Жанр: Триллер
Мертвая зона
...Не забывай меня, Терри, - умолял мальчишеский голос. - И... не прикасайся,
пожалуйста... ради бога, Терри, не прикасайся...
- Х в а т и т! Х в а т и т, с у к и н с ы н!
Джонни вновь заговорил своим голосом:
- Она не могла без наркотиков. Потом перешла на чистый спирт, а в
двадцать семь лет умерла от разрыва сердца. Но она носила ваш подарок
десять лет, Родж. Она помнила о вас. Никогда не забывала. Никогда не забывала...
Никогда... никогда... никогда...
Медаль выскользнула из пальцев Джонни и упала на пол с тонким, мелодичным
звоном. Джонни спокойно, холодно и отрешенно смотрел в пустоту.
Дюссо, сдавленно рыдая, ползал у его ног в поисках медали, а вокруг царило
полное оцепенение.
Сверкнула фотовспышка, лицо Джонни просветлело и стало прежним его
лицом. На нем появилось выражение ужаса, а затем жалости. Он неуклюже
присел рядом с Дюссо.
- Извините, - сказал он. - Извините, я не хотел...
- Дешевка, ловчила! - завопил Дюссо. - Это ложь! Ложь! Все ложь! - Он
неловко ударил Джонни ладонью по шее, и тот свалился, сильно стукнувшись
головой об пол. Из глаз посыпались искры. Поднялся шум.
Джонни как в тумане увидел Дюссо - тот яростно пробивался к выходу.
Вокруг Джонни толпились люди, их ноги казались ему внезапно выросшим лесом.
Рядом очутился Вейзак и помог ему сесть.
- Джон, как вы? Сильно он вас?
- Не так сильно, как я его. Все нормально. - Джонни попытался подняться.
Чьи-то руки помогли ему. Его покачивало и подташнивало; еще немного
- и вывернет наизнанку. Произошла ошибка, ужасная ошибка.
Полная женщина, спрашивавшая насчет демократов, пронзительно вскрикнула.
Дюссо грохнулся на колени, хватаясь за рукав ее цветастой блузы, а
затем устало вытянулся на кафеле около двери, к которой так рвался. Медаль
с изображением святого Христофора была по-прежнему у него в руке.
- Потерял сознание, - сказал кто-то. - Глубокий обморок.
- Я виноват, - сказал Джонни Сэму Вейзаку. Ему сдавили, сжали горло
слезы раскаяния. - Это я во всем виноват.
- Нет, - сказал Сэм. - Нет, Джон.
Джонни высвободился из рук Вейзака и направился к лежавшему Дюссо,
который начал приходить в себя и моргал, тупо глядя в потолок. К нему
подошли двое врачей.
- Что с ним? - спросил Джонни. Он повернулся к репортерше в брючном
костюме, но та в страхе метнулась от него.
Джонни повернулся в другую сторону, к телерепортеру, который спрашивал,
были ли у него прозрения до аварии. Джонни вдруг почувствовал, что
непременно должен кому-нибудь все объяснить.
- Я совсем не хотел причинить ему боль, - сказал он. - Честное слово,
не хотел. Я не знал...
Телерепортер попятился к лестнице.
- Конечно, - сказал он. - Конечно, не знали. Он сам напросился, все
это видели. Только... не трогайте меня, ладно?
У Джонни дрожали губы, он тупо уставился на репортера. Он был все еще
в шоке, но начинал уже кое-что Понимать. Да. Начинал понимать. Телерепортер
попробовал изобразить улыбку, но у него лишь отвисла челюсть, как
у мертвеца.
- Только не трогайте меня, Джонни. Пожалуйста.
- Все совсем не так, - сказал Джонни или попытался сказать. Он уже
потом не решился бы утверждать, что вообще издал какой-либо звук.
- Не трогайте меня, Джонни, ладно?
Репортер отступил к своему оператору, который упаковывал аппаратуру.
