Жанр: Триллер
Рассказы
...х,-
произнесла, наконец, Марта.- Понятия не имею, сколько ей было лет:
может быть, семьдесят, может, девяносто, а то и сто десять. С одной
стороны лица у нее был огромный розовый шрам. Как ожог. Из-за шрама
правый глаз у нее свисал, как бы подмигивая. Она сидела в кресле-качалке
и вязала. Когда я вошла, она обратилась ко мне: "Я должна сказать
тебе три вещи, деточка. Во-первых, ты мне не веришь. Во-вторых,
во флакончике, который ты нашла у мужа в кармане, героин "белый ангел".
В-третьих, ты уже три недели носишь в себе мальчика, которого
назовешь именем его истинного отца. Марта огляделась, не сел ли кто
поблизости, удовлетворенно отметила, что они все еще одни, и наклонилась
к Дарси, которая смотрела на нее с молчаливым восхищением.
- Позже, когда я обдумывала все это, я сказала себе, что насчет первых
двух вещей она не сказала ничего, что не под силу обычному эстрадному
экстрасенсу - знаешь, которые выступают в белых тюрбанах.
Если Тавия Кинсолвинг позвонила старухе, что я иду, то вполне могла
сказать, зачем я иду. Видишь, как просто? А для такой женщины, как
Мамаша Делорм, очень важны детали - если хочешь, чтобы тебя считали
ведьмой, надо вести себя как ведьма.
- Наверно, так,- сказала Дарси.
- Насчет моей беременности могла быть удачная догадка. Или... некоторые
женщины это просто знают. Дарси кивнула:
- У меня была тетя, которая чертовски здорово определяла, когда женщина
беременеет. Иногда она угадывала раньше, чем сама беременная, а
иногда даже раньше того дела, от которого становятся... Ну, ты понимаешь.
Марта засмеялась и кивнула.
- Она говорила, что у них запах изменяется,- продолжала Дарси,- новый
запах можно учуять в тот же день, когда женщина понесла, если
твой нос на это способен.
- Угу,- согласилась Марта.- Я тоже об этом слышала, но в моем случае
ничто такое не подходит. Она просто знала, и где-то в глубине души,
под той частью, которая пыталась убедить меня, что это просто дешевый
трюк, я знала, что она знает. Возле нее нельзя было не верить в
колдовство - по крайней мере, в ее колдовство. Это чувство не уходило,
как уходит сон, когда просыпаешься, или вера в доброго факира,
когда снимается гипноз.
- Что ты сделала?
- Там был у входа стул со старинной плетеной спинкой, думаю, на мое
счастье, потому что, когда она все это сказала, у меня все поплыло
перед глазами и подогнулись колени. Я бы все равно села - не окажись
там стула, села бы на пол. Она просто ждала, пока я оклемаюсь, и продолжала
вязать. Как будто уже сто раз видела такие сцены. Думаю, так
и было. Когда у меня перестало колотиться сердце, я открыла рот и
сказала: "Я собираюсь уйти от мужа". "Нет,- сказала она,- он от тебя
уйдет. Ты его проводишь, и все. Держись, женщина. Будет немного денег.
Ты думаешь, он сделал ребенка, но это совсем не он". "Как?" -
произнесла я, но это было все, что я могла сказать, и я все время
повторяла это слово: "как-как-как", будто Джон Ли Хукер на старинной
блюзовой пластинке. Даже теперь, через двадцать шесть лет, я помню
запах этих старых полусторевших свечей, и керосина из кухни, и этих
выцветших обоев. Как она сидит в старинном синем платье в горошек,
который когда-то был белым, но к тому времени приобрел желтоватый оттенок
старых газет. Она была такая маленькая, но от нее исходило ощущение
такой силы, словно яркий-яркий свет... Марта поднялась, подошла
к бару, сказала что-то Рею и вернулась с большим стаканом воды.
Она осушила его одним махом.
- Лучше? - спросила Дарси.
