Жанр: Триллер
Мертвая зона
...Я не живу там с восемнадцати лет.
- А сколько вам сейчас?
- Посмотрите в моих правах, - сказал Джонни. - Я хочу знать, почему у
меня нет открыток. И вообще, сколько я пробыл в больнице? И какая это
больница?
- Это "Ист-Мэн медикэл сентр". Что касается ваших вопросов, то дайте
мне только...
Браун сидел возле постели на стуле, который он взял в углу - в том
самом углу, где Джонни видел однажды уходящий вдаль проход. Врач делал
пометки в тетради ручкой, какой Джонни никогда не видел. Толстый пластмассовый
корпус голубого цвета и волокнистый наконечник. И была похожа
на нечто среднее между автоматической и шариковой ручкой.
При взгляде на нее к Джонни вернулось смутное ощущение ужаса, и он
бессознательно схватил вдруг рукой левую ладонь доктора Брауна. Рука
Джонни повиновалась с трудом, будто к ней были привязаны шестидесятифунтовые
гири - ниже и выше локтя. Слабыми пальцами он обхватил ладонь доктора
и потянул к себе. Странная ручка прочертила толстую голубую линию
через весь лист.
Браун взглянул на него с любопытством. Затем лицо его побледнело. Из
глаз исчез жгучий интерес, теперь их затуманил страх. Он отдернул руку -
у Джонни не было сил удержать ее, - и по его лицу пробежала тень отвращения,
как если бы он прикоснулся к прокаженному.
Затем это чувство прошло, остались лишь удивление и замешательство.
- Зачем вы так сделали, мистер Смит?..
Голос его дрогнул. Застывшее лицо Джонни выражало понимание. На доктора
смотрели глаза человека, который увидел за неясно мелькающими тенями
что-то страшное, настолько страшное, что невозможно ни описать, ни
назвать. Но оно было. И нуждалось в определении.
- ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ? - хрипло спросил Джонни. - ЧУТЬ НЕ ПЯТЬ
ЛЕТ? О господи. Это невозможно.
- Мистер Смит, - в полном смятении сказал Браун. - Пожалуйста, вам
нельзя волноваться...
Джонни немного приподнялся и рухнул без сил, лицо его блестело от пота.
Взгляд беспомощно блуждал.
- Мне двадцать семь? - бормотал он. - Двадцать семь. О господи.
Браун шумно проглотил слюну. Когда Смит схватил его за руку ему стало
не по себе; ощущение было сильное, как когда-то в детстве; на память
пришла отвратительная сцена. Брауну вспомнился пикник за городом, ему
было лет семь или восемь; он присел и сунул руку во что-то теплое и
скользкое. Присмотревшись, он увидел, что это червивые остатки сурка,
который пролежал под лавровым кустом весь жаркий август. Он закричал
тогда и готов был закричать сейчас, однако это воспоминание исчезло,
улетучилось, а на смену ему пришел вопрос: ОТКУДА ОН УЗНАЛ? ОН ПРИКОСНУЛСЯ
КО МНЕ И СРАЗУ ЖЕ УЗНАЛ.
Но двадцать лет научной работы дали себя знать, и Браун выкинул эту
чепуху из головы. Известно немало случаев с коматозными больными, которые,
проснувшись, знают многое из того, что происходило вокруг них, пока
они спали. Как и многое другое, при коме это зависит от степени заболевания.
Джонни Смит никогда не был "пропащим" пациентом, его электроэнцефалограмма
никогда не показывала безнадежную прямую, в противном случае
Браун не разговаривал бы с ним сейчас. Иногда вид коматозных больных обманчив.
Со стороны кажется, что они полностью отключились, однако их органы
чувств продолжают функционировать, только и более слабом, замедленном
режиме. И конечно же, здесь был именно такой случай.
Вернулась Мари Мишо.
- С неврологией я договорилась, доктор Вейзак уже едет.
- Мне кажется, Сэму придется отложить встречу с мистером Смитом до
завтра, - сказал Браун. - Я хотел бы дать ему пять миллиграммов валиума.
- Мне не нужно успокоительное, - сказал Джонни. - Я хочу выбраться
отсюда. Я хочу знать, что случилось!
- Всему свое время, - сказал Браун. - А сейчас важно, чтобы вы отдохнули.
