Жанр: Триллер
Комиссар его величества
...ько дней. У него сильные
боли.
Кобылинский достал табак и бумагу, и мы скрутили себе самодельные сигареты на
русский манер. Но покурить спокойно нам не дали - в дверях вновь возник Рузский.
Он не постучал, просто вошел внутрь в сопровождении солдат и заявил:
- Ваше появление здесь, товарищ, требует объяснений.
Последовала дискуссия, в которой главным образом принимали участие
красногвардейцы. Я же всего лишь сообщил им, что мое задание совершенно секретно.
Его суть я смогу изложить им только позднее, когда наступит время.
Рузский явно подозревал меня в чем-то и не делал тайны из своих подозрений.
Если екатеринбургские большевики и в самом деле отличались воинственностью, как
говорил Свердлов, то Рузский явно был из числа самых оголтелых.
- Бумаги можно и подделать, - сказал он, глядя на меня в упор. Голос у него был
тихий, но весьма угрожающий. - Разве кто-нибудь из нас видел, как подписывается
товарищ Свердлов?
Этот тип отличался поистине маниакальной подозрительностью. Он стал
распространяться о заговорщиках, только и думающих, как спасти Романовых. Потом
принялся разоблачать предателей дела революции, находящихся прямо здесь, в этом
доме. Да и весь Тобольск, если верить Рузскому, кишел изменниками. В комнате
появились новые люди, я почувствовал, что назревает конфликт. Омичи против
екатеринбуржцев. Вновь прибывшие, слушая разглагольствования Рузского,
скептически поджимали губы и качали головами. Было ясно, что член Уральского
Совета хочет убить царя, причем как можно быстрее, пока императора не освободили
белые, немцы или предатели из Москвы.
- Всю их семейку нужно истребить! - требовал Рузский.
- Революция не убивает женщин и детей, - ответил на это один из омичей.
Тогда Рузский накинулся на меня:
- Что это за новоявленный комиссар? Он утверждает, что прибыл сюда по
приказанию товарища Свердлова, а в чем состоит его задание, не сообщает!
Я решил, что пора и мне включиться в разговор.
- А вы слышали об изобретении, которое называется "телеграф"? -
поинтересовался я. - Пошлите телеграмму товарищу Свердлову.
- У нас тут телеграфов нет, - парировал он. - Тут тебе не Москва, а Сибирь.
Ближайший телеграф в Тюмени.
- Ну что ж. Вот и отправляйся в Тюмень. Коня мы тебе дадим.
Почему-то это мое замечание вызвало взрыв хобота у омичей. Рузскому говорить
больше не дали - свистом и криками заставили его убраться из комнаты.
Поняв, что большинство собравшихся на моей стороне, я воспользовался
моментом и объявил, что по указанию товарища Свердлова их жалованье отныне
увеличено. Кроме того, я сказал, что хотел бы поговорить с членами солдатского
комитета. В комнате остались пятеро, остальные вышли, в том числе и Кобылинский.
- Я действительно прибыл сюда в связи с делом Романова, - начал я. - Я
должен увезти его отсюда.
Члены комитета нахмурились, в том числе и омичи.
- Как по-вашему, - продолжил я, - представляет ли бывший царь какую-нибудь
ценность для России? Ну-ка, скажите! Все отрицательно покачали головами.
- Нет, никакой.
- В том-то и дело. Но есть силы, для которых он ценен. В обмен на царскую
семью нам обещают такое количество оружия, что им можно будет вооружить целую
армию.
- Так-то оно так, - кисло ответил один из екатеринбуржцев, - а потом эта
армия возьмет и вновь посадит его на трон.
- Нет, эта армия разобьет белогвардейцев, - сказал я. - А заодно и белочехов.
Эта армия принесет нам победу в революционной войне! Россия больше никогда не
увидит Николая Романова. Мы забудем о нем раз и навсегда!
- А куда вы его повезете? - спросил кто-то.
- Для начала в Омск, - ответил я.
- Зачем? - спросил екатеринбуржец. - Николай принадлежит нам. Мы решаем,
как с ним быть.
