Жанр: Триллер
Рассказы
...шка держал в руке игрушечный лучемет, направляя его
в сторону стола, и Рег слышал, как внутри машинки кричит
Ракне.
Вы можете подумать, что я приписываю умершему свои
субъективные домыслы, другими словами, выдумываю. Но это не
так. С кухни и Гертруда, и Джейн отчетливо слышали
завывание пластмассового "космического бластера" Джимми. Он
носился с ним по дому, стреляя во все подряд, с самого
первого дня, и Джейн с надеждой ожидала, что у него вот-вот
сядут батарейки. Звук они узнали безошибочно. И
безошибочно определили, откуда он доносится - из кабинета
Рега.
Мальчишка был настоящим сорванцом. Знаете такой тип?
Если в доме есть комната, куда ему нельзя заходить, то он
или попадет туда, или умрет от любопытства. На то, чтобы
узнать, что Джейн держит ключ от кабинета Рега на каминной
полке в гостиной, у него ушло немного времени. Бывал ли он
там раньше? Думаю, да. Джейн припомнила, как она тремя или
четырьмя днями раньше дала Джимми апельсин, а потом
обнаружила апельсиновую кожуру под маленьким диванчиком в
кабинете. Сам Рег апельсины не ел, уверяя, что они вызывают
у него аллергию.
Джейн бросила обратно в раковину простыню, которую в тот
момент полоскала, и бросилась в кабинет. Она слышала
"вау-вау-вау" "космического бластера" и крик Джимми -
"Попался! Теперь не убежишь! Я вижу тебя через стекло!" И
она говорила... Она говорила, что слышала еще какой-то крик
Тонкий, отчаянный, столь наполненный болью, что он был почти
непереносим.
"Когда я услышала это, - сказала она, - я поняла, что мне
придется уйти от Рега независимо от того, что случилось в
действительности, потому что все эти старушечьи сказки
оказались верными... и безумие - заразная болезнь. Потому
что я сама слышала Ракне. Каким-то образом этот паршивец
расстреливал Ракне, убивая его из двухдолларового
игрушечного лучемета.
Дверь в кабинет была открыта, в замке торчал ключ. Позже
в тот день я обратила внимание, что один из стульев в
гостиной стоит у каминной полки и все сиденье выпачкано
следами кроссовок Джимми. Сам он стоял, склонившись, у
стола Рега. Рег пользовался старой конторской моделью
пишущей машинки со стеклянными окошечками по бокам корпуса
Джимми прижал дуло своего бластера к одному из окошек и
палил внутрь пишущей машинки "Вау-вау-вау", фиолетовые
отсветы пламени из машинки - все это внезапно заставило меня
понять то, что Рег говорил об электричестве, потому что,
хотя эта штука работала на самых обычных безобидных
батарейках, я действительно вдруг почувствовала себя так,
словно из лучемета вылетают волны губительного излучения,
проникают мне в голову и выжигают мозг.
- Я вижу тебя! - кричал Джимми Лицо его светилось
самозабвенным мальчишеским ликованием - зрелище одновременно
красивое, но и в чем-то страшное. - Ты не скроешься от
Капитана Фьюче! (5). Ты умрешь, пришелец!
И жалобный крик становился все слабее и тоньше.
- Джимми, немедленно прекрати! - взвизгнула я. Он
подскочил от неожиданности. Потом повернулся, взглянул на
меня, высунул язык и, прижав бластер к стеклянному окошку,
снова начал стрелять. Снова "вау-вау-вау" и этот мерзкий
фиолетовый свет.
По коридору бежала Гертруда, крича, чтобы он прекратил и
немедленно убирался, и обещая ему трепку, какой он еще в
жизни не получал... Но в этот момент входная дверь отлетела
в сторону, и в прихожую с ревом ворвался Рег. Я взглянула
на него всего один раз и тут же поняла, что он сошел с ума.
В руке он держал пистолет.
- Не стреляйте в моего мальчика! - завизжала Гертруда и
попыталась остановить его, но Рег одним ударом руки отбросил
ее в сторону.
