Жанр: Триллер
Рассказы
...кто летом отдыхалне в Новой Англии. Я слушала, как он несет высокопарным
тоном всю эту чушь, и, естественно, гадала, как он стал знаменитым
писателем... как он вообще мог быть писателем. Я хотела знать,
что в нем видят критики, но гораздо больше меня интересовало, что в
нем видят простые люди вроде меня - те, кто расхватывает его книги,
как пирожки. И я решила разобраться сама. Я пошла в библиотеку и взяла
его самую первую книгу - "Сияние неба". Я думала, что это окажется
очередной сказкой о новом платье короля, но нет. Книга была о пяти
парнях и о том, что с ними было на войне, и что было в это же время
с их женами и девушками. Когда я увидела на обложке, что книга про
войну, я ужаснулась, потому что решила, что найду там всю ту ерунду,
которую они рассказывали друг другу.
- И оказалось не так?
- Я прочитала страниц двадцать и подумала: "Ничего хорошего. Не так
плохо, как я думала, но ведь ничего не происходит". Прочитала еще сорок
страниц и... увлеклась. Когда я посмотрела на часы, была уже полночь
и я одолела двести страниц. Я подумала: "Пора спать, Марта. Тебе
вставать в половине шестого". Но я прочла еще тридцать страниц,
хотя глаза у меня совсем слипались, а в четверть второго встала почистить
зубы. Марта помолчала, посмотрела на огоньки за темным уже
окном; глаза у нее затуманились от воспоминаний, губы плотно сжались.
Она тряхнула головой.
- Я не представляла, как может человек, с которым в жизни так скучно
разговаривать, писать так, что невозможно отложить книгу, не прочитав
до самого конца. Как отвратительный, бездушный человек выписывает
такие живые характеры, таких героев, что плачешь, когда они погибают.
Когда под конец в "Сиянии неба" Ноа сбило такси через месяц
после возвращения с войны, я действительно плакала. Я не представляла,
как такой грязный циник, как Джефферис, заставляет так переживать
из-за того, чего на самом деле вовсе не было - что он сам придумал.
И еще было в этой книге что-то такое... как солнечный свет. В
ней было много боли и грязи, но была и радость... и любовь... Дарси
поразило, как она смеется.
- Тогда в отеле был швейцар по имени Билли Век, приятный парень, который
заочно учился в Фордхэмском университете. Мы с ним иногда разговаривали...
- Он был из наших?
- Нет, конечно,- Марта снова рассмеялась.- В "Пале" не было черных
швейцаров до 1965 года. Черные носилыцики, коридорные и сторожа на
стоянке были, но не швейцары. Это не соответствовало. Джентльменам
вроде Джеффериса не понравилось бы. Как бы там ни было, я спросила
Билли, как это человек может так замечательно писать, будучи в жизни
последней сволочью. Билл спросил, знаю ли я пузатого диск-жокея с
тонким голоском, а я сказала, что не понимаю, о чем это он. Тогда он
сказал, что не может ответить на мой вопрос, но вот что его профессор
говорил о Томасе Вулфе. Этот профессор сказал, что многие писатели,
и Вулф в том числе, сами по себе пустое место, пока не сядут за
стол и не возьмут в руки перо. Для этих типов перо - все равно что
стол с телефонами для телекомментатора Кларка Кента. Он сказал, что
Томас Вулф был...- Она запнулась, потом хмыкнула,- он был как божественный
колокольчик. Колокольчик сам по себе висит и висит, но когда
подует ветер, дает чудесный звук. Думаю, это относится и к Питеру
Джефферису. Он был аристократом, его так воспитали, и он Действительно
им был, только не отдавал себе отчета в том, что в нем было
действительно лучшего. Просто Бог вложил в него это, а он расходовал.
Можешь мне не верить, но я тебе скажу: прочтя пару его книг, я начала
жалеть его.
- Жалеть?