- Нет, мы! - воскликнул один из омичей.
- Решаю здесь я, - вмешался я. - Я действую по приказу, который никто не
смеет отменять. Товарищ Ленин и товарищ Свердлов хотят, чтобы Романова
перевезли. И перевезти его должен я. А теперь мне нужно увидеться с этим врагом
народа, которому предстоит вооружить нашу армию!
Эта шутка была встречена улыбками, и совещание закончилось. Я подумал о
Лондоне и о Захарове, который, что бы там о нем ни говорили, очень хорошо умел
играть на противоречиях между людьми и находить нужный компромисс.
Много было написано и сказано о тяготах и унижениях, которым подвергались
члены императорской фамилии. Я и сам готов подтвердить, что впоследствии так и
было, однако в бывшем доме тобольского губернатора Романовым жилось совсем
неплохо. Здесь жарко топили и хорошо кормили. Вероятно, Романовы страдали от
скуки. Но и только.
Полковник Кобылинский поднялся на второй этаж, чтобы сообщить Николаю обо
мне и о моем желании поговорить со свергнутым императором. Я остался в зале у
подножия лестницы и стал ждать. Через несколько минут раздались шаги, и я увидел,
как ко мне спускается бывший самодержец всероссийский. Я не смог разглядеть его
как следует, ибо зал был плохо освещен - свет проходил через маленькие окна
цветного стекла. И все же, невзирая на затрапезный вид, императора сразу можно
было узнать. Когда он приблизился, я увидел, что царь как две капли воды похож на
своего английского кузена Георга, которого я имел честь лицезреть всего лишь три
недели назад: те же глаза, те же волосы, такая же бородка и усы. Даже выражение
лица было сходным - глаза Николая смотрели так же строго и серьезно, как у его
британского величества во время аудиенции.
Это обстоятельство и определило мое дальнейшее поведение. Я собирался
держаться строго официально, называя Романова "гражданином". Но когда он
обратился ко мне со словами:
- Вы комиссар Яковлев? - я невольно ответил:
- Так точно, ваше величество.
Царь слегка нахмурился, в его взгляде мелькнуло удивление, и я возблагодарил
Создателя, что, кроме Кобылинского, рядом никого не было. Если бы какой-нибудь
Рузский услышал мою оговорку, меня могли расстрелять на месте!
Я сообщил Николаю о том, что Центральный Исполнительный Комитет намерен
переправить его вместе с семьей в другое место, причем в течение ближайших
двадцати четырех часов.
Николай напрягся.
- Переправить? Куда?
- План состоит в том, чтобы выслать вас вместе с семьей за границу.
Царь покачал головой:
- Мы никуда не поедем, если не будем заранее знать условия и маршрут. Итак,
спрашиваю вновь: куда?
Я понизил голос:
- Ваше величество, я действую в соответствии с приказом, отданным на самом
высоком уровне. Мне поручено вырвать вас из рук этих людей. От вашей безопасности
зависит и моя жизнь.
- Повторяю: я не могу никуда ехать, - отрезал царь. - Мой сын болен, его
нельзя поднимать с постели, а бросить его я не могу.
- Очень важно, чтобы вы поняли следующее: мною получен строгий и
определенный приказ, - сказал я. - Вы должны отсюда уехать - лучше всего, если
это произойдет добровольно. Но вы уедете в любом случае.
- Даже если это означает насилие, комиссар?
- Таков приказ.
Николай задумчиво посмотрел на меня. Я думаю, что ему впервые пришлось
столкнуться с угрозой применения грубой силы, и он наверняка был шокирован.
- Вы можете мне сказать то, что известно вам? - спросил он.
Я кивнул.
- В Тюмени вас ждет поезд.
- Куда он отправится?
- Это мы... узнаем, лишь достигнув Тюмени. Там нас будут ждать дальнейшие
указания из Москвы.
Царь прикрыл глаза.
- А каковы ваши предположения, комиссар?
- Скорее всего мы отправимся в Москву. Я полагаю, что вас немедленно вышлют
за границу. По крайней мере, этого хочет товарищ Свердлов.
