Жанр: Триллер
Комиссар его величества
...ть не мог
расточительства, но зажигать потухшие сигары тоже не любил, поэтому раздраженно
ткнул незадачливую "Ромео № 3" в большую серебряную пепельницу. Пепельница
была напоминанием о победе его первого жеребца, Сэра Бэзила, на скачках в
Ньюбери, много лет назад. Мэлори извлек из алюминиевого футляра еще одну сигару,
зажег ее, минуту просидел с закрытыми глазами, чтобы дать им отдохнуть, и
возобновил чтение.
"Не знаю, каким образом они предвосхитили мою проблему, но когда я открыл
корзинку, на которой красовалась эмблема королевских поставщиков Фортрама и
Мейсона, внутри оказался изрядный запас моих любимых сигарет "Нэви Кат", а также
несколько коробков спичек. С огромным облегчением я закурил и развернул один из
свертков, где нашел холодные цыплячьи ножки. Весьма аппетитно выглядели и две
бутылки лучшего мозельского. Я решил, что сначала поужинаю, а о сложившейся
ситуации буду думать потом.
Через двадцать минут, покончив с изысканным клубничным десертом (интересно,
где они взяли свежую клубнику в марте?), я закурил еще одну сигарету и углубился в
изучение выданных мне документов. В руках у меня оказался первый в моей жизни
заграничный паспорт (напомню, что до начала первой мировой войны
путешествующие англичане не нуждались в подобных глупостях). В паспорте была
моя фотография. Интересно, откуда они ее взяли? Наверное, из Адмиралтейства, хоть,
сколько мне помнится, я уже несколько лет не фотографировался, не считая
случайных любительских снимков. Тем не менее фотокарточку они где-то нашли.
"Мы, Артур Бальфур, министр иностранных дел в Кабинете Его Величества, сим
свидетельствуем, что..." Вряд ли свидетельство Бальфура могло многого стоить в
России, где охотились друг на друга белые, красные, чешские легионы, да еще и
немецкие войска! Письма я отложил в сторону, поскольку, согласно инструкции,
должен был вручить их нераспечатанными. Уже тогда мне казалось маловероятным,
что эти бумажки могут спасти семью кузена Георга V. Но я рассудил, что жалкому
капитан-лейтенанту не пристало умничать в столь важных государственных вопросах.
Я сосредоточился на бумаге, которую Захаров назвал "моим маршрутом". Ничего
особенно неожиданного я там не обнаружил, за исключением разве что последней
фразы: "В пути старайтесь не привлекать к себе внимания".
Потом я допил мозельское, разделся и лег спать.
Поезд прибыл в Терсо вечером следующего дня. Согласно инструкции, я явился в
военно-транспортное управление, после чего был немедленно переправлен на катер,
перевезший меня на противоположную сторону Пентлендского пролива. Бушевал
шторм. Я плохо запомнил это короткое путешествие, большую часть которого провел
у борта, изрыгая из себя цыплячьи ножки, клубнику, вино и прочие деликатесы.
Маленькое суденышко тошнотворно зарывалось в волны, направляясь к Оркнейским
островам.
К счастью, поездка заняла немногим более двух часов. На морской базе СкапаФлоу
я доложил о своем прибытии дежурному, который посадил меня на катер,
принадлежавший самому адмиралу. Катер в два счета доставил меня на эсминец
"Эрдейл", уже стоявший под парами. Меня отвели в каюту первого помощника, и
стремительный, низко сидевший в воде эсминец поднял якорь.
На следующий день я вышел на берег в Бергене и сел на поезд, доставивший меня
в Осло по одной из живописнейших железнодорожных магистралей планеты. Поездом
же я попал в Стокгольм. В шведской столице у меня хватило времени лишь на
хороший обед. В "Гранд-отеле" я устроил себе настоящий пир, справедливо полагая,
что в следующий раз хорошо отобедать мне удастся нескоро. Паром доставил меня в
Хельсинки. Настроение мое постепенно менялось. Я приближался к стране, которую
горячо люблю с детских лет, стране с непостоянным, переменчивым нравом, которая в
считанные мгновения способна от доброты и щедрости переходить к холодному и
грубому насилию.