- Я уже отдыхаю четыре с половиной года!
- Значит, еще двенадцать часов не имеют особого значения, - безапелляционно
заявил Браун.
Через несколько секунд сестра протерла ему предплечье спиртом и сделала
укол. Джонни почти сразу стал засыпать. Браун и сестра выросли до
пятиметровой высоты.
- Скажите мне по крайней мере одно, - сказал Джонни. Его голос, казалось,
доносился из далекого далека. Внезапно он подумал, что это ему
просто необходимо знать. - Ваша ручка. Как она называется?
- Эта? - Браун опустил ее вниз с головокружительной высоты. Голубой
пластмассовый корпус, волокнистый кончик. - Она называется фломастер. А
теперь спите, мистер Смит.
Что Джонни и сделал; однако это слово преследовало его во сне, подобно
какому-то таинственному заклинанию, исполненному дурацкого смысла:
ФЛОМАСТЕР... ФЛОМАСТЕР... ФЛОМАСТЕР...
Герберт положил телефонную трубку и долго не отрывал от нее глаз. В
соседней комнате гремел телевизор, включенный почти на полную мощность.
Орэл Роберте говорил о футболе и исцеляющей любви Иисуса между футболом
и господом была, наверное, какая-то связь, но Герберт ее не уловил.
Из-за телефонного звонка. Голос Орэла гулко гремел. Передача вот-вот закончится,
и Орэл напоследок заверит зрителей, что с ними должно случиться
что-то хорошее. Очевидно, Орэл прав.
МОЙ МАЛЬЧИК, думал Герберт. Если Вера молила о чуде, Герберт молился
о том, чтобы сын умер. Но услышана была молитва Веры. Что это значит и
как быть теперь? И как новость повлияет на нее?
Он вошел в гостиную. Вера сидела на кушетке. Ее ноги, в мягких розовых
шлепанцах, покоились на подушечке. На Вере был старый серый халат.
Она ела кукурузный початок. Со времени происшествия с Джонни она пополнела
почти на сорок фунтов, и давление у нее сильно подскочило. Врач
прописывал ей лекарства, но Вера не хотела их принимать, - если господь
посылает высокое давление, говорила она, пусть так оно и будет. Герберт
однажды заметил, что господь не мешает ей принимать бафферин, когда болит
голова. Она ответила своей сладчайшей, страдальческой улыбкой, использовав
свое самое сильное оружие: молчание.
- Кто звонил? - спросила она, не отрываясь от телевизора. Орэл обнимал
известного полузащитника футбольной команды. Он говорил с притихшей
миллионной аудиторией. Полузащитник застенчиво улыбался.
- ...и все вы слышали сегодня рассказ этого прекрасного спортсмена о
том, как он попирал свое тело, свой божий храм. И вы слышали...
Герберт выключил телевизор.
- ГЕРБЕРТ СМИТ! - Она выпрямилась и чуть не выплюнула всю кукурузу. Я
смотрю! Это же...
- Джонни очнулся.
- ...Орэл Роберте и...
Слова застряли у нее в горле. Она съежилась, будто над ней занесли
руку для удара. Герберт отвернулся, не в силах больше вымолвить ни слова,
он хотел бы радоваться, но боялся. Очень боялся.
- Джонни... - Она остановилась, сглотнула и начала снова: - Джонни...
н а ш Джонни?
- Да. Он разговаривал с доктором Брауном почти пятнадцать минут. Это
явно не то, о чем они сначала думали... не ложное пробуждение... Он говорит
вполне связно. Может двигаться.
- ДЖОННИ ОЧНУЛСЯ?
Она поднесла руки ко рту. Наполовину объеденный кукурузный початок
медленно выскользнул из пальцев и шлепнулся на ковер, зерна разлетелись
в разные стороны. Она закрыла руками нижнюю половину лица. Глаза расширялись
все больше и больше, и наступил жуткий миг, когда Герберт испугался,
что они сейчас выскочат из орбит и повиснут как на ниточках. Потом
они закрылись. Вера что-то промяукала зажатым ладонями ртом.
- Вера? Что с тобой?