А Джимми, казалось, даже не замечал, что происходит. Он
просто продолжал стрелять в пишущую машинку. Я видела, как
пульсирует в темноте между клавишами машинки фиолетовый
свет, и это напомнило мне электрическую дугу, про которую
говорят, что на нее нельзя смотреть без специальных очков,
потому что можно сжечь сетчатку глаз и ослепнуть.
Рег вбежал в кабинет, сбив меня с ног.
- РАКНЕ! - закричал он - ТЫ УБИВАЕШЬ РАКНЕ!
И когда он бросился через комнату, намереваясь, видимо,
убить мальчишку, я еще успела подумать:
"Сколько же раз он побывал здесь, стреляя из своего
бластера, пока мы с его матерью меняли постели на втором
этаже или развешивали белье во дворе, где мы не могли
слышать ни звука, издаваемого его игрушкой, ни крика этого
существа... этого форнита..."
Джимми не остановился, даже когда Рег ворвался в кабинет.
Он просто продолжал стрелять в пишущую машинку, словно знал,
что это его последний шанс, и с тех пор я иногда думаю,
может быть, Рег был прав насчет них тоже? Только они вроде
как плавают вокруг, время от времени ныряют кому-нибудь в
голову и заставляют этого человека делать всякую грязную
работу, а потом выскакивают, и тот человек, в котором они
жили, говорит удивленно "Я? Что я сделал?"
За секунду до того, как Рег добрался до Джимми, крик,
доносившийся из пишущей машинки, превратился в короткий
пронзительный вопль, и я увидела на внутренней стороне
стекла разбрызганную кровь, словно то, что находилось там
внутри, наконец просто взорвалось, как, люди говорят, должен
взорваться живой зверек, если посадить его в микроволновую
печь. Я знаю, как это дико звучит, но я видела кровь она
ударила сгустком в стекло и начала стекать вниз.
- Готов, - удовлетворенно произнес Джимми. - Я его...
В этот момент Рег отшвырнул его через всю комнату, и он
ударился об стену. Бластер выпал у мальчишки из рук,
грохнулся об пол и раскололся. Внутри, конечно, ничего,
кроме пластика и батареек, не оказалось.
Рег заглянул в машинку и закричал. Не от боли или
ярости, хотя ярости в этом крике тоже хватало. Сильнее
всего в крике звучало отчаяние. Потом он повернулся к
мальчишке Джимми упал на пол, и чтобы там в него ни
вселялось, если в него действительно что-то вселялось,
теперь он был всего лишь испуганным шестилетним мальчишкой.
Рег направил на него пистолет, и это последнее, что я
помню".
Редактор допил содовую и осторожно поставил стакан в
сторону.
- Гертруда Рулин и Джимми помнили, однако, достаточно,
чтобы восстановить картину происшедшего, - сказал он. -
Джейн закричала: "Рег, НЕТ!" Когда он обернулся, она
поднялась на ноги и бросилась к нему. Он выстрелил,
раздробив ей левый локоть, но она так и не отпустила Рега, а
пока она пыталась удержать мужа, Гертруда Рулин позвала
сына, и он бросился к ней.
Рег оттолкнул Джейн и снова выстрелил. Пуля царапнула по
левой стороне ее черепа, и, пройди она на долю дюйма правее,
Джейн была бы убита. Впрочем, если бы она не вмешалась,
Рег, без сомнения, убил бы Джимми Рулина и, возможно, его
мать.
Он выстрелил в мальчишку, когда тот бросился на руки
матери в дверях кабинета. Пуля прошла через его левую
ягодицу вниз, вышла из бедра, не задев кости, и зацепила
лодыжку Гертруды Рулин. Было много крови, но никто серьезно
не пострадал. Гертруда захлопнула дверь и потащила своего
кричащего, истекающего кровью сына через коридор на улицу.
Редактор снова замолчал, задумавшись.
- Джейн или потеряла сознание к тому времени, или просто
заставила себя забыть, что произошло дальше. Рег сел в
кресло, приставил пистолет к середине лба и нажал на курок.
Пуля не прошла сквозь мозг, оставив его на всю жизнь
"растением", и не скользнула по внутренней поверхности
черепа, вылетев без вреда с другой стороны. Несмотря на
гибкость фантазии, последняя пуля оказалась твердой, как ей
и положено быть. Мертвый, Рег упал на свою пишущую машинку.