Джонни смотрел на репортера, застыв на месте. Его начало трясти.
- Вам же будет лучше, Джон, - сказал Вейзак. За ним стояла медсестра
- белый призрак, подручная волшебника, колдуя над тележкой с лекарствами,
этим раем наркомана, миром сладких грез.
- Нет, - сказал Джонни. Его еще трясло, а вдобавок прошибло холодным
потом. - Никаких уколов. Я по горло сыт уколами.
- Тогда таблетку.
- И никаких таблеток.
- Поможет вам заснуть.
- А о н сможет заснуть? Этот Дюссо?
- Он сам напросился, - пробормотала сестра и вздрогнула, поймав
взгляд Вейзака. Но тот лишь ухмыльнулся.
- А она ведь права, - сказал он. - Сам напросился. Решил, что вы,
Джон, торгуете пустыми бутылками. Вам надо хорошо выспаться, и все станет
на свои места.
- Я сам засну.
- Джонни, пожалуйста.
Было четверть двенадцатого. Телевизор в другом конце палаты только
что выключили. Джонни и Сэм вместе просмотрели снятый на пленку репортаж,
следовавший сразу за рассказом о том, как Форд наложил вето на ряд
законопроектов. Моя история будет поинтереснее, подумал Джонни с горькой
радостью. Лысый республиканец, вещающий банальности о национальном бюджете,
не шел ни в какое сравнение с тем, что снял здесь несколько часов
назад оператор УАБИ. В конце репортажа Дюссо бежал через вестибюль с зажатой
в руке медалью и падал в обморок, хватаясь за репортершу, словно
утопающий за соломинку.
Когда ведущий начал рассказывать про полицейскую собаку, нашедшую четыреста
фунтов марихуаны, Вейзак ненадолго вышел и, вернувшись, сообщил,
что еще до окончания репортажа больничные телефоны разрывались от звонков
людей, желавших поговорить с Джоном Смитом. Несколькими минутами
позже появилась сестра с лекарствами, и Джонни убедился, что Сэм спускался
к медсестрам не только затем, чтобы разузнать о реакции телезрителей.
В это мгновение зазвонил телефон. Вейзак едва слышно выругался.
- Я же им сказал, чтобы не соединяли. Не отвечайте, Джон. Я...
Но Джонни уже взял трубку. Послушал немного, затем кивнул.
- Да, совершенно верно. - Он прикрыл рукой микрофон. - Это отец, -
сказал Джон и открыл микрофон. - Привет, папа. Ты, конечно... - Он вслушался.
Легкая улыбка слетела с губ и сменилась выражением ужаса. Джонни
беззвучно зашевелил губами.
- Джон, что случилось? - резко спросил Вейзак.
- Хорошо, папа, - сказал Джон почти шепотом. - Да. Камберлендская терапевтическая.
Я знаю, где это. Возле Иерусалимского пустыря. Хорошо.
Да. Папа...
Голос его сорвался. В глазах слез не было, но они блестели.
- Я знаю, папа. Я тоже люблю тебя. Да, ужасно. Послушал.
- Да. Да, это было, - сказал Джонни. - До скорого, папа. Да. До свидания.
Он повесил трубку, закрыл глаза ладонями.
- Джонни? - Сэм нагнулся и осторожно отвел одну его руку. - Что-нибудь
с вашей матерью?
- Да. Мать.
- Инфаркт?
- Инсульт, - сказал Джонни, и Сэм Вейзак сочувственно присвистнул. -
Они смотрели новости... никто из них не ожидал... и вдруг увидели меня...
тут ее хватил удар. Боже. Она в больнице. Теперь, если что случится
с отцом, он будет третьей жертвой, - Джонни истерически засмеялся,
переводя диковатый взгляд с Сэма на сестру и обратно. - Вот это удар!
Всем бы такой. - Снова смешок, похожий на вскрик.