- Немного,- Марта пожала плечами, потом улыбнулась.- Не стоит продолжать
об этом. Если бы ты там была, ты бы почувствовала. Почувствовала
ее. "Как и что я делаю и почему ты вышла за это деревенское
дерьмо, сейчас неважно,- сказала мне Мамаша Делорм.- Важно то, что
ребенку надо найти истинного отца". Всякий бы понял это так, что я
гуляю от собстаетвого мужа, но мне даже не пришло в годову злиться на
нее, я была слишком поражена, чтобы злиться. "Что вы имеете в виду? -
спросила я.- Джонни - истинный отещ ребенка". Она засопела и махнула
на меня рукой (будто говоря "тьфу"): "В этом мужичке ничего истинного
нет". Тут она наклонилась в мою сторону, и я слегка обиделась. В
ней было столько знания, и не очень приятного. "Всякого ребенка, которого
зачинает женщина, мужчина выстреливает из собственного клюва,
девочка,- сказала она.- Это ты знаешь?" Я считала, что в медицинских
книжках про это пишут немного не так, но могла только качать головой
вверх-вниз, словно она протянула руки через всю комнату и трясет мою
голову, как грушу. "Именно так,- сказала она, кивая при этом сама.-
Так Богом предписано... как качели. Мужчина выстреливает деток из
клюва, так что это его детки. Но женщина их вынашивает, и рожает, и
воспитывает, так что это и ее детки. Так построен мир, но из каждого
правила есть исключения, которые подтверждают правило, и вот одно из
них. Тот, кто заронил в тебя ребенка, не будет ему истинным отцом,
даже если он будет возле него. Он его возненавидит, забьет его до
смерти еще в люльке, скорее всего, потому что будет знать, что это не
его ребенок. Мужик не всегда это чует или видит, но это проявится,
когда окажется, что ребенок не похож на него... а этот ребенок будет
отличаться от неграмотного засранца Джонни Роузволла, как небо от
земли. Так скажи мне, девочка, кто истинный отец ребенка?" И подалась
в мою сторону. Я могла только покачать головой и сказать, что не
понимаю, о чем она говорит. Но, видимо, что-то во мне - в той части
мозга, которая может по-настоящему соображать только в мечтах, - понимало.
Может, это я сейчас задним числом так думаю, но, видимо, нет.
Кажется, на какое-то мгновение промелькнуло его имя. Я возразила: "Не
знаю, что вы от меня хотите - я ничего не знаю ни про истинных отцов,
ни про ложных. Я даже не уверена, что беременна, но если и так, ребенок
может быть только от Джонни, потому что он единственный мужчина,
с которым я спала!" Она откинулась в кресле, потом улыбнулась. Улыбка
у нее была, как солнечный свет, и мне стало чуть легче. "Я не хотела
тебя обидеть, дорогая,- сказала она.- Даже в мыслях такого не
держала. Дело в том, что у меня бывают видения, иногда очень
сильные.. Я сейчас заварю нам чай, и ты успокоишься. Тебе понравится.
Я по-особому завариваю". Я хотела ей сказать, что не хочу никакого
чаю, но не могла. Мне вроде как не хватало сил открыть рот, и не было
сил подняться на ноги. В ее грязной крохотной кухоньке было темно,
как в пещере. Я сидела на стуле у двери и смотрела, как она засыпает
заварку в старый заварочный чайничек и ставит большой чайник на газовую
плиту. Я там сидела и думала, что не хочу ничего, что она делает
по-особому и что исходит из этой закопченной кухоньки. Я думала, что
выпью глоток из вежливости и смотаюсь оттуда поскорее, чтобы уже никогда
не вернуться. Но тут она принесла две фарфоровые чашечки, чистенькие,
как снег, и поднос с сахаром, и сливками, и свежими булочками.
