Жанр: Триллер
Мешок с костями
...м полоскам кожи, прилипшим к
черепу) вел на поводке скелет собаки. У водителей такси провалились глаза.
Из окон проезжающих мимо автобусов на меня смотрели черепа, все ухмылялись,
совсем как Гарольд, словно спрашивая: "Эй, как ты, как твоя жена, как дети,
как пишется в последнее время?" Уличные продавцы орешков арахиса разлагались
на ходу. Однако ничто не могло отвлечь меня. Я сгорал от желания. Подсунул
руки под ее ягодицы, приподнял ее, вцепился зубами в простыню (с удивлением
увидел, что она расписана синими розами), и стал стягивать с матраца, не
выпуская изо рта, потому что боялся, что иначе начну кусать ей шею, плечо,
грудь, всюду, куда только дотянусь зубами.
- Скажи мне, кто он! - орал я на нее. - Ты знаешь! Я знаю, что ты знаешь!
- Мой голос звучал глухо из-за торчащей изо рта простыни, и я сомневался,
что кто-нибудь, кроме меня, мог разобрать хоть слово. - Скажи мне, сука!
На тропе, соединяющей дом и студию Джо, я стоял в темноте, держа в руках
пишущую машинку, а мой член-каланча подпирал ее снизу. Легкий ветерок
обдувал меня. И внезапно я почувствовал, что я уже не один. Тварь в саване
возникла у меня за спиной, прилетела, как мотылек на огонь. Рассмеялась
сиплым, прокуренным смехом, который мог принадлежать только одной женщине.
-Я не мог видеть руки, которая протянулась, чтобы схватить меня за..,
пишущая машинка закрывала обзор.., но я и так знал, что кожа на этой руке -
коричневая. Она добралась до цели, сжала ее, заходила взад-вперед.
- Так что ты хочешь знать, сладенький? - спросила она, по-прежнему
оставаясь за моей спиной. Смеясь, дразня. - Ты действительно хочешь это
знать? Ты хочешь знать или хочешь чувствовать?
- О, ты сводишь меня с ума! - вскричал я. Пишущая машинка, тридцать или
чуть больше фунтов "Ай-би-эм селектрик", вырывалась из моих рук. Я
чувствовал, что мои мышцы натянулись как гитарные струны.
- Ты хочешь знать, кто он, сладенький? Тот безобразник?
- Продолжай то, что делаешь, сука! - завопил я.
Она вновь рассмеялась - смех ее очень напоминал кашель - и сжала меня в
самом приятном месте.
- А ты стой смирно. Стой смирно, красавчик, а не то я испугаюсь и оторву
твою штучку... - Конца предложения я не услышал, потому что весь мир
взорвался в оргазме, таком сильном и глубоком, каких испытывать мне еще не
доводилось. Я отбросил голову назад и кончал, и кончал, глядя на звезды. Я
кричал, иначе не мог, а с озера мне ответили две гагары.
И в то же время я находился на плоту. Один, без Джо, а с берега
доносилась музыка: Сара, Сынок и "Ред-топ бойз" играли "Блэк маунтин рэг". Я
сел, ошеломленный, опустошенный, затраханный. Я не видел тропы, ведущей к
дому, но я мог определить ее местоположение по японским фонарикам. Мои
плавки мокрой тряпкой лежали рядом со мной. Я поднял их и уже собрался
надеть, потому что не хотел плыть к берегу, держа их в руке. Натянул их до
коленей и застыл, гдядя на свои пальцы. Их покрывала разлагающаяся плоть.
Из-под ногтей торчали пучки вырванных волос. Волос трупа.
- О Боже! - простонал я.
Силы меня оставили. Я плюхнулся на что-то мокрое. Я был в северной
спальне. Плюхнулся я на что-то не только мокрое, но и теплое. Сначала решил,
что это сперма. Но даже в слабом лунном свете увидел, что жидкость эта
темная. Мэтти ушла, а постель намокла от крови. Посередине темного пятна
что-то лежало, как мне показалось, то ли шматок мяса, то ли кусок члена.