- О боже, благодарю тебя, да исполнится воля твоя! Мой Джонни! Ты
вернул мне сына, я знала, ты не останешься глух к моим мольбам... Мой
Джонни, о боже милостивый, я буду благодарить тебя все дни моей жизни за
Джонни... Джонни... ДЖОННИ.
Ее голос превратился в истерический, торжествующий крик. Герберт подошел,
схватил жену за отвороты халата и встряхнул. Время вдруг словно
пошло вспять, вывернувшись, подобно какой-то странной ткани, наизнанку,
они как бы вновь переживали тот вечер, когда им сообщили об автомобильной
катастрофе - по тому же телефону, в том же месте.
В ТОМ ЖЕ МЕСТЕ С НАМИ ВМЕСТЕ, пронеслось у Герберта в голове нечто
несуразное.
- О боже милосердный, мой Иисус, о мой Джонни... чудо, я же говорила:
ЧУДО...
- ВЕРА, ПРЕКРАТИ!
Взгляд ее потемнел, затуманился, стал диковатым.
- Ты недоволен, что он очнулся? После всех этих многолетних насмешек
надо мной? После всех этих рассказов, что я сумасшедшая?
- Вера, я никому не говорил, что ты сумасшедшая.
- ТЫ ГОВОРИЛ ИМ ГЛАЗАМИ! - прокричала она. - Но мой бог не был посрамлен.
Разве был, Герберт? РАЗВЕ БЫЛ?
- Нет, - сказал он. - Пожалуй, нет.
- Я говорила тебе. Я говорила тебе, что господь предначертал путь моему
Джонни. Теперь ты видишь, как воля божья начинает свершаться. - Она
поднялась. - Я должна поехать к нему. Я должна рассказать ему. - Она
направилась к вешалке, где висело ее пальто, по-видимому забыв, что на
ней халат и ночная рубашка. Лицо ее застыло в экстазе. Герберт вспомнил,
как она выглядела в день их свадьбы, и это было чудно и почти кощунственно.
Она втоптала кукурузные зерна в ковер своими розовыми шлепанцами.
- Вера.
- Я должна сказать ему, что предначертание господа...
- Вера.
Она повернулась к нему, но глаза ее казались далекимидалекими, она
была вместе с Джонни. Герберт подошел и положил руки на плечи жены.
- Ты скажешь, что любишь его... что ты молилась... ждала... У кого
есть большее право на это? Ты мать. Ты так переживала за сына. Разве я
не видел, как ты исстрадалась за последние пять лет? Я не сожалею, что
он снова с нами, ты не права, не говори так. Я вряд ли буду думать так
же, как ты, но совсем не сожалею. Я тоже страдал.
- Страдал? - Ее взгляд выражал жестокость, гордость и недоверие.
- Да. И еще я хочу сказать тебе, Вера. Прошу тебя, перекрой обильный
фонтан твоих рассуждений о боге, чудесах и великих предначертаниях, пока
Джонни не встанет на ноги и полностью не...
- Я буду говорить то, что считаю нужным!
- ...придет в себя. Я хочу сказать, что ты должна предоставить сыну
возможность стать самим собой, а не наваливаться на него со своими идеями.
- Ты не имеешь права так говорить со мной! Не имеешь!
- Имею, потому что я отец Джонни, - сказал он сурово. - Быть может, я
прошу тебя последний раз в жизни. Не становись на дороге сына, Вера. Поняла?
Ни ты, ни бог, ни страдающий святой Иисус. Понимаешь?
Она отчужденно смотрела на него и не отвечала.
- Ему и без того будет трудно примириться с мыслью, что он, точно
лампочка, был выключен на четыре с половиной года. Мы не знаем, сможет
ли он снова ходить, несмотря на помощь врачей. Мы лишь знаем, что предстоит
операция на связках, если еще он захочет; об этом сказал Вейзак. И,
наверно, не одна операция. И снова терапия, и все это грозит ему адовой
болью. Так что завтра ты будешь просто его матерью.
- Не смей так со мной разговаривать! Не смей!
- Если ты начнешь свои проповеди, Вера, я вытащу тебя за волосы из
палаты.
Она вперила в него взгляд, бледная и дрожащая. В ее глазах боролись
радость и ярость.