Она разлила чай, и он был крепким и хорошо пахнул. Я как бы проснулась
и сама не заметила, как выпила две чашки и съела булочку. Она
тоже выпила чашку и съела булочку, и мы поболтали о более земных делах
- какие у нас общие знакомые на улице, из каких мест в Алабаме я
происхожу, какие магазины предпочитаю и все такое. Тут я взглянула на
часы и увидела, что сижу уже полтора часа. Я поднялась, и тут у меня
закружилась голова, и я снова упала на стул. Дарси уставилась на нее
круглыми глазами. "Вы меня накачали наркотиком",- закричала я, и обиделась,
но обиженная часть была где-то глубоко внутри меня. "Девочка,
я хочу тебе помочь,- сказала она,- но ты не хочешь рассказать то, что
мне необходимо знать, а я-то знаю, что ты не сделаешь того, что должна
сделать, даже после того, как расскажешь, пока я тебя не заставлю.
Вот я и настроила тебя. Ты чуток подремлешь, и все, но перед этим
ты скажешь мне имя истинного отца твоего ребенка". И вот, сидя на
ободранном плетеном стуле и слушая городской шум и грохот за окном, я
увидела его так же четко, как вижу тебя, Дарси. Его звали Питер Джефферис,
и был он такой же белый, как я черная, такой же высокий, как я
маленькая, такой же образованный, как я невежественная. Мы различались
абсолютно всем, чем только мыслимо, за единственным исключением
- мы оба происходили из Алабамы, я из Бабилона в болотах на границе с
Флоридой, а он из Бирмингема. Он даже не знал, что я существую, - для
него я была всего лишь черной женщиной, которая убирает люкс, где он
всегда останавливался, на одиннадцатом этаже этого отеля. Что касается
меня, мне только и хотелось не попадаться ему на глаза, потому что
я слышала его разговоры и видела его дела и прекрасно знала, что это
за человек. Дело даже не в том, что он нс стал бы пить из стакана,
которым пользовался черный, не вымыв его предварительно; этого я навидалась
в свое время. Просто в его характере были такие черты, для
которых не имеет значения, черная кожа у человека или белая. Он принадлежал
к племени сукиных сынов, а у этого племени кожа бывает любого
цвета. Знаешь что? Он очень похож на Джонни, вернее, Джонни был бы
именно таким, будь он половчее и получи образование, и вложи в него
Бог большой талант вместо пустой головы для наркотиков и носа для
бабских прелестей. Я о нем вовсе не думала, лишь бы держаться от него
подальше. Но, когда Мамаша Делорм склонилась надо мной так низко,
что я чуть не задохнулась от запаха корицы, который шел изо всех ее
пор, его имя вырвалось у меня мгновенно. "Питер Джефферис,- сказала
я.- Питер Джефферис, мужчина, который живет в номере 1163, когда не
пишет книги у себя в Алабаме. Он истинный отец. Но он же белый!" Она
нагнулась еще ниже и сказала: "Нет, милая. Белых мужиков вообще нет.
Внутри они все черные. Ты этому не веришь, но это правда. В душе у
них всегда полночь, даже средь ясного дня. Но мужчина может зажигать
свет ночью, и поэтому то, что выходит из мужчины, чтобы сделать ребенка
в женщине, белое. Истинному цвет не важен. Теперь закрой глаза,
дорогая, потому что ты устала - ты так устала. Ну! Скажи! Ну! Не сопротивляйся!
Мамаша Делорм ничего плохого тебе не сделает, детка!
Просто кое-что вложит тебе в руку. Ну нет, не смотри, только возьми в
руку". И я это взяла - что-то квадратное, на ощупь стеклянное или
пластиковое. "Ты все вспомнишь, когда настанет время вспомнить. Теперь
спи... Т-с-с... засыпай... тс-с-с..."
- Вот и все,- пррододжала Марта.- Следующее, что я помню,- я бежала
по этим ступенькам, будто за мной черти гнались. Не помню, от чего я
убегала, но это неважно, главное, что я убежала. Потом я приходила
туда только раз и ее не видела. Марта замолчала, и они обе напоминали
женщин, пробудившихся от одного и того же сна. "Пятерка" начала
заполняться - было около пяти, и служащие заходили выпить после работы.