Приглядевшись, я понял, что это набивная игрушка, какой-то зверек с черным
мехом, измазанным красной кровью. Я лежал на боку. Мне хотелось скатиться с
кровати и стремглав выбежать из спальни, но я не мог шевельнуться. Все мышцы
свело. С кем я трахался на этой кровати? И что я с ней сделал? Господи, что?
- Я не верю, все это ложь! - услышал я собственные слова. Фраза эта стала
тем заклинанием, что вновь слепило меня в единое целое. Слепило - не совсем
точно сказано, но другого слова я подобрать, пожалуй, не могу. До этого я
как бы растраивался: одновременно пребывал на плоту, в северной спальне, на
тропинке. И каждое мое "я" почувствовало сильнейший удар, словно ветер
отрастил себе здоровый кулак. Упала тьма, в которой слышалось лишь
позвякивание колокольчика Бантера. Затем затихло и оно, а вместе с ним
померкло мое сознание. На какое-то время я отключился.
Я услышал привычное летнее щебетание птиц, перед глазами стояла красная
темнота, причина которой - солнечные лучи, падающие на опущенные веки. Я
медленно приходил в себя. Ощущения не радовали: ноющая шея, повернутая под
неудобным углом голова, подобранные под себя ноги, жара.
Морщась от боли, я приподнял голову. Глаза я еще не открывал, но уже
знал, что нахожусь не в кровати, и не на качающемся на воде плотике, и не на
тропе, ведущей к студии. Лежал я на досках, жестких досках пола.
Солнце ослепило меня. Я закрыл глаза, застонал, словно от тяжелого
похмелья. Потом открыл глаза, прикрыв их руками, дал им время привыкнуть к
яркому свету, медленно убрал руки, огляделся. Я лежал в коридоре второго
этажа, под сломанным кондиционером. На нем до сих пор висела записка миссис
Мизерв. У двери моего кабинета на полу стояла моя зеленая "Ай-би-эм" с
вставленным в каретку листом бумаги. Я посмотрел на ноги: грязные. К ступням
прилипли сосновые иголки, один палец поцарапан. Я поднялся, меня качнуло
(правая нога затекла), оперся рукой о стену. Оглядел себя. Те же трусы, в
которых я ложился спать, и вроде бы никаких пятен. Я оттянул резинку,
заглянул внутрь. Крантик на обычном месте, такой же, как всегда, маленький и
мягкий, свернувшийся, спящий в постельке из волос. Если ночью он и буянил,
то не оставил следов.
- Я ведь уверен, что буянил, - просипел я. Смахнул со лба пот. Жарко.
Тут я вспомнил про пропитанную кровью простыню в северной спальне, про
набивную игрушку, лежащую посреди кровяной лужи. По телу пробежала дрожь.
Даже кошмарным сном это не назовешь, уж очень реальными были ощущения,
совсем как в детстве, когда я, болея свинкой, метался в горячечном забытьи.
Я дотащился до лестницы, начал спускаться, крепко держась за перила,
боясь, что подогнется затекшая нога. Внизу оглядел гостиную, словно видел ее
впервые, и направился в коридор северного крыла.
Несколько мгновений я постоял перед приоткрытой дверью в спальню, не
решаясь распахнуть ее и войти. Меня сковал страх, а в голове вертелся эпизод
из сериала "Альфред Хичкок представляет". О мужчине, который в приступе
белой горячки душит жену. Приходит в себя, целых полчаса ищет ее и наконец
находит в кладовой, с посиневшим лицом и выпученными глазами. В последнее
время я общался лишь с одним ребенком, играющим в набивные игрушки - Кирой
Дивоур, но она сладко спала в своей кроватке, когда я простился с ее матерью
и поехал домой. Можно конечно думать, что я вновь съездил на Уэсп-Хилл-роуд,
возможно, в одних трусах, что я...
Что? Изнасиловал женщину? Привез ребенка сюда?
Во сне?
Целика ли разница - пройти тридцать ярдов по лесу или проехать пять
миль...