- Одевайся-ка, - сказал Герберт. - Нам нужно ехать. Весь долгий путь
в Бангор они молчали. Они не испытывали счастья, которое должны были бы
оба испытывать; Веру переполняла горячая, воинственная радость. Она сидела
выпрямившись, с Библией в руках, раскрытой на двадцать третьем
псалме.
На следующее утро в четверть десятого Мари вошла в палату к Джонни и
сказала:
- Пришли ваши родители. Вы хотите их видеть?
- Да, хочу. - В это утро он чувствовал себя значительно лучше и был
более собранным. Но его немало пугала мысль, что он сейчас их увидит.
Если полагаться на воспоминания, последний раз он встречался с родителями
около пяти месяцев назад. Отец закладывал фундамент дома, который теперь,
вероятно, стоит уже года три или того больше. Мама подавала ему
фасоль, приготовленную ею, яблочный пирог на десерт и кудахтала по поводу
того, что он похудел.
Слабыми пальцами он поймал руку Мари, когда та собиралась уйти.
- Как они выглядят? Я имею в виду...
- Выглядят прекрасно.
- Что ж. Хорошо.
- Вам можно побыть с ними лишь полчаса. И немного еще вечером, если
не очень устанете после исследований в неврологии.
- Распоряжение доктора Брауна?
- И доктора Вейзака.
- Хорошо. По крайней мере пока. Не уверен, что я позволю им долго меня
щупать и колоть. Мари колебалась.
- Что-нибудь еще? - спросил Джонни.
- Нет... не сейчас. Вам, должно быть, не терпится увидеть ваших. Я
пришлю их.
Он ждал и нервничал. Вторая койка была пуста; ракового больного убрали,
когда Джонни спал после укола.
Открылась дверь. Вошли мать с отцом. Джонни пережил шок и тут же почувствовал
облегчение: шок, потому что они д е й с т в и т е л ь н о
постарели; облегчение, потому что ненамного. А если они не так уж
изменились, вероятно, то же самое можно сказать и о нем.
Но что-то все-таки в нем изменилось, изменилось бесповоротно - и эта
перемена могла быть роковой.
Едва он успел так подумать, как его обвили руки матери, запах ее фиалковых
духов ударил в нос, она шептала:
- Слава богу, Джонни, слава богу, что ты очнулся, слава богу. Он тоже
крепко обнял ее, но в руках еще не было силы, они тут же упали - и вдруг
за несколько секунд он понял, что она чувствует, что думает и что с ней
случится. Потом это ощущение исчезло, растворилось, подобно темному коридору,
который ему привиделся. Когда же Вера разомкнула объятия, чтобы
взглянуть на Джонни, безудержная радость в ее глазах сменилась глубокой
озабоченностью. Он непроизвольно произнес:
- Мам, ты принимай то лекарство. Так будет лучше. Глаза матери округлились,
она облизнула губы - Герберт был уже около нее, он еле сдерживал
слезы. Отец похудел - не настолько, насколько поправилась Вера, но все
же заметно. Волосы у него поредели, однако лицо осталось таким же - домашним,
простым, дорогим. Он вытащил из заднего кармана большой цветной
платок и вытер глаза. Затем протянул руку.
- Привет, сынок, - сказал он. - Я рад, что ты опять с нами.
Джонни пожал ее как можно крепче; его бледные и безжизненные пальцы
утонули в широкой руке отца. Джонни смотрел по очереди на родных -
сначала на мать, одетую в просторный темно-синий брючный костюм, потом
на отца, приехавшего в поистине отвратительном клетчатом пиджаке,
который подошел бы скорее продавцу пылесосов в Канзасе, - и залился
слезами.
- Извините, - сказал он. - Извините, это просто...
- Поплачь, - сказала Вера, садясь на кровать рядом с ним. Лицо ее дышало
спокойствием, сияло чистотой. Сейчас в нем было больше материнского,
чем безумного. - Поплачь, иногда это лучше всего.
И Джонни плакал.
Герберт сообщил, что тетушка Жермена умерла. Вера рассказала, что наконец-то
есть деньги на молельный дом в Паунале и месяц назад, как только
оттаяла земля, началось строительство. Герберт добавил, что предложил
было свои услуги, но понял - честная работа заказчикам не по карману.