- Да. Потому что прекрасные книги писал человек, который был отвратителен,
как смертный грех. Он действительно напоминал моего Джонни,
только Джонни был счастливее, потому что не мечтал о лучшей жизни, а
Джефферис мечтал. Книги были его мечтами, в них он позволял себе верить
в то хорошее, что наяву высмеивал и презирал. Она предложила
Дарси еще пивка. Та отказалась.
- Что ж, захочешь - скажешь. И, наверное, захочешь, потому что сейчас
услышишь неаппетитные вещи.
- Еще об этом человеке,- добавила Марта.- Он не был сексуален. По
крайней мере, так, как это принято считать.
- Ты хочешь сказать, он был...
- Нет. Он не был гомиком, или голубым, или как это еще сейчас принято
называть. Его не влекло к мужчинам, но и к женщинам тоже не влекло.
За все время, что я у него убирала, я всего два-три раза находила
окурки со следами помады и чувствовала запах духов от подушки. И
еще мне попался в ванной карандаш для век - он закатился в угол. Думаю,
это были проститутки (от подушек не пахло духами, которые употребляют
порядочные женщины), но два-три раза за столько лет - это
совсем немного, правда?
- Нет, конечно,- согласилась Дарси, вспоминая, сколько она находила
трусов под кроватью, плавающих в унитазах презервативов и накладных
ресниц на подушках. Марта на некоторое время задумалась, потом продолжала:
- Вот что я тебе скажу! Этот человек испытывал влечение к самому себе!
Звучит дико, но это факт. И этого добра у него хватало - судя по
простыням, которые я меняла. Дарси кивнула.
- И всегда была баночка кольдкрема в ванной или на тумбочке. Думаю,
он им пользовался потом. Чтобы кожа не трескалась. Обе женщины переглянулись
и вдруг истерически захохотали.
- Ты уверена, что было именно так, дорогая? - спросила, наконец, Дарси.
- Я же сказала - кольдкрем, а не вазелин,- уточнила Марта, и они
смеялись еще минут пять, пока не потекли слезы. Но на самом деле это
было отнюдь не смешно, и Дарси это знала. И когда Марта продолжила,
она просто слушала, не в силах поверить ее словам.
- Это было через неделю после того, как я побывала у Мамаши Делорм, а
может, и через две,- говорила Марта.- Я не помню. К тому времени я
уже убедилась, что беременна - меня не рвало, ничего такого не было,
но я это чувствовала. Это чувство возникает не там, где ты думаешь.
Похоже, десны, и пальцы ног, и переносица докладывают остальному телу,
что происходит. Или захочешь отбивную в три часа дня, а потом
увидишь ее и удивляешься: мол, что это такое? Ну, ты-то это знаешь.
Но я ничего не говорила Джонни - знала, что придется сказать, но боялась.
- Я тебя не осуждаю,- заметила Дарси.
- Я была в спальне у Джеффериса и, пока убирала, думала, как преподнести
Джонни новость о ребенке. Джефферис куда-то ушел - может быть,
на совещание с издателем. Кровать была двуспальная, смятая с обеих
сторон, но это ничего не значило: Джефферис очень беспокойно спал.
Иногда я находила простыню затолканной под матрац. Я сняла покрывало
и два одеяла под ним - он всегда был мерзляк и укрывался всем, чем
только мог,- и добралась до простыни. Она была в пятнах, отчасти уже
высохших. Я рассматривала ее... не знаю, сколько времени. Я была как
под гипнозом. Я ясно видела, как он лежит один после того, как приятели
разошлись по домам, и ощущает запах дыма после них и собственного
пота. Вот он лежит на спине и вдруг начинает заниматься любовью с
мадам Кулак. Я это увидела так же четко, как вижу тебя, Дарси; единственное,
чего я не различала,- какие картины он себе при этом представлял...
а зная, что он говорил и как вел себя, когда не писал свои
книги, я рада, что не различала этого. Дарси замерла, слушая ее.
- Потом меня охватило это... это чувство.- Она задумалась, потом медленно
и решительно повела головой.- Это прозвучало во мне, как приказ.