Когда ворвалась полиция, они его так и нашли. Джейн
сидела в дальнем углу в полубессознательном состоянии. Всю
пишущую машинку залило кровью, внутри, видимо, тоже была
кровь: при попадании в голову всегда много крови.
Но вся кровь, как оказалось, группы "О".
Группы Рега Торпа,
И это, леди и джентльмены, конец моего рассказа. Я уже
не могу говорить - действительно, голос редактора
превратился в хриплый шепот.
Вечер закончился без обычной легкой болтовни напоследок и
даже без неестественно веселых разговоров, которыми люди,
бывает, пытаются прикрыть чрезмерную откровенность,
возникшую за коктейлями, или по крайней мере замаскировать
тот факт, что в определенный момент разговор стал более
серьезным, чем допускает обстановка вечеринки.
Однако, провожая редактора до машины, писатель не смог
удержаться от последнего вопроса:
- А сам рассказ? Что случилось с рассказом?
- Ты имеешь в виду рассказ Рега?..
- Да. "Балладу о гибкой пуле". Рассказ, из-за которого
все это произошло. Он, собственно, и явился той "гибкой
пулей", по крайней мере, если не для него, то для тебя. Что
же, черт побери, случилось с этим великим рассказом?
Редактор открыл дверцу своего маленького голубого
"чеветта" с наклейкой на заднем бампере: "Настоящие друзья
не позволят пьяному гостю сесть за руль".
- Он не был опубликован. Если Рег держал копии, то он,
видимо, уничтожил их, получив мое согласие на публикацию.
Что, приняв во внимание параноидные фантазии про них, вполне
вписывается в его характер.
Когда я свалился в Джексон-Ривер, у меня оставался
оригинал рассказа и три фотокопии, все в картонной коробке.
Если бы я положил ее в багажник, рассказ бы сохранился,
потому что багажник машины даже не ушел под воду. Впрочем,
если бы это случилось, листки бы потом высохли. Но я хотел,
чтобы рассказ лежал рядом со мной, и положил коробку на
соседнее с водительским сиденье. Когда я свалился в реку,
окна машины были открыты, и листки... Я полагаю, они просто
уплыли, и их унесло к морю. Мне гораздо легче и спокойнее
верить в это, чем в то, что они сгнили вместе со всей
остальной дрянью на дне реки, или что их сожрала рыба, или
еще что-нибудь столь же эстетически непривлекательное.
Верить в то, что их унесло в море, более романтично, хотя
это и менее вероятный исход. Но, выбирая, во что верить, я
все-таки сохраняю гибкость. Так сказать.
Редактор сел в машину и уехал. Писатель стоял, глядя ему
вслед, пока огни машины не скрылись вдали, потом обернулся.
Мег стояла у начала садовой дорожки, крепко обхватив себя
руками, хотя в ночном воздухе все еще держалось тепло.
- Мы последние, - сказала она, нерешительно улыбаясь ему.
- Пойдем в дом?
- Конечно.
На полпути к дому она остановилась и спросила:
- В твоей пишущей машинке нет форнита, Поль? И писатель,
который иногда, хотя не так уж и редко, задумывался о том,
откуда же все-таки к нему приходят нужные слова, храбро
ответил:
- Решительно нет.
Рука об руку они прошли в дом и закрыли за собой дверь,
оставив ночь снаружи.
---------------------------------------------------------
1) правила игры в "Монополию". - Здесь и далее
примечания переводчика.
2) персонаж мультипликационного фильма.
3) лицо, имеющее право снимать со счета деньги и
переводить другому лицу наряду с основным вкладчиком.
4) герой детской телепередачи.
5) фантастический герой комиксов и детских радиопередач.
Стивен Кинг
Нона
Перевод А. Медведева
Любишь?
Я слышу ее голос, иногда я все еще слышу его. Но только
в своих снах.
Любишь?
Да, - отвечаю я. Да. Настоящая любовь никогда не умрет.
А потом я просыпаюсь от своего собственного крика.