В Хельсинки я вновь сел на поезд. Теперь повсюду слышался характерный говор
жителей балтийских земель и северной России. Трудно было поверить, что всего пару
дней назад я наслаждался мозельским, цыплячьими ножками и отдельным вагономсалоном.
Теперь мне пришлось спать скрюченным в три погибели на деревянной
полке. Пообедал я краюхой черного хлеба с ломтиком сыра и запил эту трапезу чаем
без лимона из самовара. Когда я проснулся, поезд прибывал на Финляндский вокзал в
Санкт-Петербурге. Однако оказалось, что слова "Санкт-Петербург" уже не существует.
Я увидел написанное белой краской новое название города: "Петроград". Незнакомое
название показалось мне символом этого непонятного мира, которым стала теперь для
меня Россия.
Город жил суетливой жизнью, полной страха и смятения. Первым делом я
отправился пешком (чтобы привлекать к себе поменьше внимания) в Смольный
институт, который в прежние годы считался лучшим столичным заведением для
девочек из благородных семей. После Октябрьской революции здесь находился штаб
вновь созданного Совета Народных Комиссаров. На фоне его величественного,
украшенного колоннадой фасада я увидел пулеметы и множество революционеров,
выглядевших довольно свирепо, но явно чем-то недовольных.
Побеседовав с людьми, я понял причину всеобщего уныния. Дело в том, что
большевистское правительство недавно перебралось в Москву, и Санкт-Петербург,
колыбель большевистской революции, чувствовал себя покинутым. Надо сказать, что
две российские столицы всегда недолюбливали друг друга. Троцкий задержатся в
Санкт-Петербурге на две недели дольше остальных, но и он в конце концов уехал.
Часовым Смольного было уже некого охранять. "Разве что нас самих", - кисло
пожаловался мне один из них.
Меня эта весть, естественно, не обрадовала, ибо теперь я должен был отправляться
в Москву. Я уже имел возможность убедиться в том, что поезда переполнены, а
пропуск на проезд по железной дороге получить практически невозможно. В старые
времена маленькая взятка моментально решила бы эту проблему, но я чувствовал, что
попытка подкупа должностного лица может закончиться арестом, а то кое-чем и
похуже.
Тут я вспомнил о британском посольстве и отправился туда со своим тяжелым
чемоданом, сел на улице напротив и стал ждать, надеясь встретить кого-нибудь из
знакомых. Я хотел во что бы то ни стало избежать необходимости действовать по
официальным каналам, раскрывая свое имя и суть полученного мной поручения. Тем
не менее, помощь кого-нибудь из дипломатических сотрудников пришлась бы как
нельзя более кстати.
Но никого из знакомых, во всяком случае относящихся к британскому персоналу,
я не увидел. Вечерело, холод усиливался. В это время внезапно кто-то с силой хлопнул
меня по спине, я вскочил, обернулся и увидел Ворожина. Рот его был широко разинут,
лицо сияло радостью, руки разведены и готовы стиснуть меня в объятиях.
- Я не ошибся, это Дайкстон!
Я тоже засмеялся, обрадованный встречей со старым знакомцем.
- Василий Александрович!
Ворожин в течение долгих лет поставлял фураж в посольскую конюшню. Это был
здоровенный жизнерадостный мужчина, по происхождению из казаков, отличный
наездник.
- Что это вы сидите тут так печально на этой штуковине? - ткнул он ногой в
мой чемоданище.
- А мне некуда идти.
- Как так? А эти? - презрительно указал он пальцем в сторону посольства. -
Неужто они так заняты, что не могут вами заняться?
- Так оно и есть, - солгал я. - Мне нужно отправиться в Москву, а судя по
всему...
Ворожин расхохотался.
- Что, задачка не из простых? Да, дружище, это действительно трудно. А что
сейчас не трудно? - Он наклонил ко мне свою лохматую голову и, не переставая
смеяться, прошептал: - И в то же время на свете нет ничего невозможного, а?
- Вы можете мне помочь?
