путешествия из Новой Англии в Стамбул. Я
могла только
гадать, как они уладили формальности, как пробились через препоны политической
напряженности, как
получили визы, миновали таможни. Какую сказку отец преподнес своим родителям,
добрым и
рассудительным бостонцам? Удалось ли им с Элен побывать в Нью-Йорке, как он
собирался сначала? И
в одном ли номере они ночевали в гостинице? Этот вопрос меня, как всякого
подростка, очень занимал.
В конце концов я успокоилась на том, что представила их в образе героев
кинофильмов времен их
молодости: Элен, скромно прикорнувшую под одеялом двуспальной кровати, и отца,
притулившегося в
раскладном кресле, разувшегося, но ни в чем более не поступившегося приличиями,
- а за окном
соблазнительно сверкают огни Таймс-сквер.
"На шестой день после исчезновения Росси мы туманной ночью вылетели из
аэропорта Идлвайлд
в Стамбул, с пересадкой во Франкфурте. Второй самолет приземлился на следующее
утро, и нас
выпроводили из него вместе с табуном туристов. Я к тому времени уже дважды
побывал в Западной
Европе, но здесь для меня открывался совершенно новый мир - Турция в 1954 году
была самобытна
еще более, чем теперь. Только что я ерзал в неуютном кресле, протирая лицо
горячей салфеткой, - и
вот мы уже стоим на раскаленном асфальте, и горячий ветер несет в лицо
непривычные запахи, пыль и
полощет шарф стоящего впереди араба: этот шарф то и дело забивался мне в рот.
Элен смеялась,
заглядывая в мое ошеломленное лицо. Она еще в самолете причесалась, тронула губы
помадой и
казалась на удивление свежей после бессонной ночи. Ее шея была скрыта под узким
шарфиком, и я не
видел, что скрывалось под ним, а попросить ее снять не осмеливался.
- Добро пожаловать в широкий мир, янки, - с улыбкой проговорила она.
Улыбка была настоящей - не обычная ее ухмылка.
Пока мы доехали на такси до города, мое изумление возросло вдвое. Сам не
знаю, чего я ждал от
Стамбула: может быть, ничего и не ждал, не имея времени на предвкушение
путешествия - но от
красоты города перехватывало дыхание. Очарование "Тысячи и одной ночи" не могли
перебить ни
гудящие автомобили, ни бизнесмены, одетые по западной моде. Как же неимоверно
прекрасен был
первый город Константинополь, столица Византии и христианского Рима, думал я,
город, смешавший
римскую роскошь с мистицизмом ранних христиан! Мы вскоре подыскали себе квартиру
в старом
квартале Султанахмет, но к тому времени у меня кружилась голова от обилия
мимолетных ярких и
необычных впечатлений, сливающихся в один многоликий сюжет: десятки мечетей и
минаретов,
пестрые ткани базара и многокупольная четырехрогая Айя-София, царственно
возвышающаяся над
мысом.
Элен тоже была здесь впервые и проникалась атмосферой окружающего с
молчаливой
сосредоточенностью, она лишь раз за время поездки обратилась ко мне, заметив,
как странно ей видеть
исток - кажется, именно так она выразилась - Оттоманской империи, оставившей
столь яркий след на
ее родине. Ее короткие точные замечания стали лейтмотивом проведенных нами в
Стамбуле дней;
замечания обо всем, что было ей издавна знакомо: турецкие названия мест,
огуречный салат, поданный
в уличном ресторанчике, стрельчатые проемы окон... Ее рассказы вызвали во мне
странное
двойственное чувство, словно я узнавал одновременно и Стамбул, и Румынию, и, по
мере того как
вопрос о поездке в Румынию вырастал между нами, мне все больше казалось, что
меня влечет туда
иллюзорное прошлое, увиденное глазами Элен. Но я отвлекаюсь - рассказ об этом
еще впереди.
Прихожая, куда провела нас хозяйка пансиона, после пыльного сияния улиц
казалась прохладной.
Я с облегчением упал в стоявшее у входа кресло, предоставив Элен договариваться
о двух комнатах на
ее беглом, но с жутким акцентом французском. Хозяйка - армянка, из любви к
странникам изучившая
их языки, - ничего не слышала об отеле, название которого упоминал Росси.
Возможно, его уже много
лет не существовало.