Я не знаю, как объяснить все это, не знаю даже сейчас. Я
не могу сказать вам, почему я так поступал. И на суде я
также не мог сказать этого. Не мог, не потому что не хотел,
а потому что действительно не знал. Здесь также полно
людей, которые спрашивают меня об этом. И психиатр чаще
всех. Но я молчу. Мои губы запечатаны. И только здесь, в
своей клетке... Здесь я не молчу. Здесь я просыпаюсь от
своего собственного крика.
Во сне я вижу, как она подходит ко мне. На ней белое,
почти прозрачное платье, а на лице у нее - смешанное
выражение торжества и желания. Она идет ко мне через темную
комнату с каменным полом, и я вдыхаю сухой запах октябрьских
роз. Ее объятия раскрыты навстречу мне, и я раскрываю свои,
чтобы обнять ее.
Я ощущаю ужас, отвращение и страстное желание. Ужас и
отвращение, потому что я знаю, где мы находимся, страстное
желание, потому что я люблю ее. Бывают времена, когда я
сожалею, что в этом штате отменена смертная казнь. Короткая
прогулка по тусклому коридору, стул с прямой спинкой, с
металлическим колпаком, с ремнями... Один мгновенный
разряд, и я снова оказался бы с ней.
Когда в моем сне мы подходим друг к другу, мой страх
растет, но я не могу отстраниться от нее. Мои руки
прижимаются к ее гладкой спине, и кожа кажется такой близкой
под тонким слоем шелка. Она улыбается одними глубокими,
черными глазами. Ее лицо приближается ко мне, и губы ее
слегка приоткрываются для поцелуя.
И в этот момент она начинает меняться. Ее тело ссыхается
и сморщивается. Ее волосы делаются грубыми и тусклыми,
превращаясь из черных в отвратительно коричневые. Пряди
змеятся по молочной белизне ее щек. Глаза уменьшаются в
размере. Белки исчезают, и она смотрит на меня своими
крошечными, черными, полированными бусинами. Рот
превращается в ущелье, откуда торчат кривые желтые зубы.
Я пытаюсь закричать. Я пытаюсь проснуться.
Я не могу. Я опять попался. Я всегда попадаюсь.
Я в лапах у огромной, омерзительной крысы. Ее глаза
маячат прямо перед моим лицом. Пахнет октябрьскими розами.
Где-то звенит надтреснутый колокольчик.
"Любишь?" - шепчет эта тварь. "Любишь?" Запах розы
исходит от ее дыхания, запах мертвых цветов в склепе.
"Да", - говорю я крысе. "Да. Настоящая любовь никогда
не умрет". И в этот момент я вскрикиваю и просыпаюсь.
Они думают, что я сошел с ума оттого, что мы сделали
вместе. Но мой ум худо ли бедно продолжает работать, и я
никогда не перестану искать ответов на свои вопросы. Я все
еще хочу знать, как это случилось и что это было.
Они разрешили мне пользоваться бумагой и фломастером, и я
собираюсь написать обо всем. Может быть, я отвечу на
некоторые их вопросы, и, может быть, пока я пишу, я сумею
прояснить кое-что и для самого себя. А когда я закончу, у
меня останется еще кое-что. Кое-что, о чем они не знают.
Здесь, у меня под матрасом. Нож из тюремной столовой.
Я начну свой рассказ с Августы.
Я пишу ночью, прекрасной августовской ночью, пронзенной
насквозь сверкающими точками звезд. Я вижу их сквозь
решетку на моем окне. Из него открывается вид на внутренний
двор и на кусочек неба, который я могу перекрыть двумя
пальцами. Жарко, и на мне только шорты. Я слышу негромкие
летние звуки: кваканье лягушек и треск сверчков. Но стоит
мне закрыть глаза, и возвращается зима. Сильный мороз той
ночи, равнинная местность и жесткие, враждебные огни города.
Чужого мне города. Это было четырнадцатого февраля.
Видите, я помню все.
И посмотрите на мои руки, все в поту, покрытые мурашками.
Августа...
Когда я добрался до Августы, я был скорее мертв, чем жив,
- такой стоял мороз. Хороший же я выбрал денек, чтобы
распрощаться с колледжем и на попутных отправиться на запад.