Он подцепил чемодан своей огромной лапой и взял меня за руку.
- Выпьем, дружище. Поедим, поболтаем. А там будет видно!
Ему оставили лишь треть его прекрасного особняка, но и этого было вполне
довольно, поскольку Ворожин жил один. Очень помогло то, что он считал себя моим
должником, так как несколько лет назад, когда наш казак ездил в Англию, я свел его с
знакомым тренером верховой езды из Ньюмаркета.
На тренера неизгладимое впечатление произвели прыжки, курбеты и всякие
прочие казацкие фокусы в седле. Как и все теперь, после революции, Ворожин
пребывал в ожидании. Лошади всегда были нужны и всегда будут нужны - так он
считал. Надо только выждать, присмотреться и решить, как подороже продать свой
опыт и мастерство новым хозяевам. Вот Ворожин и выжидал, а тем временем старался
не терять старых друзей. Ужин у нас был скудный: хлеб, немного рыбы и кусок
жесткой конины. ("Старые лошади умирают, дружище, и тем самым дают нам
возможность выжить. Так сказать, последняя услуга лошади человеку".) Мы
разговаривали о старых временах, пили водку, и постепенно мои проблемы перестали
казаться такими уж неразрешимыми. Во-первых, выяснилось, что один бывший
вахмистр служит теперь на железнодорожном вокзале и распоряжается как раз
пассажирскими перевозками.
- Утром мы сходим к нему, Дайкстон, дружище. Но сначала выпьем еще водочки
и спать, годится?
Ворожин любил называть меня по фамилии, а также переделывать мое имя на
русский лад, в результате чего я становился Генрихом Георгиевичем. Он был славный
малый и хороший друг. Слово свое Ворожин сдержал, и на следующий день утром я
уже ехал в московском поезде.
Но вечером того же дня, когда я стоял с чемоданом в руке у ворот Спасской
башни, старины Ворожина со мной; к сожалению, не было. А жаль, ибо из туннеля
прямо на меня глядело дуло пулемета. Где-то в вышине тренькали куранты. Когда-то
они исполняли начало гимна "Боже, царя храни", теперь же с башни доносились
мрачные звуки "Интернационала".
Итак, дуло пулемета было уставлено мне прямо в грудь, а пальцы часового лежали
на гашетке. Часовых, собственно говоря, было несколько, и они осматривали меня
весьма внимательно. Наконец чернобородый детина с яростным взглядом кивком
головы велел мне приблизиться.
- По какому делу?
- У меня письмо к Ленину.
- К товарищу Ленину.
- Да-да, к товарищу Ленину.
- От кого?
- От старого друга.
Детина протянул руку:
- Давай сюда.
Я покачал головой:
- Только личному секретарю Владимира Ильича.
Часовой угрожающе придвинулся:
- Я сказал, давай сюда!
Я снова покачал головой.
- Неужто ты думаешь, - прохрипел детина, - что товарищ Ленин будет тратить
свое драгоценное время (тут он окинул взглядом мой наряд) на всяких буржуйских
почтальонов?
- Думаю, что товарищ Ленин очень рассердится, если не получит этого письма,
- сказал я ровным голосом.
Бородатый злобно посмотрел на меня, явно не зная, как поступить. Повторный
осмотр тоже затянулся, но в конце концов часовой кивнул и позволил мне пройти в
арку.
- Иди в Кавалерский корпус и жди там.
Я прошел в ворота, по-прежнему таща с собой чемодан. Кавалерский корпус
находился напротив Потешного дворца. Там меня снова остановили и спросили, зачем
я явился. Я опять объяснил про письмо. После еще одной неприязненной паузы мне
разрешили войти, и я оказался в начале длинного коридора. У стола сидел охранник,
положив перед собой пистолет. Он не встал мне навстречу, ничего не спросил, не
предложил сесть и не ответил, когда я к нему обратился. Поскольку мне так или иначе
было велено ждать, я так и поступил: отвернулся от охранника и стал смотреть на
икону, висевшую под потолком. Одно из достоинств, которые обретает молодой
человек на военной службе, - это способность стоять безо всякого движения в
течение длительного времени, не проявляя нетерпения и не нуждаясь в
дополнительных развлечениях вроде журналов или газет. Поэтому я стоял себе по
стойке "вольно", сложив руки за спиной, и рассматривал икону.