Я не собирался стоять и слушать, как у меня в голове препираются голоса.
Если я не сошел с ума, а я полагал, что нет, то они, слушай я их, точно
довели бы меня до дурдома, и очень быстро. Поэтому я протянул руку и толкнул
дверь.
На мгновение я увидел красное, похожее на осьминога пятно на кровати, так
глубоко засел во мне ужас, вызванный ночным кошмаром. Потом я закрыл глаза,
открыл, пригляделся. Смятые простыни, нижняя практически сорвана с матраца.
Я видел атлас обивки. Одна подушка - у дальнего края изголовья. Вторая - у
ближнего изножья. Коврик, связанный Джо, сдвинут в сторону, стакан с водой
на прикроватном столике перевернут. В спальне то ли дрались, то ли
трахались, но никак не убивали. Ни тебе крови, ни набивной игрушки с черным
мехом.
Я опустился на колени и заглянул под кровать. Ничего, даже катышков пыли,
спасибо Бренде Мизерв. Я посмотрел на нижнюю простыню, провел по ней рукой,
потом расправил, зацепил эластичные ленты за края матраца. Великое
изобретение, эти простыни. Если бы Медаль свободы <Высшая награда США для
гражданских лиц, которой награждаются как за существенный вклад в
обеспечение национальной безопасности, так и за достижения в общественной и
культурной жизни. Учреждена в 1945 г. С 1963 г, по решению президента
Кеннеди получила название "Президентская медаль свободы".> присуждали
женщины, а не горстка политиканов, которые никогда в жизни не застилали
кровать и не стирали белье, парень, который придумал такие простыни, точно
получил бы награду. На торжественной церемонии в Розовом саду Белого дома.
Натянув простыню, я вновь оглядел ее. Никакой крови, ни единого пятнышка.
Нет и пятен от спермы. Первой я увидеть и не ожидал (во всяком случае,
убеждал себя в этом), а вот как насчет второй? Сон, который я видел, по идее
не мог не закончиться поллюцией: я одновременно трахал двух женщин, а третья
ублажала меня рукой. Я подумал, что этим утром я чувствовал себя примерно
так же, как и после бурных ночей с Джо. Однако если фейерверк был, то где
сгоревший порох?
- Скорее всего в студии Джо, - поделился я своей догадкой с пустой,
залитой солнечным светом комнатой. - Или на тропе между домом и студией.
Радуйся, что ты не кончил в Мэтти Дивоур, дружище. Только романа с
молоденькой вдовой тебе и не хватало.
Но какая-то часть моего сознания с этим не согласилась. Она как раз
считала, что именно Мэтти Дивоур мне и нужна. Но я не трахался с ней прошлой
ночью, как не трахался с моей умершей женой на плоту, покачивающемся на
воде, и Сара Тидуэлл не гоняла мне шкурку. Теперь, когда я убедился, что не
убивал малышку, мысли мои вернулись к пишущей машинке. Зачем я притащил ее в
дом? С какой стати?
Старичок, что за глупый вопрос? Моя жена могла иметь от меня секреты,
возможно, даже завела любовника: в доме могли обретаться призраки; живущий в
полумиле к югу богатый старик с удовольствием свернул бы мне шею; в подвале,
при желании, я нашел бы несколько набивных игрушек. Но все это отошло на
задний план. Я стоял, залитый падающим через окно солнечным светом, смотрел
на собственную тень, протянувшуюся по полу и захватывающую часть дальней
стены, а в голове у меня крутилось: во сне я сходил в студию моей жены и
принес старую пишущую машинку, и тому есть только одно и единственное
объяснение.
Я прошел в ванную, потому что первым делом хотел смыть с тела пот и грязь
- с ног. Протянул руку, чтобы включить душ, и замер, увидев, что ванна
наполнена водой. То ли я по какой-то причине наполнил ее, когда ходил во
сне.., то ли это сделали без меня. Я хотел вытащить затычку, вновь замер,
вспомнив, как на обочине Шестьдесят восьмого шоссе ощутил во рту вкус
холодной воды. И понял, что жду повторения. Не дождался, вытащил затычку и
включил душ.