- Как она?
- Он не знает. - Джонни спустил босые ноги на пол. Он был в больничном
халате.
- Вы соображаете, что делаете? - спросил отрывисто Сэм.
- А что такое?
Джонни встал, и сначала казалось, что сейчас Сэм толкнет его назад в
кровать. Но он только наблюдал, как Джонни ковыляет к гардеробу.
- Не смешите меня. Вам еще нельзя, Джон. Не стесняясь сестры - один
бог знает, сколько раз они видели его голый зад, - Джонни сбросил халат.
Под коленками начинались толстые, крученые швы, исчезающие в слабо обозначенных
икрах. Он порылся в шкафу и вытащил белую рубашку и джинсы - те
самые, что были на нем во время прессконференции.
- Джон, я категорически запрещаю. Как ваш врач и друг. Говорю вам,
это безумие.
- Запрещайте сколько угодно, но я еду, - сказал Джонни. Он начал одеваться.
На лице появилось то выражение отрешенной озабоченности, которое
Сэм связывал с его трансами. Сестра ахнула.
- Сестра, вы можете вернуться к себе, - сказал Сэм. Она попятилась к
двери, постояла там какое-то мгновение и скрылась. Неохотно.
- Джонни. - Сэм поднялся, подошел к нему, положил руку на плечо. - Вы
тут ни при чем. Джонни стряхнул его руку.
- Еще как при чем, - сказал он. - Она смотрела на меня, когда это
случилось. - Он начал застегивать рубашку.
- Вы просили ее принимать лекарства, а она прекратила. Джонни посмотрел
было на Вейзака, но затем продолжал застегивать рубашку.
- Если бы не сегодня, это произошло бы завтра, через неделю, через
месяц...
- А то и через годы. Или через десять лет.
- Нет. Ни через десять лет, ни даже через год. И вы это знаете. Почему
вы так спешите взвалить вину на себя? Из-за того фанфарона-репортера?
А может быть, это извращенное чувство жалости к самому себе? Стремление
увериться в том, что на вас лежит проклятие? Лицо Джонни передернулось.
- Она смотрела н а м е н я, когда это случилось. Разве вы не
понимаете? Вы что, такой безмозглый?
- Она собиралась в трудный путь, до Калифорнии и обратно, вы сами мне
говорили. На какой-то симпозиум. Что-то очень волнующее, судя по вашему
рассказу. Так? Так. Почти наверняка это случилось бы там. Ведь инсульт
не сваливается с ясного неба, Джонни.
Джонни застегнул джинсы и устало присел на кровать. Он был все еще
босой.
- Да, - сказал он. - Да, может, вы и правы.
- Дошло! До него дошло! Слава богу!
- И все же я должен поехать, Сэм. Вейзак вскинул руки.
- И что дальше? Она на попечении врачей и создателя. Такова ситуация.
Вы должны понимать это лучше, чем кто-либо другой.
- Я нужен отцу, - мягко сказал Джонни. - Это я тоже понимаю.
- Как вы доберетесь? Ведь почти полночь.
- Автобусом. Или схвачу такси до "Подсвечника Питера". Автобусы ведь
еще останавливаются там?
- Все это ни к чему, - сказал Сэм.
Джонни шарил под стулом в поисках ботинок и никак не мог их найти.
Сэм вытащил ботинки из-под кровати и протянул ему.
- Я отвезу вас. Джонни взглянул на него.
- Отвезете?
- Да, только если вы примете легкое успокоительное.
- А ваша жена... - Он смутился, сообразив, что о личной жизни Вейзака
ему достоверно известно только одно: его мать живет в Калифорнии.
- Я разведен, - сказал Вейзак. - Врач редко бывает дома по ночам...
если он не педиатр или не дерматолог. Моей жене супружеская постель казалось
скорее полупустой, чем полуполной. Поэтому она заполняла ее кем
придется.
