Жанр: Триллер
Имя зверя
...зали, как вас зовут.
- Фарис Ибрагимьян, - ответил врач. Он был невысоким, седоватым человеком, с
лицом, покрытым морщинами. - Вы не помните меня, - сказал он. - Я был другом вашей
матери. Близким другом. Вы были еще ребенком, когда мы познакомились.
- Мне кажется, я вспоминаю. Я помню, как она упоминала ваше имя. Наши семьи
дружили.
- Да, - сказал врач, - наши семьи дружили. До Суэца. Тогда все развалилось. Почти
вся моя семья уехала в Европу, а я остался. Тогда здесь были нужны мои знания.
- А сейчас?
Маленький доктор поморщился и, отвернувшись, принялся собирать склянки с
лекарствами.
- Сколько времени я был болен?
- Около четырех дней. Вы быстро поправились, я доволен вами.
- Я припоминаю...
- Да?
- Вы разговаривали с моим братом. А может быть, это мне приснилось. Мне снилось
много снов. Но я помню что-то об эпидемии, распространившейся в столице. Вы говорили о
ней с беспокойством.
Доктор ответил не сразу. Он занялся своими пузырьками, сортируя их и убирая в
маленькую сумку. У него были длинные тонкие пальцы с широкими костяшками.
- Да, - сказал он. - Вы правы. Это был не сон. Сейчас вы вне опасности, и я могу вам
все сказать. В стране вспышка чумы. Первые сообщения пришли из Верхнего Египта недели
две назад. Санитарное состояние в провинциях ухудшилось, естественно, выросла опасность
эпидемий. Сперва никто не верил. Затем были зарегистрированы новые случаи заболевания.
Правительство, конечно, пыталось замалчивать. Затем оно решило ввести карантин. Но было
слишком поздно. Случаи чумы отмечены уже в Александрии.
- И заболевшие умирают?
- Да, естественно. Власти запрещают врачам использовать современные лекарства.
Медицина - часть зловредной западной культуры. Поэтому люди умирают и будут умирать.
Бог свидетель, эпидемия может уничтожить большинство населения.
- Но Всемирная Организация Здравоохранения наверняка...
Доктор засмеялся:
- Я же говорил вам - границы закрыты. Все аэропорты, морские порты, вообще все
пропускные пункты. Никому не позволено въезжать в страну или покидать ее. Египет объявлен
Дар-эль-Исламом, а весь остальной мир, даже исламские страны, теперь называется
Дар-эль-Куфр: Царство Неверных. Сегодня утром по радио было сделано заявление о чуме.
Аллах испытывает правоверных. Он выпалывает мунафикун - лицемеров.
В священных преданиях нашлись подходящие цитаты. Полная блокада оправдывается
словами Пророка из Эль-Бухари: "Если вы услышите, что в какой-то стране чума, не езжайте
туда. А если чума появится в вашей стране, не покидайте ее. Ничего лучшего не найдешь".
- А когда начнут умирать члены Совета? Доктор пожал плечами:
- И об этом уже позаботились. Опять же Эль-Бухари. "Те, кто умерли от чумы, -
мученики". Говорят, что Аллах позаботится о больных. Возможно, так и будет.
Майкл почему-то вспомнил фигуру с козлиной головой, взгляд огромных глаз, темные
ноздри, голова, медленно поворачивающаяся в свете тысячи ламп.
- А если нет?
- Чума может опустошить страну. Если это вирус-мутант, его ничто не остановит. У
меня имеются сомнения насчет долговременных эффектов вакцинации. Она ослабляет
иммунную систему. Мутация чумы в сочетании с ослабленным иммунитетом у населения
способна привести к ужасным последствиям. Жертвой болезни могут стать даже люди, которые
при обычных условиях не заразились бы. Может быть, то, что границы на замке, - благо для
человечества. - Врач сделал паузу. - Поговорили, и хватит. Вы утомлены. Вам нужен покой.
Как вы думаете, сможете попозже поесть супа?
Майкл кивнул.
- Когда придет Пол?
Ибрагимьян не ответил.
- Я спрашиваю: когда придет Пол?
Маленький врач поднял глаза к небу.
- Нет, - сказал он. - Пол не придет. Я видел его в последний раз в тот день, когда он
привел меня к вам. С тех пор он исчез. В среду утром он должен был служить мессу, но не
явился. И в нунциатуру не приходил уже много дней.
Наступила тишина. Майкл вспомнил фотографии, которые нашел у Пола в кабинете.
Глава 34
Кафедральный собор Христа и Благословенной Девы Марии, Дарем-Сити, Англия, 24
декабря
Собор был погружен в тишину и полумрак, среди которой мерцали огоньки нескольких
свечей. Раздавался кашель. Затем кто-то чихнул. Над головами собравшихся величественные
каменные своды скрывались в тени, сливаясь с мраком. Главный неф и боковые приделы были
полны народа - как всегда, в этот день года в церкви собиралось больше всего прихожан.