Не знаю, сколько времени прошло, но в конце концов я услышал быстрые шаги, и
молодой голос спросил:
- У вас письмо к товарищу Ленину?
Обернувшись, я увидел молодого матроса, розовощекого и чисто выбритого.
- Вы секретарь товарища Ленина? - поинтересовался я.
- Нет, товарищ. Но я - помощник секретаря.
- Я передам пакет лишь личному секретарю товарища Ленина.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Матрос явно злился на
незваного гостя, который пытается навязать ему свою волю. Я же полагал, что
единственная возможность достичь поставленной цели - проявлять твердость. По
коридору взад-вперед ходили люди, нося из кабинета в кабинет какие-то бумаги. Лицо
одного из них показалось мне знакомым. Это был мужчина среднего роста в
гимнастерке с копной вьющихся волос, козлиной бородкой и в пенсне.
- Это Троцкий? - спросил я.
- Не Троцкий, а товарищ Троцкий, - ответил матрос, не оборачиваясь.
Мне снова было ведено ждать, и я углубился в созерцание иконы. Однако вид
революционного вождя подействовал на меня. Я чувствовал себя, как в те минуты,
когда видишь вдали вражеский корабль и понимаешь, что бой неизбежен. Вдруг до
меня дошло, что здесь, в Кавалерском корпусе, я нахожусь в непосредственной
близости от большевистской верхушки, которая так решительно и безжалостно
захватила власть в стране несколько месяцев назад! Именно эти люди окончательно
похоронили российскую монархию - династию Романовых, которая больше трехсот
лет самодержавно правила самой большой страной мира. Сердце мое заколотилось
еще сильнее, чем в Сент-Джеймсском дворце. Ведь король Георг, невзирая на свой
величественный вид, был всего лишь конституционным монархом, а у большевиков в
руках была реальная власть над всей Россией.
Снова шаги.
- Следуйте за мной.
Я пошел за матросом по длинному коридору. Наши каблуки гулко стучали по
вымощенному плиткой полу. Коридор был узкий, и, когда впереди открывалась дверь
и кто-нибудь выходил из кабинета, нам приходилось останавливаться.
Перед одним из кабинетов матрос обернулся и жестом велел мне войти. Я оказался
в помещении, обставленном светлой мебелью скорее всего из карельской березы, что в
этом древнем дворце смотрелось довольно странно. За письменным столом сидел
мужчина в темном костюме, на носу - пенсне на длинной черной ленте.
- Вы должны передать письмо мне, - сказал он. - Хватит этих детских игр в
таинственность!
- Вы секретарь товарища Ленина?
- Я? - Он вздохнул. - Допустим. - И повелительно протянул руку: - От кого
письмо?
- От мистера Вильяма Кларка, служащего Британского музея в Лондоне.
Я достал пакет из внутреннего кармана пиджака и протянул мужчине.
- Не беспокойтесь, ваше письмо незамедлительно пойдет к товарищу...
Он не договорил, потому что в этот момент в дверях появился сам Ленин! Я не
сразу его узнал, поскольку Ленин был обрит наголо и отсутствовала его всегдашняя
знаменитая бородка. В таком виде его азиатское происхождение было явственнее, чем
обычно.
Он взглянул на меня острым взглядом.
- От Кларка?
Я встал по стойке "смирно":
- Так точно, товарищ Ленин.
- А вы кто?
- Капитан Дайкстон, флот его величества.
Ленин весело рассмеялся:
- Так-так, значит, письма Кларка доставляют морские офицеры? Вы виделись с
ним? Он здоров?
Я вспомнил жалкого старичка, писавшего под диктовку непреклонного Захарова.
Он, конечно, казался очень старым и испуганным, но, по-моему, его здоровье
опасений не вызывало.
- Так точно, он здоров.