Я мог бы снести "селектрик" вниз, даже поставить на террасе, которую
обдувал ветерок с озера, но не стал этого делать. Раз уж во сне я донес ее
до дверей моего кабинета, значит, и работать мне предстояло в моем
кабинете.., если б я смог работать. А если бы смог, то работал бы при любой
температуре, даже если б воздух прогрелся до пятидесяти градусов (а к трем
часам дня он так и прогревался).
В листке, вставленном в каретку, я узнал розовый дубликат счета из
магазина фототоваров "Щелк!". Находился он в Касл-Роке, и каждое лето Джо
покупала там все расходные материалы. Я вставил его в каретку обратной
стороной и шрифтом "курьер" напечатал имена всех дам, с которыми имел дело
прошлой ночью:
Джо Сара Мэтти Джо Сара Мэтти
Мэтти Мэтти Сара Сара
Джо Джоанна Сара Джо МэттиСараДжо
А ниже, уже без прописных букв:
Нормальное количество
Спериатоэиодов количество
Нормальное все розовое.
Я открыл дверь в кабинет, внес машинку, поставил под старым посте ром с
изображением Никсона. Вытащил розовый дубликат счета, смял в комок, бросил в
корзинку для мусора. Взялся за штепсель пишущей машинки, вставил в розетку.
Сердце у меня билось сильно и часто, совсем как в тот день, когда я, в
тринадцать лет, поднялся на десятиметровую вышку для прыжков в воду. В
двенадцать я забирался на нее трижды, но потом спускался тем же путем, по
лесенке. Но тут мне исполнилось тринадцать, и пути назад не было: не
оставалось ничего иного, как прыгнуть.
- Упокойся, - сказал я себе. - Успокойся.
Но не мог я успокоиться, как не мог успокоиться и узкоплечий подросток,
который стоял на вышке над зеленым прямоугольником бассейна, а задранные
кверху лица других мальчишек и девчонок казались такими маленькими...
Я наклонился, выдвинул ящик стола. Дернул так сильно, что он соскочил с
направляющих. Я едва успел убрать ногу с места его приземления, и с моих губ
сорвался громкий, невеселый сметок. В ящике лежала бумага, полпачки, не
меньше. Углы верхних листов чуть загнулись, так случается, если они лежат
слишком долго. Я тут же вспомнил, что привез с собой целую пачку бумаги,
куда как более новой. Не доставая листы из ящика, я поставил его на место.
То ли с третьей, то ли с четвертой попытки, так дрожали мои руки.
Наконец я опустился в кресло, наслаждаясь привычным поскрипыванием: под
моей тяжестью оно всегда так скрипело. Долго смотрел на клавиатуру, потел,
вспоминал доску на вышке, пружинящую у меня под ногами, голоса стоящих
внизу, запах хлорки и мерный рокот вентиляторов. Я стоял и гадал (не в
первый раз), парализует ли, если войти в воду не под тем углом. Наверное,
нет, но ты мог умереть и от страха. Такие случаи описывались в книге Кипли
"Хотите - верьте, хотите - нет", которая в период от восьми до четырнадцати
лет служила мне основным источником научной информации.
Давай! Голос Джо. Обычно в моей интерпретации он звучал спокойно и
сдержанно, но тут чуть не сорвался на крик: Хватит тянуть резину!
Протягивая руку к клавише включения машинки, я вспоминал тот день, когда
отправил шестой "Ворд" в корзину моего "Пауэрбука". "Прощай, дружище", -
подумал я тогда.
- Пожалуйста, пусть сегодня все у меня получится, - взмолился я. -
Пожалуйста.
Я опустил руку, нажал на клавишу. Машинка загудела. Я взял лист бумаги,
увидел пятна, которые оставили на нем мои потные пальцы, но меня это не
волновало. Вставил лист в каретку, выставил по центру, потом напечатал:
Глава первая
И замер в ожидании неминуемой кары.