- Свердлов? Ну, если он этого хочет...
Я кивнул и по-прежнему тихим голосом добавил:
- Так или иначе, государь, нас ждет поезд. Куда он поедет - на запад, в Москву,
или на восток, в Омск, - я узнаю, лишь когда мы прибудем на место. Но мои люди и я
персонально отвечаем за вашу безопасность.
- На восток? Может быть, в Шанхай?
- Не знаю, государь. Все может быть. Мне известно лишь, что товарищ Свердлов
хочет, чтобы ваша семья покинула Россию в добром здравии.
Николай выпрямился. Он держался просто и в то же время с достоинством.
- Вы не оставляете мне выбора, но я прошу, чтобы вы не трогали моего сына.
Иначе вы доставите мальчику невыразимые страдания.
- Он может остаться, равно как и прочие члены вашей семьи, если в этом есть
необходимость.
- Благодарю вас. - Николай чуть-чуть склонил голову. - Мне придется
обсудить с ними этот вопрос. В конце концов, дело семейное...
Я кивнул.
- Мы отправляемся рано утром - в четыре часа.
- В четыре? Так рано?
- Поезд должен отправиться по расписанию.
Царь удалился в сопровождении Кобылинского, чтобы решить на семейном совете,
как быть дальше. Я смотрел, как император тяжело поднимается по лестнице, и
терзался тем, что не могу сейчас сказать ему больше. Я ведь и в самом деле мало что
знал. Что будет после Тюмени? Я должен был отправить оттуда телеграмму Свердлову
и дожидаться его решения. Меня сильно беспокоил документ Захарова. Надо было не
только увезти Николая, но и добиться его подписи. А что, если, прочтя документ, царь
не захочет его подписывать, опасаясь, что таким образом распишется на собственном
смертном приговоре? Это вполне возможно. И потом, как быть, если Николай
решительно откажется уезжать из Тобольска?
Впрочем, у меня не было оснований сомневаться, что императорскую семью
действительно собираются отправить из России в Англию".
Сэр Хорейс Мэлори настолько углубился в рукопись Дайкстона, что не сразу
услышал, как звонит телефон. После второго звонка банкир недовольно буркнул, снял
трубку и резко заметил секретарше, миссис Фробишер, чтобы она его ни с кем не
соединяла.
- Но это человек из Оксфорда, - сказала она. - Вы ведь с таким нетерпением...
- Хорошо. Соедините. Как его зовут?
- Доктор Феликс Астон.
Голос в трубке был молодым и довольно нахальным. Мэлори едва удержался,
чтобы не спросить, уж не одет ли доктор Астон в джинсы.
- Вы, кажется, специалист по русской революции?
- Глуп тот, кто считает себя специалистом по чему бы то ни было, сэр Хорейс, -
жизнерадостно ответил ученый. - Я занимаюсь этой темой несколько лет. Написал
книгу.
- Имя "Яковлев" для вас что-нибудь значит? - спросил Мэлори.
Пауза. Потом:
- Да, если речь идет о Василии Яковлеве. Комиссаре.
- Да, это тот самый. Расскажите мне о нем.
- Ну, это, собственно, произошло уже после революции. Яковлев - это человек,
увезший с собой царя и все драгоценности, а потом бесследно исчезнувший.
- Драгоценности? - медленно повторил Мэлори.
- Чуть ли не целый поезд, - жизнерадостно подтвердил Астон. - Жутко
загадочная фигура этот комиссар Яковлев. А что, обнаружили про него что-нибудь
интересненькое?
- Как, простите? - переспросил Мэлори, чувствуя, что надо проявлять максимум
осторожности. - О, нет-нет, ничего подобного. Очень сожалею, что понапрасну вас
потревожил. Однако весьма благодарен. Весьма.
Он положил трубку и нажал кнопку интеркома, соединявшего его с Пилгримом.
- Лоренс, вы один?
- У меня только Грейвс.
- Что ж, это ему тоже будет интересно. Наш Дайкстон, оказывается, похитил все
сокровища Романовых.
- Что значит "все"? - спросил Пилгрим.