Я решил, что, если Элен нравится устраивать все самой, я вполне могу
предоставить ей такую
возможность. По негласному, но твердому соглашению мне предстояло оплачивать все
счета. Я забрал
из банка все свои небогатые сбережения: Росси заслуживал любых усилий, пусть
даже бесплодных.
Если у нас ничего не выйдет, я вернусь домой банкротом, только и всего. Я
понимал, что сбережения
Элен, иностранной студентки, скорее всего, исчисляются отрицательными
величинами. Я уже заметил,
что у нее всего два костюма и она разнообразит их искусным подбором строгих
блузок.
- Да, нам нужны две комнаты рядом, - втолковывала она старой статной
армянке. - Мой брат
- топ frere ronfle affreusement* [Мой брат ужасно храпит (фр.).]
- Ronfle? - спросил я из своего угла.
- Храпишь, - отрезала она. - Да, ты сам знаешь, что храпишь. Я в Нью-Йорке
не могла
замкнуть глаз.
- Сомкнуть, - поправил я.
- Прекрасно, - согласилась она, - так что держи дверь закрытой, s'il te
plait* [Пожалуйста
(фр.).].
Как бы я ни храпел, но, не выспавшись, с дороги, мы ни на что не были
способны. Элен
стремилась на поиски архива, но я решительно потребовал сначала отоспаться и
поесть. Так что мы
выбрались в лабиринт переулков, скрывающих за стенами зелень садов, только к
вечеру.
Росси в своих письмах не приводил название архива, а в разговоре со мной
назвал его просто:
"малоизвестное хранилище документов эпохи султана Мехмеда Второго". В письме он
уточнил, что
здание было пристроено к мечети в семнадцатом веке. Кроме того, мы знали, что из
окна ему видна
была Айя-София, что в здании было больше одного этажа и что дверь выходила прямо
на улицу. Перед
отъездом я попытался обиняками выспросить что-нибудь в университетской
библиотеке, однако не
добился толку. Странно, что Росси в письме не назвал архива: обычно он не
упускал столь важные
подробности. Пожалуй, Росси просто не хотелось вспоминать о нем. Все его бумаги,
включая и
последний список, были при мне, в портфеле, да я и наизусть помнил на удивление
невразумительный
последний пункт: "Библиография Ордена Дракона". Глядя на огромный город, полный
куполов и
минаретов, мне представилось, что искать в нем загадочную статью списка Росси -
довольно
безнадежное предприятие.
Нам ничего не оставалось, как обратить стопы к единственному ориентиру, к
Айя-Софии, бывшей
прежде великой византийской церковью Святой Софии. Оказавшись перед ней, мы не
удержались от
искушения войти внутрь. Ворота были открыты, и поток туристов втянул нас во мрак
святилища, как
волна в грот. Я задумался о паломниках, которые четырнадцать столетий входили в
эти же двери.
Оказавшись внутри, я вышел на середину и задрал голову, оглядывая огромное
божественное
пространство под ее прославленным куполом, сквозь который лился небесный свет,
освещая арабскую
вязь на щитах над сводами арок. Мечеть скрыла церковь - церковь, тоже в свою
очередь стоящую на
руинах древнего мира. Она вырастала высоко-высоко над нами воплощением
византийского мира. Я не
верил своим глазам, дух захватывало.
Вспоминая теперь ту минуту, я понимаю, что так долго жил в книгах, в узком
университетском
мирке, что они внутренне подавили меня. Там, в гулких пространствах Византии -
одного из чудес
света - дух мой вырвался из привычных пределов. В тот миг я понял, что, чем бы
ни кончились наши
поиски, возврата к прежнему уже не будет. Я пожелал тогда, чтобы жизнь моя
тянулась вверх,
простиралась вширь, подобно сводам этого огромного собора. Его величие
переполняло сердце, ни разу
не изведавшее подобного в окружении голландских торговцев.
Я взглянул на Элен и увидел, что она тоже взволнована и, так же как я,
запрокинула голову, так
что черные пряди упали на воротник блузы, а обычно замкнутое, циничное лицо
побледнело, будто
обратившись к вечности. Повинуясь порыву, я взял ее за руку, и она ответила
сильным пожатием
жестких, почти костлявых пальцев, уже знакомых мне по рукопожатию
...Поділитися у соцмережах