- Извините, - смутился Джонни.
- Вы тратите чересчур много времени на извинения, Джон, - Лицо у Сэма
было мягким, а глаза жесткими. - Надевайте ботинки.
ИЗ БОЛЬНИЦЫ В БОЛЬНИЦУ, в полудреме думал Джонни, как бы паря в воздухе
под действием маленькой голубой таблетки - он принял ее перед тем,
как они с Сэмом вышли из "Медикэл сентр" и уселись в "эльдорадо" выпуска
1975 года. ИЗ БОЛЬНИЦЫ В БОЛЬНИЦУ, ОТ ЧЕЛОВЕКА К ЧЕЛОВЕКУ, ИЗ ОДНОГО
МЕСТА В ДРУГОЕ.
Странное дело, в глубине души он наслаждался этой поездкой - впервые
за пять лет он покинул больницу. Ночь была ясная, по небу световой
спиралью распластался Млечный Путь; они мчались к югу через Пальмайру,
Ньюпор, Питсфилд, Бентон, Клинтон, а за ними над темными деревьями плыл
месяц. С легким шуршанием машина летела среди всеобщего безмолвия. Из
четырех динамиков магнитофона звучала тихая музыка - Гайдн.
В ОДНУ БОЛЬНИЦУ ПОПАЛ В КАРЕТЕ "СКОРОЙ ПОМОЩИ" ИЗ КЛАВЕ МИЛС, В ДРУГУЮ
ЕДУ НА "КАДИЛЛАКЕ", думал он. Но его это не тревожило. Хорошо было
просто ехать, плыть по течению и на время забыть о матери, о своих новых
способностях, о любителях лезть в чужую душу. (ОН САМ НАПРОСИЛСЯ...
ТОЛЬКО НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ, ЛАДНО?) Вейзак молчал. Иногда он что-то мурлыкал
себе под нос.
Джонни смотрел на звезды. Смотрел на шоссе, почти пустынное в этот
поздний час. Оно безостановочно раскручивалось перед ними. Они миновали
дорожный пост, где Вейзак получил билетик-квитанцию. И снова вперед -
Гарднер, Сабаттис, Льюистон.
ПОЧТИ ПЯТЬ ЛЕТ, ДОЛЬШЕ, ЧЕМ ИНЫЕ, ОСУЖДЕННЫЕ ЗА УБИЙСТВО ПРОВОДЯТ В
ТЮРЬМЕ.
Он заснул.
Ему приснился сон.
- Джонни, - говорила во сне мать. - Джонни, помоги, исцели меня. -
Мать была в нищенских отрепьях. Она ползла к нему по булыжной мостовой.
Лицо у нее было бледное. Колени окровавлены. В редких волосах шевелились
белые вши. Она протягивала к нему дрожащие руки. - Ты наделен божественной
силой, - говорила она. - Это большая ответственность, Джонни. Большое
доверие. Ты должен быть достоин его. Он взял ее руки, накрыл их своими
и сказал:
- Злые духи, оставьте эту женщину.
Она встала с колен.
- Исцелилась! - закричала она голосом, исполненным какогото странного,
зловещего торжества. - ИСЦЕЛИЛАСЬ! МОЙ СЫН ИСЦЕЛИЛ МЕНЯ! ДА СЛАВЯТСЯ
ЕГО ЗЕМНЫЕ ДЕЯНИЯ!
Он попытался протестовать, сказать ей, что совсем не хочет вершить
славные деяния, или вещать на нескольких языках, или предсказывать будущее,
или находить утерянные вещи. Он пытался сказать ей все это, но язык
не слушался. Затем мать оказалась позади него, она уходила по булыжной
мостовой, подобострастно сгорбившись, но в то же время в ее облике было
что-то вызывающее; голос матери звучал подобно колоколу:
- СПАСЕНА! СПАСИТЕЛЬ! СПАСЕНА! СПАСИТЕЛЬ!