Это все равно что захотеть отбивную в три часа дня, или мороженое
с солеными огурцами в два часа ночи, или... а тебе что хотелось,
Дарси?
- Шкурку от ветчины,- пробубнила Дарси, не разжимая губ, словно они у
нее замерзли.- Муж пошел, очень долго искал, притащил мне чуть ли не
мешок этих шкурок, и я тут же их стрескала. Марта кивнула и заговорила
снова. Дарси стремглав бросилась в уборную, где после краткой заминки
извергла все выпитое накануне пиво. "Нельзя так распускаться,-
думала она, с трудом нащупывая сливную ручку.- Не надо думать о похмелье.-
И тут же сразу: Как теперь смотреть ей в глаза? Как я собираюсь
это сделать?" Оказалось, ничего сложного в этом нет. Обернувшись,
она увидела, что Марта стоит в дверях, с сочувственной улыбкой
глядя на нее:
- Все в порядке?
- Да.- Дарси попыталась улыбнуться, и, к ее величайшему удивлению,
это пояучилось.- Я... я просто...
- Знаю,- сказала Марта.- Поверь мне, я знаю. Будешь слушать дальше
или с тебя достаточно?
- Продолай,- решительно отрезала Дарси и взяла подругу за руку. -
Только в гостиной. Я не могу даже смотреть на холодильник, а тем более
открывать дверцу.
- Ладно. Они уселись на старенькой, но уютной софе в гостиной.
- Так ты хочешь, дорогая? Дарси кивнула.
- Хорошо.- Но Марта еще некоторое время молчала, рассматривая свои
руки, сложенные на коленях, обозревая прошлое, как командир подводной
лодки исследует враждебные воды через перископ. Наконец она подняла
голову, повернулась лицом к Дарси и продолжила рассказ.
- Остаток дня я доработала, словно во сне. Я как бы находилась под
гипнозом. Со мной заговаривали, я отвечала, но все это доносилось до
меня как бы сквозь стеклянную стену. Помню, что я думала: "Да, меня
загипнотизировали. Она меня загипнотизировала. Старуха. Дала мне установку,
вроде как эстрадный гипнотизер говорит: "Кто-то скажет тебе
слово "банан", ты станешь на четвереньки и залаешь по-собачьи",- и
бедняга проделает все это, услышав слово "банан" даже через десять
лет. Она что-то подсыпала в этот чай, загипнотизировала меня, а потом
приказала сделать это. Эту отвратительную вещь". Я знала, зачем
она это сделала - старуха, которая верила во всякие наговоры, и в то,
что можно околдовать мужчину, чтобы он влюбился в тебя, если помазать
ему пятку каплей твоей менструальной крови, когда он спит, и
Бог. знает во что еще... если такая женщина, которая вбила себе в голову
чушь насчет истинных отцов, способна гипнотизировать, то она и
загипнотизировала такую женщину, как я, заставила меня это делать.
Потому что она верила в это. А я же назвала ей имя, правда ведь? Мне
даже не приходило в голову, что я совсем не помню, что со мной было у
Мамаши Делорм, пока я не сделала то, что я сделала в спальне Джеффериса.
Только той ночью я стала соображать. Я неплохо преодолела этот
день. В смысле, не кричала, не плакала, ничего подобного. Моя сестра
Кисси вела себя гораздо хуже, когда пошла в сумерках за водой к старому
колодцу, а оттуда вылетела летучая мышь и вцепились ей в волосы.
Просто я себя ощущала как бы за стеклянной стеной и думала, что если
это и все, то я с этим справлюсь. Потом, когда я вернулась домой, меня
одолела страшная жажда. Так со мной не было никогда в жизни - у
меня в горле словно бушевала песчаная буря. Казалось, я никогда не
смогу напиться. И я стала плеваться. Плевала, и плевала, и плевала.