- Отлично, отлично, - пробормотал Ленин, вскрывая пакет. - Чудесный
человек. Кто знает, что бы со всеми нами было, начиная с Маркса, если бы не Кларк...
- Тут Ленин вдруг посерьезнел и бросил на меня тяжелый взгляд исподлобья. - А
где другой документ, о котором здесь сказано? У вас?
- Так точно, товарищ Ленин!
- Пойдемте со мной.
Я нащупал в кармане конверт с посланием Захарова и последовал за Лениным в
его кабинет. Вождь большевиков подошел к письменному столу, встал в позу Творца
Всего Сущего и протянул руку:
- Давайте.
На столе лежал нож для разрезания бумаг, но Ленин им не воспользовался. Он с
явным нетерпением разорвал конверт и извлек из него листок плотной бумаги,
захрустевший в его руках. Я не мог видеть, что там написано, а "товарищ Ленин" не
стал посвящать меня в содержание письма. Я разглядел лишь, что на листке было
всего лишь несколько рукописных строчек.
Ленин повысил голос:
- Товарищ секретарь!
Секретарь выглянул из приемной:
- Да, товарищ Ленин?
- Пожалуйста, попросите ко мне товарища Троцкого и товарища Свердлова.
- Хорошо, товарищ Ленин.
Чрезмерное злоупотребление словом "товарищ" показалось мне забавным, и я,
должно быть, непроизвольно улыбнулся, потому что Ленин резко спросил меня:
- Вас что-то развеселило?
Я склонил голову:
- Прошу прощения, милостивый государь. Я просто не ожидал увидеть сразу так
много знаменитых людей.
Ленин бросил на меня предостерегающий взгляд, и я решил, что больше улыбаться
не буду. Надо сказать, что в последующие недели у меня и не было такой
возможности.
Прошло не больше минуты, а вызванные уже явились. Я отметил для себя, что
Ленин тут явно лицо № 1, хотя номинально главой Советского государства являлся
Янкель Свердлов, да и у Троцкого власти было предостаточно. Тем не менее оба они
примчались по зову Ленина как пара фокстерьеров. Ленин предложил им сесть, и они
послушно опустились на стулья, глядя на него снизу вверх. Разве что хвостами не
виляли.
- Этот человек привез нам письмо, - ткнул в мою сторону пальцем вождь.
Внимательно посмотрел на Свердлова, на Троцкого, снова на Свердлова. - Он
англичанин.
Те быстро взглянули в мою сторону и снова перевели глаза на Ленина.
- О чем письмо? - спросил Троцкий.
Ленин положил перед ними на стол бумагу. Вид у него при этом был весьма
довольный, почти торжествующий.
- Компания "Викерс", - сказал он. - А также Захаров.
Троцкий повернул голову в мою сторону.
- Вы посланец Захарова?
Я отрицательно покачал головой:
- Нет, сэр, я всего лишь доставил письмо.
- Никаких "сэров". Называйте меня "гражданин".
Троцкий взял письмо, быстро прочел его и передал Свердлову. Пока третий из
большевиков пробегал взглядом написанное, все молчали, хотя им явно не терпелось
начать обсуждение. Через пару секунд Свердлов поднял глаза и тихо проговорил:
- Пятьдесят миллионов?
Казалось, он чрезвычайно удивлен.
В тот же миг Троцкий воскликнул:
- Но можно ли ему верить?
Ленин поджал губы, наклонил голову набок и, по-французски воздев руку
ладонью вверх, спросил:
- Дар? В виде поставок вооружения? Да это стоит дороже, чем все они, вместе
взятые!
Троцкий поморгал глазами и возразил:
- Но они-то доверились Захарову, и что из этого вышло? Ничего они от него не
получили. - В его голосе звучала горечь. - Россия заплатила "Викерсу". Захаров
получил деньги. Мы же потом не получили ничего!
- На пятьдесят миллионов оружия, - напомнил Ленин, - Оно нам крайне
необходимо, Лев Давыдович. Вчера в этой же самой комнате вы сами говорили, что
без... - Тут он взглянул на меня и замолчал. - Выйдите и подождите снаружи. Я
пошлю за вами.