У меня было чувство, что я скорее замерзну, чем выберусь за
пределы штата.
Полицейский согнал меня с заставы на границе двух штатов
и пригрозил задержать меня, если еще раз заметит, что я
ловлю попутку. У меня возникло большое искушение добиться
того, чтобы он привел свое намерение в исполнение. Плоское
полотно четырехрядного шоссе напоминало взлетную полосу, и
ветер со снегом со свистом вились над бетоном. А для
неизвестных мне людей за ветровыми стеклами любой человек,
стоящий темным вечером на обочине, представлялся либо
насильником, либо убийцей, а если у него к тому же были еще
и длинные волосы, то можно было смело сбить этого растлителя
малолетних и гомосексуалиста.
Я пытался поймать попутку, но ничего из этого не
выходило. И около четверти восьмого я понял, что если в
самое ближайшее время я не окажусь в каком-нибудь теплом
месте, то мне крышка.
Я прошел мили полторы и увидел столовую для водителей
грузовиков, на самом выезде из Августы. "Хорошая Еда для
Джо", - сообщала неоновая вывеска. На засыпанной щебенкой
стоянке было три больших грузовика и один новый седан. На
двери висел пожухлый рождественский венок, который никто не
позаботился снять. Мои уши были защищены только волосами.
Кончики пальцев онемели.
Я открыл дверь и вошел.
Первое, что поразило меня внутри, это тепло. А потом уже
песенка из музыкального автомата, безошибочно узнаваемый
голос Мерля Хагтарда: "Мы не отращиваем длинные лохмы, как
хиппи из Сан-Франциско".
Третьей вещью, поразившей меня, был обращенный ко мне
взгляд. Вам следует ожидать этого, если вы позволяете
волосам закрыть ваши уши. Именно в этот момент люди
начинают понимать, что вы не такой, как все. И вы ожидаете
взглядов, но никак не можете привыкнуть к ним.
В тот момент на меня пристально смотрели четверо
водителей, сидящих за одним столиком, еще двое за стойкой,
пара пожилых женщин в дешевых меховых шубах и с подсиненными
волосами, повар и неуклюжий парень с руками в мыльной пене.
В самом конце стойки сидела девушка, но она смотрела не на
меня, а на дно своей кофейной чашки.
Ее присутствие было четвертой поразившей меня вещью.
Мне уже достаточно лет, чтобы знать, что никакой любви с
первого взгляда не существует. Это все выдумано поэтами для
восторженных подростков, так?
Но когда я увидел ее, я почувствовал что-то странное. Вы
посмеетесь надо мной, но вы не стали бы, если б видели ее.
Она была почти непереносимо прекрасной. Без сомнения, все
вокруг тоже об этом знали. И пристальный взгляд, обращенный
на меня, когда я вошел, наверняка раньше был обращен к ней.
У нее были волосы цвета антрацита, такие черные, что
казались почти синими под лампами дневного света. Они
свободно ниспадали на потрепанные плечи ее желто-коричневого
пальто. Кожа ее была молочно белой и лишь слегка была
подсвечена пульсирующей под ней жаркой кровью. Черные,
бархатные ресницы. Серьезные, совсем чуть-чуть косящие
глаза. Большой, подвижный рот. Прямой патрицианский нос.
Не могу сказать, как выглядела ее фигура. Меня это не
интересовало. И вас бы не заинтересовало тоже. Все, что
было нужно для ее облика, - это лицо и волосы. Она была
совершенна. Это единственное подходящее для нее слово в
английском языке. Нона.
Я сел через два стульчика от нее, и повар, исполнявший по
совместительству обязанности официанта, подошел ко мне и
спросил: "Что угодно?"
"Черный кофе, пожалуйста".
Он отправился за кофе. Кто-то у меня за спиной
проговорил: "Ну вот, наконец-то Христос вернулся на землю,
как мне всегда обещала моя мамочка".
Неуклюжий мойщик посуды рассмеялся. Водители за стойкой
присоединились к нему.
Повар принес кофе, небрежно поставил его на стойку,
пролив несколько капель на оттаивающее мясо моей руки. Я
отдернул руку.
"Извините", - сказал он равнодушно.