- Просто ты неудачник, - сказала Вера. Они помолчали, потом Вера заговорила
вновь:
- Надеюсь, ты понимаешь, Джонни, что твое выздоровление - божье чудо.
Доктора отчаялись. У Матфея в главе девятой сказано...
- Вера, - предостерегающе произнес Герберт.
- Конечно, то было чудо, мама. Я знаю.
- Ты... ты знаешь?
- Да. И хотел бы поговорить с тобой об этом... послушать твои соображения
на сей счет... только дай мне встать на ноги.
Она уставилась на него с открытым ртом. Джонни посмотрел мимо нее на
отца, и на какое-то мгновение их взгляды встретились. Джонни прочитал в
глазах отца облегчение. Герберт едва заметно кивнул.
- Обратился! - громко воскликнула Вера. - Мой мальчик обратился! О,
хвала господу!
- Вера, тише, - сказал Герберт. - Хвали господа потише, пока ты в
больнице.
- Не понимаю, мама, неужели найдутся люди, которые не увидят тут чуда.
Мы с тобой еще вдоволь поговорим об этом. Вот только выздоровлю.
- Ты вернешься домой, - сказала она. - В дом, где вырос. Я поставлю
тебя на ноги, и мы будем молиться о том, чтобы на всех снизошла благодать.
Он улыбался ей, но уже через силу.
- Ясное дело. Мам, ты не сходишь в дежурку к сестрам? Попроси Мари -
пусть принесет какого-нибудь сока. Или имбирного пива. Кажется, я отвык
говорить, и горло у меня...
- Конечно, схожу. - Она поцеловала его в щеку и встала. - Боже, как
ты похудел. Я позабочусь о том, чтобы ты поправился, когда возьму тебя
домой. - Она вышла из комнаты, напоследок бросив победоносный взгляд на
Герберта. Они услышали удаляющийся стук ее туфель.
- И давно это с ней? - тихо спросил Джонни. Герберт покачал головой.
- После твоей катастрофы ей все хуже и хуже. Но началось значительно
раньше. Ты же знаешь. Сам помнишь.
- А она...
- Не думаю. На Юге есть люди, которые укрощают змей. Их я назвал бы
сумасшедшими. Она до такого еще не дошла. А как ты, Джонни? По правде?
- Не знаю, - сказал Джонни. - Папа, где Сара? Герберт наклонился и
зажал ладони между колен.
- Мне не хотелось бы говорить тебе об этом, Джон, но...
- Она замужем? Она вышла замуж?
Герберт молчал. Не глядя на Джонни, он кивнул головой.
- О боже, - произнес Джонни глухо. - Этого-то я и боялся.
- Вот уже три года, как она миссис Уолтер Хэзлит. Он юрист. У них
мальчик.. Джон... никто ведь не верил, что ты очнешься. За исключением,
конечно, твоей матери. Ни у кого из нас не было о с н о в а н и й
верить, что ты придешь в себя. - Его голос виновато дрожал. - Доктора
говорили... да наплевать, что они говорили. Даже я сдался. Мне
чертовски стыдно приз- наться, но это правда. Единственная моя просьба
- постарайся понять меня и... Сару.
Джонни пытался было сказать, что понимает, но вместо слов у него вырвался
какой-то слабый сиплый стон. Он вдруг стал немощным, старым, и
внезапно на него нахлынуло чувство невозвратимой потери. Упущенное время
придавило его, подобно груде камней, - он даже физически ощутил тяжесть.
- Джонни, не расстраивайся. Столько всего кругом. Хорошего.
- К этому... надо еще привыкнуть, - выдавил он.
- Да. Я знаю.
- Ты ее видишь?
- Время от времени переписываемся. Мы познакомились после катастрофы.
Она хорошая девушка, действительно хорошая. По-прежнему преподает в Кливсе,
но, насколько я понимаю, хочет оставить работу в июне. Она счастлива,
Джон.
- Прекрасно, - с трудом произнес он. - Рад, что хоть кто-то счастлив.
- Сынок...
- Надеюсь, вы тут не секретничаете, - весело произнесла Вера Смит,
входя в палату. В руках у нее был запотевший кувшин, - Они сказали, что
фруктовый сок тебе давать еще рано, Джонни, так что я принесла имбирное
пиво.
- Отлично, мам.