Я сел на стул в приемной и стал размышлять, кто такие эти самые "они". Те, что
доверились Захарову и каким-то образом отождествлялись со всей Россией. Еще мне,
при всей моей наивности, показалось невероятным, что кто-то мог доверять такому
субъекту, как Захаров. Я вспомнил его ястребиное лицо, пронизывающий взгляд. К
такому человеку нужно относиться очень осторожно, стараться не вызвать его гнев, но
доверять - ни в коем случае. Однако сам король, судя по всему, безгранично в него
верит...
Из кабинета Ленина быстро вышел Свердлов. Не останавливаясь, он властно
поманил меня пальцем и зашагал вперед по коридору. Я вскочил на ноги и последовал
за ним. Свердлов впустил меня в свой кабинет, закрыл дверь и жестом велел садиться.
Я опустился на стул так же послушно, как и он в кабинете у Ленина.
- Достаточно ли хорошо вы говорите по-русски? - спросил Свердлов.
- Совершенно свободно, - ответил я.
- Выговор у вас чистый?
- Я вырос в Перми, но по-русски говорю без провинциального акцента. Обычно
меня принимают за петербуржца.
- За петроградца, - сварливо поправил он.
- Разумеется. Прошу извинить.
Свердлов кинул на меня сердитый взгляд:
- Кто вы по профессии?
- Я офицер Королевского флота.
- Значит, командовать людьми вы привыкли, так?
- Так точно.
Свердлов замолчал, все так же сурово глядя мне в лицо. Старый трюк, призванный
смутить собеседника. Я попросту выпучил на него глаза и ждал. В конце концов он
нарушил затянувшуюся паузу:
- Другие языки знаете?
- Немного по-французски, прилично по-немецки. Ну и, естественно, поанглийски.
Свердлов кивнул.
- А с языком революции вы знакомы?
- Пока не очень, товарищ комиссар. Но общая терминология мне известна. Мне
случалось читать и Маркса, и Энгельса, и товарища Ленина. Когда нужно, я учусь
быстро.
- С этой учебой, уж поверьте моему совету, вам лучше поспешить. В Уральском
Совете много горячих голов. Фамилия Яковлев вам что-нибудь говорит?
- Нет.
По лицу Свердлова промелькнуло нечто похожее на улыбку, в которой мне
почудилось не то презрение, не то жалость.
- Привыкайте к этому имени - Василий Васильевич Яковлев. Завтра утром
будьте здесь ровно в девять.
На следующее утро я узнал, почему мне так необходимо запомнить это имя -
Яковлев. И еще я был назначен командиром отряда из ста пятидесяти кавалеристов".
- Он просто сумасшедший, - пробормотал Мэлори.
Поняв, что произнес эти слова вслух, сэр Хорейс поморщился. Разговор вслух с
самим собой - явный признак размягчения мозгов. Но, ей-богу, он не единственный,
кто тут выжил из ума. Поразительный тип этот Пилгрим. Прочел документ, который
сэр Бэзил хотел во что бы то ни стало похоронить, выяснил что-то о самом Захарове, о
короле, о Ленине, Свердлове, Троцком - и не придал этому ни малейшего значения!
Проигнорировал даже то обстоятельство, что речь идет о поставке оружия на сумму в
пятьдесят миллионов. Ничего себе "древняя история"!
Просто Пилгрим никогда не видел Захарова, этим все и объясняется. Он не знает,
что Захаров всегда действовал безошибочно и наверняка. Зато сэр Хорейс был очень
хорошо знаком с этим качеством своего бывшего патрона, и сейчас на него как бы
дохнуло волей покойного магната через столько лет. Прошло полвека с тех пор, как
сэр Бэзил сидел в этом кабинете, но Мэлори и сейчас ощущал его присутствие,
исходившую от него силу и даже голос, произнесший: "Разберитесь в этом, это
опасно". Ощущение опасности еще раньше угнездилось в сознании старого банкира и
по мере развития событий все обострялось. Приказ покойного сэра Бэзила вновь и
вновь звучал в мозгу Мэлори, пока он разглядывал маленький конверт,
прикрепленный скрепкой к последней странице рукописи Дайкстона. Пилгрим
распечатал конверт, прочитал лежавшую в нем бумагу и затем положил обратно.