Телефонный звонок, точнее, звук телефонного звонка, донесшийся до моего
кабинета, показался мне таким же знакомым, как поскрипывание кресла и
гудение "Ай-би-эм селектрик". Сначала он донесся из далекого далека, потом
приблизился, словно свисток накатывающего на тебя курьерского поезда.
На втором этаже телефонный аппарат - старый, еще с диском - у нас был
один, и стоял он на столике в коридоре между моим кабинетом и комнаткой Джо.
Как она говорила, на ничейной земле. В коридоре температура зашкаливала за
тридцать градусов, но в сравнении с кабинетом там царила прохлада. Тело мое
покрывал слой пота, как после интенсивных занятий в спортивном зале.
- Слушаю?
- Майк? Я вас разбудила? Вы спали? - Голос Мэтти звучал совсем не так,
как вчера вечером. Из него напрочь исчезли страх и осторожность. Он звенел
от счастья. Именно таким голоском Мэтти и могла увлечь Лэнса Дивоура.
- Я не сплю. Сел поработать.
- Да перестаньте! Я поняла, что вы с этим завязали.
- Вчера я тоже так думал, но, возможно, поторопился. Как дела? Судя по
вашему голосу, вы как раз добрались до седьмого неба.
- Я только что говорила с Джоном Сторроу. Неужели? А как давно я поднялся
на второй этаж? Я посмотрел на левое запястье, но увидел только светлый круг
от часов. Сами часы остались внизу, в северной спальне, лежали, наверное, в
лужице воды, вытекшей из перевернутого стакана.
- .его возраст, и он может вызвать повесткой другого сына!
- Мэтти, вы говорите слишком быстро, и я от вас отстал. Вернитесь назад и
давайте сначала, только в два раза медленнее.
Она вернулась. На основные новости времени у нее много не ушло
(по-другому обычно и не бывает): Сторроу прилетает завтра. Приземлится в
аэропорту округа и остановится в отеле "Высокая скала" в Касл-Роке. Большую
часть пятницы они проведут вместе, обсуждая подробности дела. "Кстати, он
нашел адвоката и для вас, - добавила она. - Чтобы вы давали показания в его
присутствии. Кажется, он из Льюистона".
Новости хорошие, но еще больше меня обрадовало другое: к Мэтти вернулась
воля к борьбе. До этого утра (время я мог определить только по солнцу и
решил, что полдень еще не наступил) я и не осознавал, в какой тоске
пребывает эта молодая женщина в красном платье и белых кроссовках. И сколь
уверовала она в неизбежность потери ребенка.
- Отлично! Я очень рад, Мэтти.
- И все благодаря вам. Если б вы были рядом, я бы вас расцеловала.
- Он сказал, что победа может остаться за вами, не так ли?
- Да.
- И вы ему поверили.
- Да! - Радости в голосе чуть поубавилось. - Он не пришел в восторг,
узнав, что вчера вы обедали у нас.
- Естественно. Иначе и быть не могло.
- Я объяснила, что ели мы во дворе, а он ответил, что для того, чтобы
пошли сплетни, достаточно провести в трейлере шестьдесят секунд.
- На это я могу сказать, что он невысокого мнения о сексуальных
способностях янки. Но, с другой стороны, он же из Нью-Йорка.
Она смеялась дольше, чем заслуживала моя маленькая шутка. Почему? От
облегчения, что у нее наконец-то появились двое защитников? Или потому что
секс для нее теперь под запретом? Лучше не задаваться этим вопросом.
- Ругать он меня не ругал, но ясно дал понять, чтобы больше такого не
повторялось. А вот когда все закончится, я приглашу вас на настоящий пир.
Будет все, что вы захотите, и как вы захотите.