"Сейчас он сам исцелит свою руку", - сказал один из
водителей за столиком своему соседу.
Выкрашенные в синий цвет дамочки заплатили по счету и
быстро смылись. Один из водителей прогулялся к автомату и
опустил в него еще один десятицентовик. Джонно Кэш запел
"Парень по имени Сью". Я подул на кофе.
Кто-то тронул меня за рукав. Я обернулся - это была она,
она пересела на соседний стульчик. Вид ее лица так близко
от меня был почти ослепляющим. Я пролил еще немного кофе.
"Извините", - ее голос был низким, почти хриплым.
"Я сам виноват. Руки никак не отойдут".
"Я..."
Она остановилась, словно растерявшись. Внезапно я понял,
что она чего-то боится. Я почувствовал, что испытанное мною
в первый момент ощущение вновь нахлынуло на меня. Мне
хотелось защитить ее, заботиться о ней, сделать так, чтобы
она ничего не боялась. "Мне нужно, чтобы меня подвезли", -
выдохнула она. "Я не решаюсь попросить кого-нибудь из них".
Она едва заметно кивнула в направлении сидящих за столиком
водителей.
Как мне объяснить вам, что я отдал бы все - буквально все
- за возможность сказать ей: Разумеется, допивайте свой
кофе. Моя машина в вашем распоряжении. Кажется
невероятным, особенно, если учесть, что мы обменялись едва
ли дюжиной слов, но тем не менее это так. Смотреть на нее
было все равно, что видеть перед собой живую Мону Лизу или
Венеру Милосскую. И еще одно чувство родилось во мне. Как
будто в беспорядочной темноте моего сознания кто-то внезапно
включил сильный, яркий свет. Мне было бы гораздо проще,
если бы я мог сказать, что она была обычной шлюшкой, а я был
завзятым бабником с набором шуточек и веселой болтовней, но
это было не так. Все, что я знал, сводилось к тому, что у
меня нет возможности помочь ей и это разрывает мне сердце.
"Я сам путешествую на попутных", - сказал я ей.
"Полицейский согнал меня с заставы, и я просто зашел сюда
погреться. Мне очень жаль".
"Вы учитесь в университете?"
"Учился. Ушел оттуда, чтобы не доставить им удовольствие
выгнать меня".
"Вы едете домой?"
"У меня нет дома. Меня воспитало государство. Мне
выплачивали стипендию. Я плюнул на все это. Сейчас я не
знаю, куда мне ехать". Моя биография в пяти предложениях.
Не думаю, чтобы этот рассказ привел меня в хорошее
расположение духа.
Она засмеялась - и ее смех бросил меня и в жар и в холод.
"Тогда мы - кисы из одного мешка".
Мне казалось, что она сказала "кисы". Мне так казалось.
Тогда. Но здесь у меня было достаточно времени, чтобы все
обдумать, и все более вероятным мне кажется, что она сказала
"крысы". Крысы из одного мешка. Да. А это ведь не совсем
одно и то же, не так ли?
Я как раз собирался вставить какую-нибудь на редкость
остроумную реплику, нечто вроде "Вы действительно так
думаете?", но почувствовал чью-то руку на своем плече.
Я обернулся. Это был один из тех водителей, что сидели
за столиком. Подбородок его был покрыт светлой щетиной, а
изо рта торчала спичка. От него пахло машинным маслом, и
весь он выглядел как персонаж рисунков Стива Дитко.
"Я думаю, ты закончил со своим кофе", - сказал он.
"Что-что?"
"Кончай здесь вонять, парень. Ты ведь парень, а? Это не
так-то просто понять".
"Да и от тебя пахнет не розами", - сказал я. "Чем ты
пользуешься после бриться, красавчик? Одеколоном "Машинное
Масло"?"
Он сильно двинул мне по щеке. В глазах у меня
закружились черные точки.
"Не надо здесь драться", - сказал повар. "Если хочешь
загасить его, сделай это на улице".
"Пошли за мной, чертов пидор", - сказал водитель.
В этот момент обычно девушки говорят что-то вроде
"Отпусти его" или "Ты, скотина". Она ничего не сказала.
Она смотрела на нас обоих с лихорадочной напряженностью.