И тут, к своему ужасу, он увидел, что позади нее тысячи, может быть,
даже миллионы других людей, изувеченных, искалеченных, запуганных. Там
была и толстая репортерша, желавшая знать, кого демократы выдвинут в
президенты в 1976 году; и до смерти перепуганный фермер в фартуке, с
фотографией улыбающегося сына - молодого человека в форме
военно-воздушных сил, пропавшего без вести во время налета на Ханой в
1972 году; и похожая на Сару заплаканная молодая женщина, она
протягивала ему младенца с огромной головой, на которой голубые вены
сплетались в таинственные письмена, предвещавшие скорую смерть; и
старик со скрюченными артритом пальцами, и многие другие. Они
вытянулись на мили, они терпеливо ждут, они доконают его своими
пугающими немыми мольбами.
- СПАСЕНА! - доносился настойчивый голос матери. - СПАСИТЕЛЬ! СПАСЕНА!
СПАСЕНА!
Он пытался объяснить им, что не способен ни исцелять, ни спасать, но
едва он открыл рот, как близстоящие вцепились в него и начали трясти.
Джонни действительно трясли. Это была рука Вейзака. Машину заполнял
яркий оранжевый свет - жуткий свет, превращавший доброе лицо Сэма в лицо
страшилища. Я еще сплю, подумал было Джонни, но тут же увидел, что это
свет от фонаря на автомобильной стоянке. Фонари тоже поменяли, пока он
находился в коме. Теперь вместо холодного белого света струился неестественный
оранжевый, ложившийся на кожу, как краска.
- Где мы? - спросил он хрипло.
- У больницы, - сказал Сэм, - Камберлендской терапевтической.
- А-а. Хорошо.
Он выпрямился, стряхивая остатки сна.
- Вы готовы?
- Да, - сказал Джонни.
Они пересекли стоянку под мягкое стрекотание сверчков; темноте носились
светлячки. Мысли его были заняты матерью, но все же он не мог не
чувствовать прелести мягкого, благоухающего запаха ночи и легкого дуновения
ветерка на щеке. Он наслаждался здоровым воздухом и чувствовал себя
вполне окрепшим. Но Джонни вспомнил, зачем приехал сюда, и это радостное
ощущение показалось ему почти кощунственным - но только почти. И
отделаться от него не удавалось.
Навстречу им по коридору шел Герберт; он был в старых брюках, ботинках
на босу ногу и пижамной куртке. Джонни понял, насколько неожиданно
все произошло. Вид отца говорил больше, чем Джонни хотел бы знать.
- Сынок, - вымолвил Герберт. Он весь как-то усох.
Хотел сказать что-то еще, но не смог. Джонни обнял его, и Герберт
разрыдался, уткнувшись в рубашку Джонни.
- Пап, - сказал он. - Все хорошо, пап, все хорошо. Отец рыдал, положив
руки на плечи Джонни. Вейзак отвернулся и стал рассматривать картинки
на стене - невзрачные акварели местных художников. Герберт провел рукой
по глазам и сказал:
- Посмотри, так в пижаме и приехал. У меня же было время переодеться,
пока ждал "скорую". Просто в голову, наверно, не пришло. Старческий маразм.
- Ничего подобного.
- Ладно. - Герберт встряхнулся. - Тебя привез твой друг, врач? Очень
любезно с вашей стороны, доктор Вейзак.
- Чепуха, не стоит благодарности, - пожал плечами Сэм. Джонни с отцом
прошли в небольшую приемную и сели.
- Пап, она...
- Угасает, - сказал Герберт. Он вроде бы успокоился. - В сознании, но
угасает. Она спрашивала о тебе, Джонни. Наверное, только из-за тебя и
держится.