"Все, что вы захотите, и как вы захотите". И она, клянусь Богом,
абсолютно не понимала, что ее слова можно истолковать в ином аспекте, тут я
мог поспорить на что угодно. На мгновение я закрыл глаза и улыбнулся. Почему
нет? Она так хорошо говорила, особенно, если очистить сказанное от того
подтекста, что уловил похабный ум Майкла Нунэна. Она же говорила только о
том, что исход будет счастливым, как в сказке, при условии, что мы будем
храбро следовать выбранному курсу. Если я смогу сдержать себя и не буду
пытаться соблазнить молодую женщину, годящуюся мне в дочери, с курса мы
точно не сойдем. Если не смогу, возможно, получу то, что заслуживаю. А вот
Кира - нет. Она всего лишь пассажир и направление движения автомобиля, в
котором она едет, не зависит от ее воли. И мне, решил я, надобно вспоминать
об этом перед всяким телодвижением.
- Если судья оставит Дивоура у разбитого корыта, я отвезу вас в Портленд
и в "Ночах Ренуа" угощу девятью блюдами французской кухни. Сторроу тоже.
Может, даже приглашу эту судебную крысу, с которой встречаюсь в пятницу.
Видите, какой я незлопамятный?
- Вы просто чудо, Майк! - Она говорила серьезно. - Я с вами расплачусь,
Майк. Сейчас я на мели, но я не всегда буду на мели. Пусть на это у меня
уйдет вся жизнь, но я с вами расплачусь.
- Мэтти, вот это уже совсем ни к...
- Расплачусь, - решительно оборвала она меня. - Обязательно. А кое-что
сделаю уже сегодня.
- Что же? - полюбопытствовал я. Нравился мне ее голос, веселый, свободный
- прямо-таки заключенный, выпущенный на поруки, - но я уже с нетерпением
поглядывал на дверь моего кабинета. Я знал, что долго работать не смогу,
слишком велик риск превратиться в печеное яблоко, но мне хотелось напечатать
еще пару страниц. Делай что хочешь, сказали мне женщины в моих снах. Делай
что хочешь.
- Я должна купить Кире большого плюшевого медведя, какие продаются в
касл-рокском "Кей-марте". Я скажу ей, что медведя она получает за хорошее
поведение, потому что не могу сказать правду. На самом-то деле она заслужила
этот подарок благодаря прогулке по разделительной полосе.
- Только не покупайте черного! - вырвалось у меня, прежде чем я понял,
что говорю.
- Черного? - в ее голосе слышались недоумение и тревога.
- Мне представляется, что коричневые смотрятся лучше. И в жизни они
такие, - попытался я сгладить свою последнюю фразу.
- Понятно. - По голосу чувствовалось, что она собирается дальше пытать
меня на предмет цвета медвежьего меха. - Знаете, если вчера вечером я чем-то
вас расстроила, пожалуйста, извините. У меня и в мыслях не было...
- Не беспокойтесь. Я не расстроился. Возникли некоторые вопросы, ничего
больше. Я практически забыл об этом загадочном свидании Джо. - Ложь,
конечно, но, как я представлял себе, во благо.
- И это правильно. Не буду отрывать вас.., возвращайтесь к работе. Вам же
не терпится, так?
Я удивился:
- С чего вы так решили?
- Не знаю. Просто... - она замолчала. И внезапно в моей голове прозвучали
слова, которые она собиралась произнести, но не произнесла: Этой ночью ты
мне снился. Мне снилось, что мы вместе. Мы собирались заняться любовью и
один из нас сказал: "Делай что хочешь". А может, мы оба это сказали.
Вероятно, шестое чувство все-таки есть. А может, и седьмое, и восьмое.
Просто задействовать их могут далеко не все. А избранные могут, но не
всегда.
- Мэтти? Вы на проводе?
- Конечно. Хотите, чтобы я и дальше держала вас в курсе событий? Или
будете узнавать все, что вас интересует, от Джона Сторроу?
- Если вы не будете держать меня в курсе, я на вас рассержусь. Капитально
рассержусь. Она рассмеялась:
- Тогда буду. При условии, что в это время вы не будете работать. До
свидания, Майк. И большое вам спасибо.