Это немного пугало. Я думаю, именно тогда я впервые
заметил, какие огромные у нее глаза.
"Мне что, еще раз двинуть тебе?"
"Да нет. Пошли, жополиз".
Не знаю, как это вырвалось у меня. Я не люблю драться.
Я не умею драться. Еще хуже я умею давать обидные клички.
Но тогда, в тот момент я был вне себя. На меня так
накатило, что я хотел его убить.
Может быть, он что-то почувствовал. Так как на мгновение
тень неуверенности промелькнула у него на лице, неосознанное
ощущение того, что, может быть, он напоролся не на того
хиппи. Потом тень неуверенности исчезла. Он не собирался
отступаться от этого женоподобного сноба, который имеет
обыкновение подтирать задницу национальным флагом. Во
всяком случае, не на глазах у своих дружков. И не такой
молодчага, как он.
Я был вновь охвачен гневом. Пидор? Пидор? Я потерял
контроль над собой, и мне понравилось это ощущение. Язык
распух у меня во рту. Желудок сжался, как камень. Мы пошли
к двери, и дружки водителя чуть не свернули шеи, наблюдая за
потехой.
Нона? Я подумал о ней, но лишь мимоходом. Я не знал,
что она будет со мной. Что она позаботится обо мне. Я знал
это также твердо, как и то, что на улице мороз. Странно
было так думать о девушке, которую встретил пять минут
назад. Странно, но тогда мне так не казалось. Мое сознание
купалось в тяжелом облаке ярости. Я чувствовал, что могу
убить человека.
Холодный воздух был таким ясным и чистым, что казалось,
будто наши тела входят в него, как ножи. Подмороженная
щебенка на стоянке резко скрежетала под его тяжелыми
ботинками и моими туфлями. Полная, распухшая луна тускло
смотрела на нас. Вокруг нее были видны едва заметные
кольца, предсказывающие плохую погоду в близком будущем.
Небо было черным, как ночь в аду. Крошечные, карликовые
тени тащились за нами в монохромном свете одинокого фонаря,
возвышавшегося над запаркованными грузовиками. Пар от
нашего дыхания клубился в воздухе. Водитель повернулся ко
мне и сжал кулаки.
"Ну, давай, сукин ты сын", - сказал он.
Я словно увеличивался в размерах. Казалось, все мое тело
разбухало. Шестым чувством я понимал, что весь мой
интеллект отодвинут чем-то таким, что я никогда не ожидал в
себе обнаружить. Это внушало ужас, но в то же время я
радовался этому, желал этого, жаждал этого. В этот
последний момент перед тем, как я потерял способность
отдавать себе отчет в чем бы то ни было, мне показалось, что
мое тело превратилось в каменную пирамиду или в циклон,
сметающий все на своем пути. Водитель казался мне
маленьким, хилым, ничтожным. Я смеялся над ним. Я смеялся
над ним, и звук моего хохота был таким же пустынным и
черным, как небо у меня над головой.
Он приблизился ко мне, размахивая кулаками. Я отразил
его удар правой, принял удар левой в лицо, даже не
почувствовав его, а затем ударил его поддых. Воздух
вырвался из него белым облаком. Он попытался отпрянуть,
согнувшись и кашляя.
Я забежал ему за спину, все еще хохоча, как собака
фермера, лающая на луну, и прежде чем он успел повернуться
ко мне хотя бы на четверть корпуса, я ударил его три раза -
по шее, по плечу и по красному уху.
Он завыл, замолотил кулаками и слегка задел мне по носу.
Ярость вспыхнула во мне еще сильнее, и я ударил его ногой,
как заправский каратист. Он вскрикнул, и я услышал треск
его ребра. Он согнулся, и я прыгнул на него.
На суде один из водителей сказал, что я был как дикий
зверь. И это действительно так. Я почти ничего не помню об
этом, но, по-моему, я рычал и кидался на него, как бешеная
собака.
Я оседлал его, схватил двумя руками его сальные волосы и
принялся тереть его лицом о щебень. В монохромном свете
фонаря его кровь казалась черной, как кровь жука.
"Госпо
...Закладка в соц.сетях