Хотя и не высказывая этого вслух, обе испытывали желание уйти куда-нибудь
в другое место. Они были не в форменных халатах, но все
равно были чужими среди этих мужчин с их разговорами об акциях, облигациях
и сертификатах.
- У меня дома запеканка и шесть банок пива,- предложила Марта с внезапной
робостью.- Первое можно подогреть, второе охладить... если хочешь
дослушать до конца.
- Дорогая, по-моему, я должна дослушать,- произнесла Дарси с нервным
смехом.
- А по-моему, я должна досказать,- ответила Марта, но она не смеялась.
И даже не улыбнулась.
- Я позвоню мужу. Скажу, что приду поздно.
- Позвони,- сказала Марта и, пока Дарси звонила, проверила сумку,
чтобы убедиться, что бесценное сокровище еще на месте. Запеканка -
сколько они вдвоем могли одолеть - была съедена, пиво выпито. Марта
еще раз спросила Дарси, уверена ли она, что хочет дослушать. Та подтвердила.
- Потому что это не очень приятно. Скажу тебе откровенно. Это хуже,
чем в тех журнальчиках, которые холостяки оставляют в номере. Дарси
знала, о каких журнальчиках идет речь, но не могла себе представить
свою подругу-чистюлю в связи с тем, что там изображалось. Они взяли
еще по банке пива, и Марта заговорила снова.
- Я вернулась домой, еще не отойдя от сна, и поскольку не могла
вспомнить ничего, что происходило у Мамаши Делорм, приняла самое разумное
решение - считать, что все это мне привиделось. Но порошок,
который я отсыпала из флакончика Джонни, не был привидением; он так и
лежал в кармашке платья, завернутый в целлофан от пачки сигарет. Я
только хотела избавиться от него, без всяких там ведьм. Я, может, и
не часто залазила в карманы Джонни, но он-то в мои забирался постоянно,
потому что я держала в заначке пару долларов, за которыми он охотился.
Но это было не все, что я нашла в своем кармане,- там было
что-то еще. Я вынула его, посмотрела и убедилась, что действительно
была у нее, хотя и не помнила, что именно там происходило. Это была
маленькая пластмассовая коробочка с прозрачной крышкой. В ней не было
ничего, кроме засушенного сморщенного гриба - хотя, наслушавшись,
что говорила Тавия об этой женщине, я бы не удивилась, если бы это
оказалась поганка, из тех, что могут причинять по ночам такие ужасные
колики, что, кажется, лучше уж сразу умереть, как иногда и происходит.
Я решила зарыть это поглубже на дне комода рядом с нюхательным
порошком, но, когда дошло до дела, не смогла. Было такое чувство,
что старуха находится рядом, в комнате, и велит мне не делать
этого. Меня даже подмывало заглянуть в зеркало в гостиной, чтобы убедиться,
не стоит ли она за спиной. В конце концов я высыпала порошок
в кухонную раковину, а пластиковую коробочку положила в шкафчик над
раковиной. Я встала на цыпочки и запихнула ее как можно дальше - под
самую стенку. И забыла о ней. Она замолкла, нервно постукивая пальцами
по столу, потом продолжила:
- Наверно, надо больше рассказать тебе о Питере Джефферисе. Роман
моего Пита о Вьетнаме и о том, что он знает об армии из собственного
опыта; книга Питера Джеффериса все были о том, что он сам называл
Большой Второй, когда провожал своих пьяных друзей. Первый роман он
написал, когда еще служил в армии, и опубликовал в 1946 году. Назывался
он "Сияние неба". Дарси долгое время молча смотрела на нее, а
затем переспросила:
- Действительно?
- Да. Теперь видишь, куда я клоню. Может, ты лучше поймешь насчет истинных
отцов. "Сияние неба" - "Сияние славы".
- Но если твой Пит читал книгу этого Джеффериса, разве не вероятно,
что...