Я с ней попрощался, положил трубку, какое-то время стоял, глядя на старый
телефонный аппарат из черного бакелита. Она будет держать меня в курсе, но
только когда я не буду работать. Откуда ей знать, в какое время звонить? Она
с этим разберется. Я в этом не сомневался. Как не сомневался в том, что она
солгала, сказав, что Джо и мужчина в коричневом пиджаке спортивного покроя с
кожаными заплатами на локтях пошли к автостоянке. И я знал, что одета сейчас
Мэтти в белые шорты и топик. По средам она обходилась без платья или юбки,
потому что в этот день библиотека не работала.
Ты же ничего этого не знаешь, ты все выдумываешь.
Но я не выдумывал. Если б выдумывал, одел вы ее во что-нибудь более
соблазнительное, как Веселую Вдову из "Секрета Виктории".
Эта мысль потянула за собой другую. Делай что хочешь, сказали они. Обе.
Делай что хочешь. Я знал, откуда эта зараза. Отдыхая на Киларго, я прочитал
в "Атлантик мансли" статью о порнографии, написанную какой-то феминисткой.
Кем именно, не помню, но точно не Найоми Вулф и не Камиллой Пагли. Женщина
употребила эту фразу. Может, Салли Тисдейл? Или мое подсознание искало имя и
фамилию, созвучные с Сарой Тидуэлл? Как бы то ни было, она заявляла, что
"делай что хочешь" у женщин вызывает эротические ассоциации, тогда как у
мужчин - порнографические. Женщины представляют себе, что они произносят эту
фразу в соответствующей ситуации, мужчины представляют себе, что фраза эта
обращена к ним. И когда, продолжала автор, секс не доставлял удовольствия,
то ли из-за чрезмерной доли насилия, то ли из-за стыда, то ли по какой-то
иной причине, мужчина всегда обвинял в этом женщину. "Ты этого хотела! -
безапелляционно заявлял он. - Перестань лгать и признавайся. Ты именно этого
и хотела!"
Журналистка утверждала, что каждый мужчина мечтает услышать от своей
партнерши:
"Делай что хочешь". Кусай меня, трахай в зад, лижи мои пальцы на ногах,
пей вино из моего пупка, причесывай меня, подставляй свою задницу, чтобы я
ее отшлепала. Делай что хочешь. Дверь закрылась, мы в спальне, но на самом
деле в спальне только ты, а я лишь покорная исполнительница твоих фантазий.
У меня нет собственных желаний, собственных потребностей, для меня не
существует никаких табу. Делай что хочешь с этой тенью, с этой фантазией, с
этим призраком.
Прежде я думал, что журналистка как минимум на пятьдесят процентов несет
пургу: предположение, что мужчина может получить настоящее сексуальное
удовлетворение лишь превратив женщину в подопытного кролика, в большей
степени раскрывает характер наблюдателя, а не участников. Дамочка в полной
мере владела соответствующим сленгом и не была чужда остроумию, но из-под
всего этого вылезали уши высказывания Сомерсета Моэма, вложенные им в уста
Сейди Томпсон, персонажа рассказа "Дождь", написанного восемьдесят лет тому
назад: мужчины - животные, эгоистичные животные, все до одного. Но ведь мы,
как правило, не животные, пока нас не загоняют за предельную черту. А уж
если загоняют, то речь редко идет не о сексе; обычно это вопрос власти. Я
слышал аргумент феминисток, будто для мужчин секс и власть - все одно, но
подобное утверждение очень уж далеко от правды.
Я направился к кабинету, открыл дверь, и тут за моей спиной вновь
зазвонил телефон. Тут же ко мне вернулись, казалось бы, забытые эмоции:
злость на телефон, желание вырвать шнур и запустить телефонным аппаратом в
стену. Почему они звонят именно тогда, когда я пишу? Почему они не могут..,
ну.., не могут позволить мне делать то, что хочется?
Я усмехнулся и вернулся к столику, заметив на трубке влажный след своей
ладони.
- Слушаю.
- Я же просил в ее обществе оставаться на виду.
- И вас с добрым утром, адвокат Сторроу.
- Вы, должно быть, в друг
...Закладка в соц.сетях