- Целый поезд, - пояснил Мэлори и отсоединился.
"Пока царская семья проводила свой совет, я не бездействовал. Мой верный гусар
Кознов отправился разыскивать по городу самые вместительные кошевы, а заодно и
лошадей к ним.
- А если хозяева не будут меня слушать? - спросил Кознов. - Как поступать?
- Думаю, что угрозы расстрела будет достаточно, - резко сказал я. - А если
кто-то все равно будет упрямиться, ведите его ко мне.
Упрямиться никто не стал. Желающих поспорить с московским комиссаром не
нашлось. Постепенно двор губернаторского дома стал наполняться санями и
повозками самых разнообразных видов. Я послал за Кобылинским, который
участвовал в семейном совете, и велел ему укладывать имущество царя в повозки. Те,
кто остается в Тобольске, должны довольствоваться лишь самым необходимым.
Меня без конца отрывали от дела, причем особенно усердствовал несносный
Рузский. В очередной раз он подошел ко мне со зловещей ухмылкой и сказал:
- Я слышал, вы забираете его отсюда. - Выражение лица Рузского меня удивило
- он казался весьма довольным собой. - Если не ошибаюсь, в Москву?
Депутат Уральского Совета был весьма нетрезв.
Я сказал, что ожидаю дальнейших приказов из столицы, от Центрального
Исполнительного Комитета.
Рузский снова осклабился.
- Путь в Москву лежит через Екатеринбург, - заметил он, повернулся и был
таков.
Это была его обычная манера: нанести удар и тут же ретироваться. Глядя в спину
Рузскому, я подумал, что с удовольствием всадил бы в негодяя пулю.
Вновь он появился, когда стемнело и в комнате горели свечи. Рузский возник
передо мной с бутылкой в руках и заявил:
- Не забудь оставить место для меня.
- Что это значит?
- А то. Я еду с вами в Тюмень. И дальше. Гражданин Романов, - слово
"гражданин" Рузский подчеркнул, - принадлежит нам, и мы его так не выпустим.
- Кому это "нам"?
- Сам знаешь. Уральскому Совету.
- Я не позволю...
Он прервал меня, стукнув кулаком по столу:
- Попробуй-ка мне помешать. Если я не еду, то и Николай тоже.
- У тебя нет никаких полномочий, - сказал я, на что Рузский только рассмеялся.
- Полномочий? Ты имеешь в виду клочок бумажки из Москвы? Слушай меня,
Яковлев. Мы отпускаем тебя вместе с Николаем, делая Москве одолжение! Причем не
из-за твоей грозной бумажки или смазливой мордашки. Нет, приятель. Если я возьму и
пристрелю Николая прямо здесь и сейчас - а я сделал бы это с удовольствием, уж
можешь мне поверить, - в Екатеринбурге меня встретили бы как героя! Так что
скажи спасибо.
- Ну что ж, - пожал я плечами. - Мне, собственно, все равно. Хочешь -
поезжай с нами, хоть я и не понимаю, товарищ, чего это ты так бесишься.
- А мне не нравится, как ты себя ведешь, - отрезал Рузский. - Смотри, как бы я
не усомнился в твоей преданности делу революции.
После этой реплики, как обычно, Рузский удалился.
Мы ужинали с Кобылинским вдвоем. Полковник очень устал. Целый день он был
занят сборами в дорогу. Тем не менее он почти ничего не ел, то и дело встревоженно
поглядывая на меня. В конце концов я не выдержал и сказал:
- Я верю, что с ними все будет в порядке.
На глазах Кобылинского выступили слезы. Он смахнул их рукавом и печально
сказал:
- Всю жизнь я служил отечеству и императору, а теперь моя служба окончена.
- Вы можете служить тем, кто остается здесь. Уже решено, кто задержится в
Тобольске?
Семейный совет решил, что здесь пока останется юный Алексей, бывший
цесаревич, чье право на престолонаследие было аннулировано год назад, сразу же
после отречения Николая. Таким образом, в Тобольске оставался не наследник
престола а просто больной мальчик тринадцати лет. Ухаживать за ним будут три
сестры - Анастасия, Татьяна и Ольга. С Николаем в Тюмень отправятся бывшая
царица Александра и третья дочь Мария, девятнадцати лет.