- Конечно, вероятно,- сказала Марта, делая рукой тот же жест "тьфу",-
но не произошло. Я не собираюсь тебя ни в чем убеждать. Ты либо поверишь,
когда я закончу, либо нет. Я только хочу тебе немного рассказать
об этом человеке.
- Давай,- ободрила ее Дарси.
- Я видела его очень часто с 1957 года, когда начала работать в "Пале",
и до 1968-го, когда у него стало плохо с сердцем и печенью. При
том, как он пил и вел себя, удивительно, что это не началось гораз до
раныие. В 1969 году он приезжал всего раз пять, и я помню, как плохо
он выглядел - он никогда не был толстым, но теперь так усох, что был
похож на согнутую струну. И всё равно пил, несмотря на совершенно
желтое лицо. Я слышала, как он кашляет и рвет в ванной, а иногда кричит
от боли, и думала про себя: "Вот и все; он должен увидеть, до чего
себя довел; он бросит это". Но он так и не бросил. В 1970 году он
был только два раза. С ним был мужчина, который за ним ухаживал. Все
равно пил, хотя стоило посмотреть на него краем глаза, чтобы понять -
это не для него. Последний раз он появился в феврале 1971 года. С ним
был уже другой мужчина; первый, думаю, уже не выдержал. Джефферис был
в инвалидном кресле. Коща я заглянула в ванную в его номере, то увидела,
что там сушатся прорезиненные подштанники. Когда-то он был красавцем,
но те времена давно прошли. В последнее время он выглядел меченым
- понимаешь, о чем я говорю? Дарси кивнула. Такие типы иногда
попадаются на улице с мешком подмышкой, в облезлых пальто.
- Он всегда останавливался в 1163-м - угловом люксе с видом на Крайслер-билдинг,
и я всеща убирала у него. Через некоторое время он даже
стал звать меня по имени, но это ничего не значило - просто у меня
была табличка на груди, а он умея читать, только и всего. Не думаю,
чтобы он всерьез замечал меня. До 1960 года он всегда оставлял
два доллара на телевизоре, когда уходил. Потом, до 1964 года, оставлял
три. Потом дошло до пятерки. Это были неплохие чаевые по тому
времени, но он не вознаграждал меня лично, он просто следовал обычаю.
Для таких людей очень важно поступать так, как принято. Он давал чаевые
точно так же, как пропускал даму вперед; не сомневаюсь, что в
детстве он прятал молочные зубы под подушку - по этой же причине.
Разница только в том, что я была убирающая фея, а не фея, которая
растит зубы. Он приезжал договариваться с издателями, иногда с киношниками
или телевизионщиками, потом созывал своих друзей - были среди
них издатели, были литературные агенты и писатели вроде него,- и устраивал
пьянки. Я-то об этом знаю, потому что наутро убирала этот
бардак - десятки пустых бутылок (в основном виски "Джек Дэниеле"),
миллионы окурков, туалетная бумага в раковине и унитазе, все вверх
дном. Как-то вывалили в унитаз целое блюдо огромных креветок. Всюду
битое стекло, а на диване и на полу храпят упившиеся. В основном бывало
так, но иногда пьянка еще продолжалась, когда я заходила убирать
в десять тридцать утра. Он впускал меня, и я пыталась как-то навести
порядок. Никаких женщин там не было - это строго запрещалось;
они только пили и говорили о войне. Как они попали на войну. Кого они
знали на войне. Где они были на войне. Кого убили на войне. То, что
они видели на войне, они никогда не рассказывали своим женам (хотя
черной горничной, которая присутствовала при их разговорах, они не
стеснялись). Иногда - изредка - они играли в покер по крупной, но и
делая ставки, и повышая их, и блефуя, они все равно говорили о войне.