- Это я виноват, - сказал Джонни. - Все это моя... Он вздрогнул от
боли и с удивлением уставился на отца - тот схватил его за ухо и больно
вывернул. А ведь только что плакал у него на плече. Этот старый прием
применялся им как наказание за самые тяжкие проступки. Последний раз,
если Джонни не изменяла память, его драли за уши лет в тринадцать, когда
он напроказил со старым "рэмблером". Он неосторожно нажал на педаль
сцепления, машина бесшумно покатилась под горку и врезалась в садовый
сарай.
- Чтоб никогда этого не говорил, - сказал Герберт.
- Пап, ты что!
Герберт отпустил его и усмехнулся.
- Забыл небось, как тебя таскали за уши? Или думал, что я забыл? Нет,
Джонни, не надейся.
Джонни все так же ошарашено смотрел на отца.
- Н и к о г д а не смей винить себя.
- Но она же смотрела эти чертовы...
- Новости, да. Так разволновалась, дрожит... вдруг вижу - она по полу
и хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. - Герберт придвинулся
к сыну. - Доктору не до объяснений, но он спрашивал меня о каких-то
"героических усилиях". Я ему ничего не стал говорить. Она по-своему
согрешила, Джонни. Считала, что ей ведомы помыслы создателя. Поэтому
никогда не вини себя за ее ошибку. - Слезы вновь навернулись на его глаза.
Голос стал тверже: - Видит бог, я любил ее всю жизнь, но в последнее
время все здорово осложнилось. Так что, наверное, это и к лучшему.
- А к ней можно?
- Да, она в конце коридора, тридцать пятая палата. Врачи знают, что
ты можешь прийти, и она тоже. И вот еще что, Джонни. Что бы она ни говорила,
соглашайся, не дай ей... умереть с мыслью, что все было напрасно.
- Конечно. - Он помолчал. - Ты со мной?
- Не сейчас. Попозже.
Джонни кивнул и пошел по коридору. Свет на ночь был притушен. Сейчас
то короткое мгновение в мягкой теплой ночи казалось ему невообразимо далеким,
зато кошмарный сон в машине, наоборот, приблизился.
Палата 35. Вера Элен Смит - сообщала маленькая карточка на двери.
Знал ли он, что ее второе имя - Элен? Должен был бы, но знал ли? Он уже
не мог вспомнить. Зато в памяти всплывало другое: как однажды в солнечный
день на пляже Оулд Орчард она, улыбающаяся и веселая, принесла ему
брикет мороженого, завернутый в носовой платок. Вспомнилось также, как
они с матерью и отцом играли в карты на спички - позже, обуреваемая религиозными
чувствами, она запретила карты в доме, даже криббидж. Джонни
вспомнил и день, когда его ужалила пчела, и он, истошно вопя, прибежал к
ней, а она поцеловала распухшее место, вытащила жало пинцетом и наложила
на ранку тряпочку, смоченную в питьевой соде.
Он толкнул дверь и вошел. Мать бесформенной грудой лежала на кровати,
и Джонни подумал: ВОТ ТАК И Я ЛЕЖАЛ. Сестра считала пульс; услышав скрип
двери, она повернулась, и тусклый коридорный свет скользнул по стеклам
ее очков.
- Вы - сын миссис Смит?
- Да.
- Джонни? - Голос был сухой и бесстрастный, в нем шелестела смерть,
как шелестят камешки в пустой тыкве. От этого голоса - господи, спаси и
помилуй! - у Джонни побежали мурашки по телу. Он подошел ближе. Левая
половина лица матери превратилась в страшную маску. Рука на одеяле была
похожа на клешню. ИНСУЛЬТ, подумал он. ТО, ЧТО СТАРИКИ НАЗЫВАЮТ УДАРОМ.
ДА. ИМЕННО ТАКОЕ У НЕЕ ЛИЦО. БУДТО ЕЕ ХВАТИЛ ТЯЖЕЛЫЙ УДАР.
- Это ты, Джон?
- Я, мам.
- Джонни? В самом деле ты?