Потом меня затошнило. Я побежала в ванную, посмотрела на себя в зеркало
и высунула язык
- мне казалось, что там будет виден какой-то след того, что я сделала,
но, конечно, ничего там не было. Я подумала: "Вот! Теперь тебе
лучше?" Но лучше мне не стало. Стало хуже. Я стала на колени над унитазом
и сделала то, что сделала сейчас ты, Дарси, только гораздо
больше. Я рвала до потери сознания. Я плакала и умоляла Бога простить
меня, остановить рвоту прежде, чем я потеряю ребенка, если он
действительно есть. Потом помню, что я стояла в его спальне, засунув
пальцы в рот, даже не соображая, что я делаю,- говорю тебе, я смотрела
на себя, как в кино. И вырвала опять. Миссис Паркер услышала меня,
подошла к двери и спросила, все ли в порядке. Это помогло мне взять
себя в руки, и к приходу Джонни поздно вечером я уже справилась с самым
худшим. Он был пьян и нарывался на драку. Когда я не дала ему денег,
он двинул меня в глаз и ушел. Я была почти благодарна ему за то,
что меня ударил, потому что тогда я задумалась над другим. На следующее
утро, когда я зашла в номер Джеффериса, он сидел в гостиной, еще
в пижаме, и быстро строчил что-то в блокноте. Он всегда возил с собой
кучу блокнотов, скрепленных огромной красной резиновой лентой.
Когда он в самый последний раз явился в "Пале" без них, я поняла, что
он приготовился к смерти. Мне, однако, не было ни капельки его жаль.
Марта подняла в сторону окна взгляд, в котором не было и следа милосердия
или прощения; это был холодный взгляд, свидетельствовавший о
полном отсутствии эмоций.
- Видя, что он не ушел, я испытала облегчение, потому что можно было
отложить уборку. Он не любил, чтобы горничные крутились, когда он работает,
и я решила, что он не разрешит убирать до прихода Ивонны в
три часа. Я сказала: "Я зайду позже, мистер Джефферис". "Убирай сейчас,-
сказал он.- Только тихонько. У меня зверская головная боль и
куча идей. Все вместе меня убивает". В любое другое время он бы прогнал
меня, клянусь. Мне показалось, что я слышу смех той черной старухи.
Я зашла в ванную и начала наводить порядок, убирая использованную
туалетную бумагу и кладя новую, заменяя мыло, укладывая новые
спички, и все время думала: "Нельзя загипнотизировать того, кто этого
не хочет, старуха. Что бы ты мне ни подсыпала в чай тогда, что бы
ты мне ни приказала делать, даже и много раз, я раскусила тебя - значит,
я тебе больше не поддамся". Я перешла в спальню и посмотрела на
кровать. Я боялась, что она привидится мне тем же, чем кажется темный
чулан для ребенка, который боится домового, но увидела просто
обыкновенную кровать. Я знала, что не намерена ничего делать, и испытывала
облегчение. Итак, я сняла одеяла, и на простыне еще были эти
липкие незасохшие пятна, словно он с час назад проснулся в возбужденном
состоянии и занялся самообслуживанием. Я остановилась, чтобы определить,
чувствую ли я что-то при этом. Нет. Это просто то, что оставил
мужчина, который держал письмо и не нашел почтового ящика, как
мы с тобой сто раз видели. Эта старуха - такая же ведьма, как и я.
Беременна я или нет, в любом случае ребенок от Джонни. Он единственный
мужчина, с которым я спала, и что бы я ни нашла на простыне этого
белого - или кого угодно другого,- это остается фактом. День был
пасмурный, но, как только я это подумала, вышло солнце, словно Бог
вынес Свой окончательный приговор по этому делу. Не помню, когда еще
я испытывала такое облегчение. Я стояла, вознося молитвы Богу за то,
что все наладилось, и все время этой молитвы я слизывала это с простыни
- все без остатка - и проглатывала. Я как бы стояла поодаль и
наблюдала за собой со стороны. Часть меня говорила: "Ты с ума сошла,
девочка, делая это, да еще когда он в соседней комнате; он в любой
момент может заглянуть сюда по пути в ванную и увидит тебя. Здесь такие
толстые ковры, что ты не услышишь его шагов. А ведь это значит
конец твоей работы в "Пале" - и в любом большом отеле Нью-Йорка. Девушка,
которую застали за тем, что ты делаешь, никогда не сможет работать
горничной в этом городе, по крайней мере в приличном отеле".