Пять или шесть игроков с раскрасневшимися лицами, как могут краснеть
лица только у белых мужчин, когда они наклюкаются до чертиков, сидят
за столом со стеклянным верхом, расстегнув воротники и распустив галстуки,
а на столе такая куча денег, какую женщина вроде меня за всю
жизнь не увидит. И как они разговаривали о своей войне! Точно так же,
как молодые девицы болтают о своих мужчинах. Дарси сказала, что ей
непонятно, почему администрация не выгоняла Джеффериса, хоть он и
знаменитый писатель - она очень строго относится к таким делам, а в
прежние годы, как она слышала, была еще жестче.
- Нет, нет, нет,- слегка улыбнулась Марта.- Ты не поняла. Ты думаешь,
что они вели себя, как какая-нибудь рок-группа, которая рвет шторы в
клочья и швыряет диваны в окно. Джефферис не был рядовым, как мой
Пит; он учился в Вест-Пойнте, пришел на войну лейтенантом, а вернулся
майором. Он был аристократ, из старинной южной семьи, знаешь, у
которых дворец весь увешан картцнами, все ездят на лошадях и строят
из себя благородных. Он знал четыре способа завязывать галстук и умел
правильно наклоняться, когда целовал даме ручку. Он был светский человек,
говорю тебе. Рот Марты при этих словах слегка скривился, выражая
презрение и брезгливость.
- Он и его приятели иногда действительно шумели, но до настоящего
буйства почти не доходило - тут есть разница, хотя ее трудно объяснить,
и они никогда не теряли над собой контроль. Если сосед жаловался
- а сосед мог быть только один, потому что это угловой номер,- и
дежурная по этажу заходила в номер Джеффериса и просила джентльменов
вести себя немного потише, они всегда успокаивались. Понимаешь?
- Да.
- И это еще не все. Отель экстракласса обслуживает таких людей, как
мистер Джефферис. Он охраняет их. Они могут спокойно гулять у себя -
с выпивкой, с картами, а то и с наркотиками.
- Он принимал наркотики?
- Не знаю. Под конец их было много, но все с аптечными наклейками. Я
к тому веду, что светская жизнь - я говорю о светской жизни в представлении
белого джентльмена с Юга - требует соответствующего класса
обслуживания. Он с давних времен останавливался в "Пале", и если ты
думаешь, что для администрации имело значение то, что он был знаменитым
писателем, то это потому, что ты не так давно работаешь в "Пале",
как я. То, что он знаменитость, для них играло роль, но очень небольшую.
Главное же было то, что он останавливался в отеле с давних
времен, и его отец - крупный землевладелец из Портервилла - тоже
всегда останавливался у них. Те, кто в те времена управлял отелем,
верили в традиции. Нынешние тоже говорят, что верят в традиции, и
поступают так, когда им выгодно, но те действительно верили. Когда
они узнавали, что мистер Джефферис приезжает Южным экспрессом из Бирмингема,
они делали так, чтобы соседний номер оставался пустым, если
только отель не был переполнен до отказа. С него не брали плату за
пустой соседний номер; они просто старались избавить его от неприятной
необходимости просить своих приятелей взять на полтона ниже. Дарси
медленно покачала головой:
- Поразительно.
- Ты не веришь, дорогая?
- Да нет, верю, но все равно поразительно. Горькая, презрительная усмешка
снова появилась на лице Марты Роузволл:
- На самом-то деле этой светскости было маловато... этого обаяния
времен гражданской войны. Но, конечно, он был воспитанный человек, он
никогда не орал гадости в окно и не пересказывал друзьям старые анекдоты,
которые слышал по телевизору. Он терпеть не мог черных, как и
положено южному джентльмену... но помнишь, я говорила, что он принадлежал
к племени сукиных сынов? Если уж Питер Джефферис кого ненавидел,
то тут ни при чем дискриминация. Когда убили Джона Кеннеди,
Джефферис был здесь и на радостях закатил пьянку. Пришли все его
приятели, и на следующее утро она еще продолжалась. Я не могла вынести
эти их разговорчики - мол, как было бы здорово, если бы кто-нибудь
прикончил братца Кеннеди, который не успокоится, пока не добьется,
чтобы каждый белый мальчишка занимался сексом, слушая "Битлов" по
стерео, а цветные (так они называли черный народ - "цветные", а я
терпеть не могу это сюсюкающее словечко) бегали по улицам, держа в
каждой руке по телевизору. Я еле сдерживалась, чтобы не заорать на
него. Я заставляла себя помалкивать, делать свое дело и поскорее сматываться
оттуда; я приказывала себе помнить, что этот человек - истинный
отец моего Пита и что Питу всего три года, и мне нужна эта работа,
а я потеряю ее, если раскрою рот. Тогда один из них сказал: "А
после Боба мы доберемся до его сопливого братца с конфеткой в заднице!",
а другой добавил: "Прикончим всех братцев - ох, и погуляем тогда!"