Она переводила взгляд с Герберта на Джонни и снова на Герберта.
- Вы секретничали? Почему у вас такие вытянутые физиономии?
- Я просто говорил Джонни, что ему предстоит потрудиться, если он хочет
скорее выйти отсюда, - сказал Герберт. - Хорошо подлечиться.
- А зачем говорить об этом? - Она налила пиво в стакан. - Теперь и
так будет все в порядке. Вот увидишь. Она сунула соломинку в стакан и
протянула его Джонни.
- Выпей все, - сказала она, улыбаясь. - Тебе полезно.
Джонни выпил до дна. Пиво отдавало горечью.
- Закройте глаза, - сказал доктор Вейзак.
Это был небольшого роста толстячок с невероятно ухоженной шевелюрой и
пышными бакенбардами. Его волосы раздражали Джонни. Если бы пять лет назад
человек с прической Вейзака появился в любом баре восточного Мэна,
тут же собралась бы толпа зевак и его, учитывая почтенный возраст, сочли
бы вполне созревшим для сумасшедшего дома.
- Ну и копна!
Джонни закрыл глаза. Его голову облепили электрическими датчиками.
Провода тянулись от контактов к укрепленному на стене электроэнцефалографу.
Доктор Браун и сестра стояли у аппарата, из него, тихо жужжа, выползала
широкая лента с графическими кривыми. Джонни предпочел бы, чтобы
сегодня дежурила Мари Мишо. Ему было страшновато.
Доктор Вейзак дотронулся до его век и Джонни дернулся.
- Ну-ну... не шевелитесь, Джонни. Еще четного, у все. Вот... тут.
- Готово, доктор, - сказала сестра. Тихое жужжание.
- Хорошо, Джонни. Вам удобно?
- Ощущение такое, будто у тебя монеты на веках.
- Да? Вы быстро привыкнете. Сейчас я все объясню. Попрошу вас представить
себе различные предметы. На каждый образ я дам секунд десять, а
всего вам нужно подумать о двадцати предметах. Понятно?
- Да.
- Очень хорошо. Начинаем. Доктор Браун?
- Все готово.
- Прекрасно. Джонни, я попрошу нас представьте себе стол. На столе
лежит апельсин.
Джонни представил. Он видел маленький карточный столик со складными
металлическими ножками. На нем чуть в стороне от центра лежал большой
апельсин, на пупырчатой кожуре была наклейка с названием фирмы САНКИСТ.
- Хорошо, - сказал Вейзак.
- Что, этот аппарат показывает мой апельсин?
- Н-нет... то есть да. Символически. Аппарат регистрирует токи мозга.
Мы ищем блокированные участки, Джонни. Участки каких-либо нарушений.
Возможные указания на нарушенное внутричерепное давление. А теперь попрошу
не задавать вопросов.
- Хорошо.
- Сейчас представьте себе телевизор. Он включен, но передачи нет.
Джонни увидел телевизор в своей квартире - в своей бывшей квартире.
Экран подернут светло-серой изморосью. Кончики складной антенны, торчащие
подобно заячьим ушам, обернуты фольгой для лучшего приема передач.
- Хорошо.
Опыт продолжался. На одиннадцатый раз Вейзак сказал:
- А сейчас попрошу вас представить стол для пикника на левой стороне
зеленой лужайки.
Джонни задумался и увидел шезлонг. Он нахмурился.
- Что-нибудь не так? - спросил Вейзак.
- Все нормально, - сказал Джонни. Он напряженно думал. Пикники. Вино,
жаровня... дальше, черт возьми, дальше. Неужели так трудно мысленно увидеть
стол для пикника, в своей жизни ты их видел тысячу раз; вообрази же
его. Пластмассовые ложки и вилки, бумажные тарелки, отец держит в руке
длинную вилку, он в поварском колпаке, на нем фартук, на котором наискось
написано: ПОВАР ХОЧЕТ ВЫПИТЬ; буквы прыгают, словно живые. Отец жарит
котлеты, потом они сядут за... Наконец-то!
Джонни улыбнулся, но улыбка тут же увяла. Теперь перед ним был гамак.
- Черт!
- Никак не увидите стол для пикника?