Но мне было все равно. Я это делала, пока не слизала все - или пока
какая-то часть меня не была удовлетворена,- а потом просто стояла,
разглядывая простыню. Из другой комнаты не доносилось никаких звуков,
пока до меня не дошло, что он стоит в дверях у меня за спиной. Я угадывала
выражение его лица. Когда я была ребенком, к нам в Бабилон
каждый август приезжал бродячий цирк, и там был мужчина - скорее всего,
мужчина,- который делал отвратительные дела под шатром. Он залазил
в яму, а кто-то дразнил его, а потом бросал в яму живую курицу, и
отвратительный тип перегрызал ей горло. Как-то мой старший брат Брэдфорд
- он погиб в автокатастрофе под Билокси - сказал, что хочет посмотреть
на этого типа. Папа был очень недоволен, но прямо запретить
не мог, потому что Брэду было уже девятнадцать - почти мужчина. Он
пошел, а когда вернулся, мы с Кисеи хотели спросить его, что же он
видел, но, заметив выражение его лица, так и не осмелились. Вот такое
выражение , казалось мне, я увижу на лице Джеффериса, когда обернусь
и увижу его в дверях. Понимаешь, о чем я говорю? Дарси кивнула.
- Я знала, что он там стоит,- просто знала. Наконец я набралась мужества
и повернулась, собираясь просить его, чтобы он не рассказывал
главной горничной - умолять на коленях, если придется,- и никого не
увидела. Это был всего лишь мой страх. Я подошла к двери и обнаружила,
что он по-прежнему сидит в гостиной и строчит в блокноте еще быстрее,
чем раньше. Я заторопилась, сменила постель и освежила комнату,
как обычно, но это чувство, будто я за стеклянной стеной, заговорило
во мне еще сильнее прежнего. Я собралась вынести грязное белье обычным
путем - в коридор через дверь спальни. Самое первое, чему я научилась,
когда стала работать в отеле,- это то, что ни в коем случае
нельзя выносить грязное белье через гостиную люкса. Потом вернулась
туда, где он сидел. Я хотела сказать ему, что уберу в гостиной позже,
козда он закончит работу. Но увидев, что он делает, я остолбенело уставилась
на него, стоя в дверях. Он бегал по комнате так быстро, что
его желтая пижама обкрутилась вокруг ног. Пальцами обеих рук он вцепился
себе в волосы и зверски терзал их. Он походил на спятившего математика
с карикатуры. Глаза его горели каким-то диким огнем. Сначала
я подумала, что он ввдея то, что я делала, и это привело его в такой
ужас, что он тронулся. Оказалось, что ко мне это не имеет никакого
отношения... по крайней мере, он так считал. Это единственный раз,
когда он разговаривал со мной на другие темы, кроме как принести бумаги,
добавить еще подушку или починить кондиционер. Он говорил со
мной, потому что должен был выговориться. С ним что-то случилось -
очень важное - и ему надо было выговориться, иначе он спятит.
- У меня голова раскалывается,- сообщил он.
- Очень жаль, мистер Джефферис,- посочувствовала
я.- Могу принести аспирин...
- Нет,- ответил он.- Не в том дело. Это идея. Вроде я пошел ловить
окуней, а попался тунец. Я же зарабатываю книгами, знаете ли. Художественными.
- Да, сэр, мистер Джефферис,- я читала две ваши книги, и они мне
очень понравились.
- Да ну,- удивился он и посмотрел так, будто это я спятила.- Что ж,
очень рад, что вы мне это сказали. Я сегодня проснулся, и мне пришла
идея. "Да, сэр,- подумала я про себя,- вам пришла идея, такая свежая
и горячая, что вы. ею залили всю простыню. Но ее там больше нет, так
что можете не беспокоиться". Я едва удержалась, чтобы громко не рассмеяться.