"Точно! - закричал Джефферис.- А когда повесим последнюю голову
на последнем зубце стены замка, закатим такую пьянку, что придется
снять зал Мздисон-сквер-гарден!" Мна пришлось уйти. У меня раскалывалась
голова, а живот свело судорогой - так я сцепила зубы, чтобы не
закричать. Я единственный раз в жизни оставила неубранный номер, но
иногда быть черной лучше: они не замечали, что я там, и, разумеется,
не заметили, что я ушла. И снова та же горькая, презрительная усмешка.
- Не представляю, как можно такого человека называть аристократом даже
в шутку,- сказала Дарси,- или считать его истинным отцом твоего
еще не рожденного ребенка, как бы ни складывались обстоятельства. Мне
ор кажется просто скотиной.
- Нет! - резко возразила Марта.- Он не был скотиной. Он был человек.
В некоторых отношениях - почти во всех - плохой человек, но тем не
менее человек. И он делал то, что можно без всякой скидки считать
настоящим аристократизмом, хотя делал он это исключительно в своих
книгах.
- Да ну! - Дарси неодобрительно взглянула на Марту из-под нахмуренных
брбвей.- Ты читала какуюнибудь из его книг?
- Дорогая, я прочла их все. К тому времени, когда я пришла к Мамаше
Делорм с этим белым порошком в декабре 1959 года, у него было написано
только три, но две из них я читала. Он ведь писал еще медленнее,
чем я читала.- Она хмыкнула.- А читала-то я медленно! Дарси подозрительно
осмотрела книжный шкаф Марты. Там были книги Элис Уокер и Риты
Мэй Браун, "Липовые холмы" Глории Нейлор и "Поломанный радиоприемник
с желтой спинкой" Ишмаэля Рида, но преобладали романы в мяпсих
обложках и детективы Агаты Кристи.
- Похоже, ты не очень жалуешь книга про войну, Марта.
- Конечно,- ответила та. Она встала и открыла еще пиво.- Я тебе скажу
любопытную вещь, Ди: будь он хорошим человеком, я вряд ли прочла
хоть одну из его книг. Более того - будь он хорошим человеком, вряд
ли бы он хорошо писал.
- О чем ты говоришь, женщина?
- Я не могу объяснить. Просто слушай, ладно?
- Ладно.
- До убийства Кеннеди меня мало волновало, что он за человек. К лету
1958 года я его уже знала. К тому времени я поняла, как плохо он думает
о людях - не о своих друзьях, за тех он бы душу отдал, а обо
всех прочих. Все только и делают, что гоняются за длинным долларом,
говорил он - делают деньги, делают деньги, делают деньги. Похоже было,
в его компании считали, что делать деньги - что-то очень предосудительное,
хотя они проигрывали в покер целые кучи этих денег. Так
что. сами они, я подозреваю, делали их немало, в том числе и он сам.
Под маской лощеного южного джентльмена таилась грязная душа - он считал,
что те, кто старается сделать что-то хорошее, круглые идиоты,
терпеть не мог черных и евреев и считал, что мы должны сбросить на
русских водородную бомбу раньше, чем они это сделают с нами. А почему
бы и нет? - говорил он. Для него они были "недочеловеками". В это
число он включал евреев, черных, итальянцев, индейцев и вообще всех,
...Закладка в соц.сетях