- Да, мам. Я до сих пор виню себя за его ошибку. - Слезы вновь навернулись
на его глаза. Голявую клешню.
- Мне нужен мой Джонни, - жалобно произнесла она. Сестра кинула на
него сочувственный взгляд, а ему захотелось врезать ей кулаком по очкам.
- Вы не оставите нас одних? - попросил он.
- Я, знаете, не должна, пока...
- Послушайте, это моя мать, и я хочу побыть с ней наедине, - сказал
Джонни. - Понимаете?
- Я...
- Принеси мне соку, папочка, - охрипшим голосом выкрикнула мать. - Я,
кажется, выпью целый литр!
- Уйдете вы наконец или нет? - не выдержал Джонни. Его охватила глухая
тоска, которая мешала ему сосредоточиться. Его словно увлекал в темноту
какой-то водоворот. Сестра вышла.
- Мам, - сказал он, садясь возле кровати. Его не оставляло странное
ощущение двойственности, обратного хода времени. Сколько раз мать вот
так сидела возле него, наверное, тоже держала его исхудалую руку и разговаривала
с ним? Джонни подумал о том, казалось бы, остановившемся времени,
когда лежал в палате, которая словно надвинулась на него, и над
ним склонилось лицо матери - он видел его сквозь тонкую пленку плаценты,
с ее губ медленно слетали бессмысленные слова.
- Мам, - снова сказал он и поцеловал ее скрюченную руку.
- Дайте мне гвозди, я это сделаю, - сказала она. Ее левый глаз неподвижно
застыл, правый дико вращался, точно у пришпоренной лошади. - Мне
нужен Джонни.
- Я здесь, мам.
- ДЖОН-НИ! ДЖОН-НИ! ДЖОН-НИ!
- Мам, - сказал он, боясь, что сестра вернется.
- Ты... - Она осеклась и слегка повернула к нему голову." - Наклонись...
вот так, чтобы я тебя видела, - прошептала она. Он наклонился,
как она просила.
- Ты пришел, - сказала она. - Спасибо. Спасибо тебе. - Из здорового
глаза потекли слезы. Другой, тот, что находился на пораженной ударом
стороне лица, безучастно смотрел вверх.
- Конечно, пришел.
- Я видела тебя, - прошептала она. - Что за силу дал тебе господь,
Джонни! Разве я тебе не говорила? Разве я не говорила, что так будет?
- Да, говорила.
- Он уготовил тебе миссию, - сказала она. - Не беги от нее, Джонни.
Не прячься в пещере, как Илия, и не заставляй его посылать большую рыбу,
чтобы она проглотила тебя. Не делай этого, Джон.
- Нет. Не буду. - Он держал ее птичью руку. В голове стучало.
- Ты не гончар, а гончарная глина, Джон. Запомни.
- Хорошо.
- Запомни это! - сказала она резко, и он подумал: ОПЯТЬ ОНА НАЧИНАЕТ
МОЛОТЬ ВЗДОР. Впрочем, вздора тут было не больше, чем в том, что она говорила,
когда он вышел из комы.
- Слушай внимательно тихий голос, когда он раздастся, - сказала она.
- Да, мам, обязательно.
Она слегка повернула голову на подушке и... неужели улыбнулась?
- Ты, верно, думаешь, я сумасшедшая. - Она еще немного повернула голову
и смотрела теперь прямо ему в глаза. - Но это неважно. Ты узнаешь
голос, когда он раздастся. Он скажет тебе, что надо делать. Он сказал
Иеремии, и Даниилу, и Амосу, и Аврааму. Дойдет очередь и до тебя. Он тебе
скажет. И когда он скажет, Джонни... и с п о л н и с в о й д о л г.
- Хорошо, мам.
- Какая сила, - пробормотала она. Голос ее становился все глуше и
невнятнее. - Какую силу дал тебе господь... Я знала... Я всегда знала...