Только, Дарси, я думаю, он и этого не заметил бы.
- Я заказал завтрак,- он указал на ресторанную тележку у двери,- и,
пока ел, обдумывал эту маленькую идею. Я думал, что может получиться
рассказ. Есть такой журнал, знаете ли... "Нью-Йоркер"... впрочем, неважно.-
Он не собирался объяснять какой-то негритянке, что такое журнал
"Нью-Йоркер". Дарси ухмыльнулась.
- Но, пока я доел завтрак, она уже тянула на повесть. А потом... когда
я начал обсасывать кое-какие мысли...- Он издал пронзительный смешок.-
Такие идеи приходят раз в десять лет. А могут и никогда не
прийти. Как вы думаете, могут два близнеца - духовных, не физических
- воевать по разные стороны во время второй мировой войны?
- Ну, вряд ли на Тихом океане,- пробормотала я. В другой раз вряд ли
я осмелилась бы вообще с ним разговаривать, Дарси,- я бы просто стояла,
раскрыв рот. Но я все еще чувствовала себя за стеклянной стеной
или как после укала новокаина у зубного врача. Он захохотал, будто
это была самая остроумная шутка, и сказал:
- Ха-ха! Да нет, не там, там этого не могло быть, а вот в Европе
вполне возможно. И они могли бы сойтись лицом к лицу в Арденнах.
- Ну, может быть...- начала я, но тут он опять забегал по гостиной,
теребя волосы, отчего они приобретали все более дикий вид.
- Понятно, что звучит, как мелодрама в духе ".Орфей спускается в
ад",- бормотал он,- как дурацкие какиенибудь "Под двумя знаменами"
или "Армадейл", но сам принцип близнецов...если его рационально
объяснить... а я вижу, как...- Он резко обернулся ко мне.- Будет тут
драматический эффект?
- Да, сэр,- ответила я.- Все любят истории о братьях, которые не
знают, что они братья.
-Конечно, любят,- продолжал он.- И вот что я еще скажу,- тут он остановился,
и его лицо приняло хитрое выражение. Хитрое- то хитрое, но
мне все было предельно ясно. Походило на то, что он начинает осознавать,
что делает глупость, будто человек, который намазал лицо кремом
для бритья и поднес к нему электробритву. Он обсуждал с черной
горничной свою, может быть, самую блестящую идею - с черной горничной,
которая, наверное, считает лучшим в мире романом "Конец ночи".
Он забыл, как я сказала, что читала две его книга...
- Или решил, что это уловка с целью выманить побольше чаевых,- пробурчала
Дарси.
- Да, это вполне укладывается в его понимание природы человека. Как
бы там ни было, это выражение означало, что до него дошло, с кем он
разговаривает, тодько и всего.
- Думаю, мне придется остаться здесь подолыле,- сказал он.- Скажите
портье, пожалуйста.- Он снова забегал и зацепил ногой ресторанную тележку.-
И заберите отсюда эту вонючую штуку, ладно?
- Может, мне позже вернуться и...- начала я.
- Да,да,да,- ответил он,- позже приходите и делайте что хотите, но
сейчас будьте хорошей девочкой и заберите отсюда все это... и сами
убирайтесь. Я так и сделала и испытала самое большое в жизни облегчение,
когда за мной закрылась дверь гостиной. Я покатила тележку по
коридору. Он брал на завтрак сок и ветчину с вареными яйцами. Я уже
далеко отошла, когда заметила на его тарелке еще и гриб, отодвинутый
в сторону вместе с последним яйцом и объедком ветчины. Я посмотрела
на это, и в голове у меня просветлело. Я вспомнила тот гриб, что она
- старуха Делорм - дала мне в пластиковой коробочке. Вспомнила впервые
с того дня. Вспомнила, как нашла его в кармане платья и куда положила.
Тот, что на таредке, выглядел точно так же - сморщенный и
слегка подсушенный, больше похожий на поганку, такой, что им можно
здорово отравиться. Она пристально посмотрела на Дарси.