- А что будет, когда мальчик поправится? - спросил Кобылинский. - Вы
вернетесь за ним?
- Если смогу.
Большего обещать я не имел права, но промолчать тоже не мог. Горестное
положение императорской семьи угнетало меня все больше и больше. Я пообещал
себе, что постараюсь сопровождать их вплоть до самого последнего момента, когда
состоится обмен: Захаров получит свою бумагу и царскую семью, а Россия - средства
для продолжения войны.
- Тогда, может быть, вы не откажете в любезности отправиться вместе со мной к
великим княжнам - прошу прощения, к дочерям Романова - и успокоить их,
пообещать, что семья воссоединится, - попросил Кобылинский.
У меня не было инструкций на этот счет, но я с радостью согласился. Всегда
лучше, если у людей остается надежда. Я отправился следом за Кобылинским на
второй этаж, в гостиную, где собралась вся царская семья, чтобы немного отдохнуть
перед отбытием. В комнате чувствовалось напряжение, но в то же время я сразу
ощутил сильные узы любви, связывавшие всех этих людей. Кровать мальчика тоже
перенесли в гостиную, и он сидел, откинувшись на высокие подушки. Вокруг
расположились его сестры. Я заметил, что девушки улыбались ребенку, нежно держа
его за руки.
Увидев меня, Николай поднялся и в знак приветствия снова склонил голову. Он
был одет очень просто - в гимнастерку, подпоясанную ремнем. В кругу семьи он
держался еще скромнее, чем обычно.
Обсуждать, собственно, было нечего, да я и не хотел мешать родителям прощаться
с детьми. Поэтому я лишь спросил, кто едет, а кто остается, и царь мне ответил.
Я решил, что пора передать письмо. Лучше сделать это сейчас, да и мне будет
спокойнее, если письмо будет не у меня, а у императора - меньше подозрений.
- Ваше величество, могу ли я поговорить с вами наедине? - спросил я и отошел
к окну, доставая из-за пазухи конверт.
Император заколебался, однако последовал за мной.
- В чем дело?
Я протянул ему письмо.
- Прочтите это, государь. Насколько я понимаю, вы должны это подписать.
- Что такое?
Николай не спешил взять конверт и смотрел не на него, а мне в глаза.
Я покачал головой:
- Я всего лишь посланец, не более. Однако из моих инструкций следует, что это
непосредственно связано с вашим освобождением.
Лишь после этого царь взял конверт и положил его на маленький столик.
- Благодарю.
Я повернулся, чтобы уйти, и увидел, что путь мне преграждает одна из великих
княжон. Я был настолько поглощен наблюдением за Николаем, что почти не обратил
внимания ни на девушек, ни на Алексея. Однако, раз взглянув на это девичье лицо, я
уже не мог отвести от него глаз.
- Я - Мария, - сказала княжна. - Я поеду с вами, комиссар.
Я отдал честь.
Она была очень бледна, глаза большие и темные. Лицо ее поражало
правильностью черт и красотой. Мария была довольно высока, стройна. Я так и вижу
ее сейчас перед собой как наяву: вот она стоит между мной и дверью, глядя на меня
спокойным и мужественным взором.
- Вы можете ответить на вопрос, который занимает нас всех в первую очередь?
- спросила она.
- Не знаю, но попытаюсь, - ответил я.
- Нашу семью разделяют впервые. Правда ли, что в скором времени мы
воссоединимся вновь?
Как я уже говорил, легче жить с надеждой, чем в отчаянии. Поэтому я сказал:
- Да, таковы наши намерения.
Мне и в самом деле казалось невозможным, что Николая освободят, а его дочерей
оставят в заточении.
Мария тут же освободила мне дорогу.
- Спасибо за обнадеживающие слова.