- Ее голос затих. Здоровый глаз закрылся. Другой невидяще смотрел перед
собой.
Джонни посидел с ней еще минут пять, затем поднялся. Он взялся за
дверную ручку и уже приоткрыл дверь, но, услышав ее сухой, дребезжащий
голос, в котором звучал приказ, застыл на месте.
- В ы п о л н и с в о й д о л г, Д ж о н.
- Да, мам.
Больше ему не пришлось с нею разговаривать. Она умерла утром двадцатого
августа в пять минут девятого. В это же время в городе, расположенном
севернее ее больницы, Уолт и Сара Хэзлиты спорили из-за Джонни и
чуть не поругались, а где-то южнее Грег Стилсон доказывал одному парню,
что тот - первостатейное дерьмо.
- Ты не понимаешь, - тоном, полным безграничного терпения, сказал
Грег Стилсон парню, сидевшему в задней комнате полицейского участка в
Риджуэле. Парень был без рубашки; он откинулся на складном стуле и потягивал
из бутылки пепси-колу. Он снисходительно улыбался Грегу Стилсону,
не понимая, что Грег больше двух раз ничего не повторяет; парню было ясно,
что один из присутствующих - первостатейное дерьмо, о том, кто именно,
он пока что имел весьма превратное представление, которое сейчас
надлежало уточнить. Если потребуется, то и силой.
Стояло теплое солнечное августовское утро. На деревьях пели птицы. И
Грег чувствовал, что его судьба решится скорее, чем он предполагал. И
значит, нужно быть поосторожнее с этим дерьмом. Это тебе не какой-нибудь
патлатый кривоногий мотоциклист, от которого разит потом. Он учится в
колледже, волосы у него умеренно длинные, вымыты до блеска, и к тому же
он племянник Джорджа Харви. Джордж не то чтобы очень пекся о нем (в сорок
пятом он с боями прошел Германию, и для этих длинноволосых хмырей у
него в запасе было три слова, уж конечно, не "с днем рождения"), но...
как-никак родная кровь. А в городском совете с Джорджем все считались.
ВОЗЬМИ-КА ПАРНЯ В ОБОРОТ, сказал Джордж Грегу, узнав, что начальник полиции
Уиггинс арестовал его племянника. Но глаза говорили: ТОЛЬКО ПОЛЕГЧЕ.
КАК-НИКАК РОДНАЯ КРОВЬ.
Парень смотрел на Грега с ленивым презрением.
- Я все понимаю, - сказал он. - У меня отобрали футболку, и я хочу
получить ее назад. А вот вам не мешает кое-что понять. Если не отдадите,
я напущу на вас Американский союз защиты гражданских свобод.
Грег поднялся, подошел к серо-стальному сейфу для бумаг напротив автомата
с содовой водой, вытащил связку ключей, выбрал нужный и открыл
сейф. Поверх кипы бланков для регистрации дорожно-транспортных происшествий
лежала красная футболка. Он расправил ее так, чтобы видна была
надпись: "ПЕРЕСПИМ, КРОШКА?"
- Ты ходил в ней по улице, - сказал Грег тем же мягким голосом.
Парень качнулся на задних ножках стула и глотнул еще пепси. Легкая
снисходительная улыбка, почти ухмылка, не сходила с его губ.
- Точно, - сказал он. - И хочу получить ее назад. Это моя собственность.
У Грега разболелась голова. Этот стервец не понимает, как все просто
делается. Комната звукоизолирована, и из нее не вырываются крики. Нет,
он не сознает. Он не понимает.
ТОЛЬКО ДЕРЖИ СЕБЯ В РУКАХ. НЕ ПЕРЕБОРЩИ. НЕ ПЕРЕГНИ ПАЛКУ.
Легко рассуждать. Обычно и делать легко. Но его вспыльчивость...
иногда он терял над собой контроль.
Грег полез в карман и д
...Закладка в соц.сетях