- Он его тоже ел. Съел больше половины. За столом в тот день дежурил
мистер Бакли, и я сказала ему, что мистер Джефферис подумывает остаться
еще. Мистер Бакли ответил, что не видит в этом большой проблемы,
хотя мистер Джефферис собирался сьезжать сегодня после обеда. Потом
я спустилась в кухню, которая обслуживала номера, и поговорила с
Беделией Ааронсон - ты, наверно, помнишь ее,- я спросила, не видела
ли она тут кого-то постороннего. Беделия ответила, что не понимает, о
чем речь, но она никого не видела. Она спросила: "А зачем это тебе,
Марти?", а я заявила, что не могу сказать. Она сказала, что никого не
было, даже того мужчины из отдела снабжения, который ухаживает за новенькой
девушкой. Я продолжала приставать, и она уступила: "Ну, разве
что какая-то старая негритянка". Я посмотрела ей в глаза и спросила,
как выглядела та старуха.
- Ну,- ответила Беделия,- скорее всего, она зашла с улицы в поисках
туалета. Такое у нас бывает. Негры иногда не спрашивают, потому что
боятся, что обслуга вышвырнет их, даже если они прилично одеты... и,
как тебе известно, они так и делают. Как бы там ни было, эта бедная
старушка - забрела сюда...- Она замолчала и тревожно взглянула на меня:
- Что с тобой, Марта? Ты вот-вот упадешь в обморок!
- Я не собираюсь падать в обморок,- сказала я.- Что она здесь делала?
- Просто бродила, присматриваясь к тележкам, будто не понимала, куда
попала,- ответила она.- Бедняжка! Ей не меньше восьмидесяти. Вид такой,
будто сильный ветер занес ее высоко в небо, как воздушный
змей... Марта, пройди сюда и сядь. Ты похожа на портрет Дориана Грея
в том фильме.
- Как она выглядела? Скажи!
- Я же тебе сказала - старая. Они для меня все на одно лицо. Эта отличалась
только шрамом на лице. Во всю щеку и лоб... Дальше я не слышала,
потому что действительно упала в обморок. Меня отпустили домой
раньше, и только дома у меня появилось то же желание плеваться и
страшная жажда, и, скорее всего, меня вывернуло бы наизнанку, как
вчера. Но на этот раз я просто села у окна, смотрела на улицу и разговаривала
сама с собой. То, что она со мной сделала, было не просто
гипнозом; теперь я это уже знала. Это было посильнее гипноза. Я еще
не была уверена, что признаю колдовство, но что-то она со мной действительно
сделала, и что бы это ни было, мне придется с этим считаться.
Я не могла ни уйти с работы, ни бросить мужа, явно ни на что
не годного, тем более что предвиделся ребенок. Я даже не могла просить,
чтобы меня перевели на другой этаж. За год-другой до того могла
бы, но тогда ходили слухи, что меня сделают помощником главной
горничной десятогодвенадцатого этажей, а это означало прибавку к зарплате.
Более того, это означало, что меня скорее всего возьмут обратно
после родов. У моей мамы была поговорка: "Чего не стереть, то придется
стерпеть". Я подумывала пойти к этой старухе и попросить ее
снять чары, но уже понимала, что ничего не выйдет - она вбила себе в
голову, что то, что она делает, лучший вариант для меня, а я крепко
усвоила одну вещь в этом мире, Дарси,- никогда нельзя надеяться переубедить
человека, если он уверен, что помогает тебе. И вот я сидела,
обдумывая все это и глядя на улицу, где сновали люди, и отключилась.
Это продолжалось минут пятнадцать, не больше, но, придя в себя,
я поняла кое-что еще. Старуха хотела, чтобы я продолжала делать то,
что сделала уже дважды, а это было невозможно, если бы Питер Джефферис
вернулся в Бирмингем. Поэтому она проникла на кухню и положила
тот гриб на его тедежку, он поел его, и ему пришла эта идея. Р
...Закладка в соц.сетях