Я снова отдал ей честь и вышел. Пока я спускался по лестнице, мысли мои были
всецело заняты этой девушкой. Иной раз нам приходится в жизни встретить человека,
который разительным образом выделяется из людской массы. Именно такой и была
Мария - я сразу это понял, невзирая на всю мимолетность нашей встречи.
Внизу меня ждал Рузский.
- Ну что еще? - спросил я.
Рузский по-прежнему ухмылялся. С каким наслаждением я стер бы с его
физиономии эту мерзкую гримасу!
- Я одолжил вашего коня, - заявил Рузский и выдержал паузу, явно ожидая, что
я накинусь на него с расспросами.
Однако я молчал, и он был вынужден продолжить сам:
- Отправляю посыльного в Екатеринбург. Членам Совета будет интересно узнать
о вашей затее.
- Путь неблизкий, - заметил я.
И в самом деле, всаднику пришлось бы проскакать четыреста миль!
- Из Тюмени он поедет поездом, - улыбнулся Рузский. - Как и вы.
- Очень хорошо, - со спокойным видом ответил я, хотя внутренне весь клокотал
- замысел этого мерзавца был мне совершенно ясен. После того как я посажу
императорское семейство на поезд в Тюмени и мы тронемся по направлению к
Москве, нам придется ехать через Екатеринбург. Янкель Свердлов предупредил меня,
чего можно ожидать от представителей Советской власти в этом городе. Рузский
своим поведением подтвердил мнение председателя ВЦИК. Этот тип явно замышлял
что-то недоброе. Следовало обдумать ситуацию как можно обстоятельнее, но у меня
не было на это времени - слишком много навалилось дел. Расторопный Кознов и его
люди делали все, что могли, однако организовать целый караван из саней и кошев -
дело непростое, поэтому вокруг губернаторского дома царил настоящий хаос.
Понадобилось немало усилий, чтобы упорядочить сборы. Тем не менее к трем часам
ночи поклажа была погружена в сани, и я наконец мог сообщить царю и его
домашним, что пришло время трогаться в путь. Они собрались в зале; бывшая царица
и Мария, одетые в меха, и Николай в коротком полушубке.
Поняв, что настал час расставания, они попрощались и поцеловали тех, кто
оставался в Тобольске. Потом все мы вышли наружу, где вовсю разыгралась снежная
метель. Никто из членов императорской фамилии не плакал.
- Комиссар? - раздался сзади женский голос. Я обернулся. - Я поеду со своим
мужем.
Я отдал бывшей императрице честь:
- Сожалею, но это невозможно. С ним должен ехать я. Вы же поедете в кошеве с
вашей дочерью.
Императрица, кажется, хотела запротестовать, но вмешалась Мария:
- Пойдемте, мама, все уже устроено. Комиссар не может оставить отца без
присмотра!
Императрица была по происхождению немкой, и я увидел в ее лице черты чисто
тевтонского упрямства, однако влияние дочери было велико, и царица безропотно
уселась в отведенные ей сани.
Мы были готовы трогаться в путь. Однако меня тревожило, что Николай Романов
так легко одет, невзирая на сильный мороз. Я послал еще за одним полушубком.
- Я всегда в этом хожу, не беспокойтесь, - сказал царь.
На это я заявил, что вопрос не обсуждается. Я должен доставить Николая Романова
в Тюмень живым. Николай усмехнулся и заметил, что подобное намерение его радует.
Таким образом, в четыре часа утра, после еще нескольких досадных задержек -
то порвется сбруя, то сломается санный полоз, - мы отправились в дорогу. До
Тюмени и железной дороги предстояло преодолеть сто тридцать миль. Караван
двигался быстро. Нельзя было терять времени - тем более что посланец Рузского
опередил нас и успеет предупредить екатеринбургские власти.
Несмотря на весну, снег валил вовсю, а днем ударила оттепель, и дорога раскисла.
Продвижение стало более медленным. Не стану описывать тяготы пути, скажу лишь,
что мы не теряли ни единой минуты. По дороге нас ждали конные подставы, и, как я и
рассчитывал, дорога заняла ровно сутки.