Сэр Хорейс вновь раскрыл конверт.
Глава 3
Дом Четырех Вилок
Мэлори прошел по коридору, застланному ковром темно-бордового цвета,
остановился возле кабинета Пилгрима, негромко постучал в дверь и вошел. Старший
партнер, разговаривавший по телефону, взглянул на вошедшего и кивнул. Мэлори
налил себе кофе из кофеварки и подошел к окну. Вскоре раздался звук опускаемой
телефонной трубки, и Пилгрим спросил:
- В чем дело, Хорейс?
Мэлори обернулся. В руке он держал рукопись Дайкстона.
- Судя по всему, мы расходимся во мнениях относительно важности этого
документа.
Пилгрим покачал головой.
- Нет, я понимаю, что это может оказаться очень важным. - Молодой человек
невесело рассмеялся. - Пятьдесят тысяч ежегодно, да еще без всяких вопросов - это
не шуточки. Просто я боюсь, что все это туфта.
- Что-что?
- Туфта, Хорейс. Этот парень, Дайкстон, явно из породы шутников. Он дает нам
первую часть, потом заставляет гнаться за второй частью. Впереди целая гонка по
пересеченной местности, мы на ней наверняка пупок надорвем. А в конце нас ждет
пшик. Я просто уверен!
- А как же обещанная катастрофа?
Пилгрим откинулся в кресле.
- Не могу в это поверить. И объясню почему. Предположим, что этот самый
Дайкстон имеет на нас зуб. Банк оставил без крова его мать-старушку или что-нибудь
в этом роде. Несчастная вдовица умерла от холода и голода, поэтому он нас так
ненавидит. Долгие годы Дайкстон сопел, пыхтел и разработал план мести. Теперь
давайте посчитаем. В 1918 году он уже капитан-лейтенант. Стало быть, ему чтонибудь
под тридцать. Сколько ему сейчас? Девяносто? Нет, скорее всего он мертв.
Все-все они уже на том свете: и Дайкстон, и Ленин, и Захаров. Неужели вы думаете,
что человек может пятьдесят лет вынашивать планы мести, не рассчитывая увидеть их
осуществление?
- Судя по всему, Захаров отдал распоряжение делать выплаты без ограничения
срока. По пятьдесят тысяч в год. Вы представляете себе, что такое в 1920 году была
сумма в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов?
- Конечно. Это были сумасшедшие деньги. Очень может быть, что Дайкстон
имел на Захарова серьезный компромат. Так или иначе, речь, несомненно, идет о
шантаже. Но, Хорейс, вспомните, Захаров умер в 1936 году!:
- Очевидно, вы хотите сказать, что обида Дайкстона носила личный характер и
была направлена исключительно против сэра Бэзила?
- А разве нет? Все это выглядит вполне лично. По персональному распоряжению
Захарова банк ежегодно выплачивает деньги. Примечание старшего партнера
запрещает подвергать выплаты сомнению, иначе, мол, разразится катастрофа. Помоему,
речь идет об игре, в которую играли двое. Захаров проиграл, а мы должны
платить. Причем платим мы скорее всего уже покойнику. Во всяком случае, первые
страницы пыльной от времени рукописи не убедили меня в обратном. Послушайте,
Хорейс, все это слишком мелодраматично, чтобы быть правдой!
Мэлори смотрел Пилгриму прямо в глаза.
- Нет, Лоренс, умерли не все участники тех событий.
- Кто же остался?
- "Хильярд и Клиф".
- Неужели вы думаете, что он может погубить наш банк? Откуда - из могилы?
Мэлори пожал плечами.
- Не знаю. Сэр Бэзил явно боялся какого-то катаклизма, а этот человек, уверяю
вас, не был подвержен необоснованным страхам. Мы должны выяснить, в чем дело. И
чем быстрее, тем лучше.
- Но вы ведь понимаете, Хорейс, что поиски будут стоить дорого. Скорее
...Поділитися у соцмережах