- Дичь какая-то. Я, кажется... не могу вообразить его. То есть я
знаю, что это такое, но я не могу себе его представить. Разве не дико?
- Успокойтесь. Попробуйте вот это: глобус, стоящий на капоте пикапа.
Это было просто.
В девятнадцатый раз - гребная лодка у столба с дорожным указателем
(кто изобретает эту несуразицу? - подумал Джонни) - опять не получилось.
Он был в отчаянии. Он представил себе большой мяч, лежащий рядом с могильной
плитой. Он напрягся и увидел дорожную развязку. Вейзак успокоил
его, и через несколько секунд датчики с головы и век были сняты.
- Почему я не смог вообразить эти предметы? - спросил Джонни, переводя
взгляд с Вейзака на Брауна. - В чем дело?
- Трудно сказать определенно, - ответил Браун. - Вероятно, местная
амнезия. А может, в результате аварии поврежден какойто маленький участок
мозга - в сущности, микроскопический. Мы, правда, не знаем, в чем
дело, но, очевидно, у вас появились провалы памяти. Два мы нащупали. Наверное,
обнаружатся еще.
- У вас была травма головы в детстве, да? - отрывисто спросил Вейзак.
Джонни задумчиво посмотрел на него.
- Сохранился старый шрам, - сказал Вейзак. - Существует теория, Джонни,
подтвержденная статистическими исследованиями...
- Которые далеко еще не закончены, - сказал Браун почти официальным
тоном.
- Да, правда. Теория эта предполагает, что люди выходят из долговременной
комы, если получили ранее какую-то мозговую травму... мозг как бы
адаптируется после первого ранения, что помогает перенести второе.
- Это не доказано, - сказал Браун. Казалось, он был недоволен тем,
что Вейзак заговорил на эту тему.
- Остался шрам, - сказал Вейзак. - Вы можете вспомнить, когда это
случилось, Джонни? Вероятно, вы потеряли тогда сознание. Упали с лестницы?
Или с велосипеда? Судя по шраму, это произошло в детстве.
Джонни напряг память, затем покачал головой.
- Вы спрашивали у родителей?
- Никто из них не мог вспомнить ничего такого... а вы? На мгновение
что-то всплыло - дым, черный, жирный, пахнущий вроде бы резиной. Холод.
Затем видение исчезло. Джонни отрицательно покачал головой. Вейзак
вздохнул, пожал плечами.
- Вы, должно быть, устали.
- Да. Немножко. Браун присел на край стола.
- Без четверти двенадцать. Сегодня вы хорошо поработали. Если хотите,
мы с доктором Вейзаком ответим на ваши вопросы, а потом вас поднимут в
палату, и вы вздремнете. Хорошо?
- Хорошо, - сказал Джонни. - Эти снимки мозга...
- КОТ, - кивнул Вейзак. - Компьютеризированная осевая томография. -
Он взял коробочку со жвачкой "Чиклетс" и вытряхнул три подушечки прямо в
рот. - КОТ - это, по сути дела, серия рентгеноснимков мозга, Джонни.
Компьютер обрабатывает снимки и...
- Что он вам сказал? Сколько мне осталось?
- Это что еще за чепуха - "сколько мне осталось"? - спросил Браун. -
Похоже на фразу из допотопного фильма.
- Я слышал, люди, вышедшие из длительной комы, долго не живут, - сказал
Джонни. - Они снова отключаются. Подобно лампочке, которая, перед
тем как перегореть, ярко вспыхивает.
Вейзак громко захохотал. Его гулкий смех словно шел изнутри - удивительно,
как он не подавился жвачкой.
- О как мелодраматично! - Он положил руку на грудь Джонни. - Вы что,
думаете, мы с Джимом дети в этой области?
Как бы не так. Мы неврологи. Врачи, которых вы, американцы, цените на
вес золота. А это значит, что мы невежды не во всем, а лишь в том, что
касается деятельности человеческого мозга. Так что могу сказать: да, такие
случаи бывали. Но с вами этого не произойдет. Думаю, мы не ошибаемся,
а, Джим?
- Да, - сказал Браун. - Мы не обнаружили никаких серьезных нарушений,
Джонни. В Техасе один парень пролежал в коме девять лет. Сейчас он выдает
ссу
...Закладка в соц.сетях