Все это время я почти не разговаривал с Николаем. Может показаться странным,
что двое людей, оказавшихся, хоть и вынужденно, в столь тесном соседстве, не
обмолвились почти ни единым словом, но так оно и было. Сани, скачущие по снежной
степи, не самое лучшее место для обмена светскими любезностями. И все же
молчание иногда нарушалось. Один раз Николай спросил:
- Какова истинная цель переезда?
Момент показался мне удачным, чтобы спросить о документе Захарова.
Царь улыбнулся:
- Кажется, требуется моя подпись. Ее хотели получить от меня и в марте, в БрестЛитовске.
Большевики отдали немцам почти все и хотели, чтобы я санкционировал
этот позор. Очевидно, чтобы впоследствии свалить всю вину на меня. Разумеется, я
отказался. - Николай взглянул на меня. - Что же до вашего документа, то здесь
требуется поразмыслить. Вы дадите мне несколько часов?
Я кивнул:
- Ну конечно.
В конце концов мы оказались в Тюмени. Люди и лошади совсем выбились из сил,
но зато обошлось без травм и обморожений.
Больше всего меня интересовал вопрос, исполнены ли указания, которые я заранее
оставил у железнодорожного начальства. Я прямиком отправился к вокзалу и с
удовлетворением отметил, что все сделано в наилучшем виде. У перрона стоял поезд,
выделенный мне по приказу Свердлова. Более того, паровоз уже вовсю пыхтел,
готовый к отправлению. Погрузка заняла не много времени. Я поручил Кознову
следить за переносом багажа из саней в два товарных вагона, а сам отправился к
начальнику вокзала, чтобы сообщить ему: поезд будет отправлен лишь после того, как
я получу из Москвы новые инструкции. Затем я пошел в комнату телеграфиста,
прихватив с собой одного из козновских солдат, который, к счастью, умел обращаться
с аппаратом. Я говорю "к счастью", потому что вид местного телеграфиста мне совсем
не понравился. Это был юркий человечек с бегающими глазками. Я приказал ему
выйти из комнаты и занялся составлением телеграммы Свердлову.
Телеграмма получилась длинной, ибо мне было о чем доложить. Я сообщал
председателю ВЦИК не только о нашем прибытии в Тюмень, но и о том, что
Екатеринбургский Совет вот-вот узнает о переезде бывшего царя из Тобольска.
Можно ожидать любых неприятностей. Мне был нужен хороший совет. И поддержка,
если Свердлов сумеет ее оказать.
Большую часть дня и половину ночи я прождал ответа из Москвы. Когда
телеграмма пришла, ее содержание меня не порадовало. Как я и думал, Свердлов
приказывал мне немедленно доставить моих подопечных в Москву. Однако было ясно,
что воля Москвы для Екатеринбурга ничего не значит - Свердлов велел мне
двигаться долгим кружным путем, чтобы объехать мятежный город. Москва
находилась на западе, но железная дорога проходила через Екатеринбург, поэтому мне
предписывалось двигаться на восток, к Омску. В Омске Транссибирская магистраль
разветвлялась, и южная ее ветвь обходила Екатеринбург, в конце концов тоже
сворачивая к Москве.
Я сидел в жарко натопленной комнате телеграфа, курил и обдумывал ситуацию.
Возможно, Свердлову в его московском кабинете план казался удачным: раз
екатеринбуржцы опасны, город нужно объехать стороной. Но как мне одурачить
Рузского который не отстает от меня ни на шаг и уж как-нибудь сумеет отличить
восточное направление от западного?
Может быть, убить его? Я всерьез размышлял над этим. Прошло много лет, но не
было ни единого дня в моей жизни, когда бы я не сожалел, что не осуществил это свое
намерение. Однако в тот день, когда я находился на тюменском вокзале, невозможно
было предвидеть грядущие события. Мне же хотелось по возможности избежать
кровопролития. Если Рузский умрет, серьезных последствий не избежать, думал я.
Этот человек слишком заметен.
Поэтому я разработал хитроумный план. Я знал, что Рузский пьяница. Если суметь
его как следует напоить...
Я приказал открыть
...Закладка в соц.сетях