Люди пришли на праздник Девяти проповедей и рождественских гимнов, одевшись в тяжелые
пальто и шерстяные шарфы, резиновые ботинки и вязаные перчатки, и привели с собой детей и
свои детские воспоминания о празднике Рождества.
У массивных южных дверей раздался шорох шагов. Головы людей повернулись в сторону
процессии. Хор запел "В городе царя Давида", - сперва одинокий детский голос в пустоте,
удивительно чистый и высокий, затем к нему присоединились другие. И свечи, светящаяся
река, текущая с востока на запад. Впереди плыл высокий серебряный крест с длинными
свечами по бокам, потом медленно двигался спиной вперед регент, плавно поднимающий и
опускающий руки, дирижируя хором, за ним сам хор в белых стихарях. У некоторых -
крестики на малиновых ленточках вокруг шеи. А затем внезапно появились яркие одеяния
старшего духовенства - каноники, архидьяконы, почетные гости, декан и, самым
последним, - новый епископ, Саймон Эштон. В правой руке он держал деревянный посох.
Перед ним шел служитель - старик в черной одежде, неся короткий серебряный жезл.
На епископа устремилось множество любопытных взглядов. Он был назначен всего три
месяца назад и в первый раз служил рождественскую мессу в своем соборе, со своей
собственной паствой. Прихожане испытывали смешанные чувства к новому пастырю. Его
предшественник был одиозной фигурой, заслужившим сильную неприязнь как церковных
консерваторов, так и прихожан, но любимый либералами. Эштон принадлежал к
евангелическому крылу Церкви и имел тесные связи с архиепископом Кэйри. Он был против
посвящения женщин в сан, отвергал саму мысль о гомосексуализме среди духовенства и
посвятил себя возрождению христианского влияния в век материализма.
Вскоре после своего назначения епископ прочел проповедь, которая широко цитировалась
в прессе и угрожала сделать его по меньшей мере такой же одиозной фигурой, каким был его
предшественник. В мусульманских странах, говорил епископ, христианские общины, если они
вообще имеются, нередко существуют в условиях суровых притеснений. Международные
мусульманские миссии стараются обратить в свою веру коптов, армян, сирийцев, маронитов.
Епископ осудил подобные действия, намекая, что если в таких странах, как Египет, Иран и
Сирия, христиане не получат возможность свободно исповедовать свою религию, мусульмане
тоже могут столкнуться с ограничениями своих свобод. Проповедь была громогласно осуждена
мусульманскими лидерами в Брэдфорде, Манчестере, Лондоне и других городах.
Хор дошел до четвертого стиха:
Он, как и мы, был ребенком
И, как мы, день за днем рос.
Он был маленьким, слабым и беспомощным,
Знал улыбки и слезы, как и мы.
Где-то в центре нефа, как раз там, где проходил хвост процессии, возникло движение.
Какой-то человек поднялся со скамьи на южной стороне церкви и направился к процессии.
Сперва его заметили только несколько человек. Он встал перед епископом, заставив его
остановиться. Хор, не зная, что происходит за его спиной, продолжал двигаться вперед. Среди
каменных стен лилась песня, мелодия неземной красоты:
И наши глаза, наконец, увидят его
Сквозь его спасительную любовь...
- Что такое? - спросил епископ. - Чего вы хотите? Если вам нужно поговорить со
мной, приходите после. Нельзя прерывать службу.
Человек, сжимая что-то в правой руке, покачал головой и неслышно прошептал несколько
слов. С ближайших скамей раздались удивленные голоса.
- Пожалуйста, - сказал епископ. - Отойдите. Я...
Раздался грохот, как будто в соборе прогремел гром, эхом отражаясь от огромных резных
колонн нефа. Хор умолк. Кто-то закричал. Епископ упал на колени, будто собрался молиться.
Когда он повалился на спину, раздался второй выстрел. Больше епископ не двигался. Все
замерло.
Убийца епископа одним движением поднял пистолет, засунул ствол себе в рот, выдохнул
и нажал на спуск.
Часть V
Я возведу высокую стену между тобой и ими.
Коран, 18:95
На склад они перебрались три дня назад. Казалось, здесь будет спокойно. Но сейчас снова
становилось опасно, и Айше знала, что скоро им придется уходить отсюда.
Она едва успела скрыться в ту ночь. Бутрос пришел за ней далеко за полночь, проникнув в
дом через черный ход. Он знал об исчезновении Махди и о налете на ее кабинет и отвел ее на
свою квартиру запутанным путем, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Айше не
возражала после того, что повидала в гробнице и своем кабинете.
Вернувшись к ее дому в предрассветный час, они увидели свет в квартире и тени
неизвестных людей, скользящие по занавескам. Бутрос сжимал ее руку почти как влюбленный,
и они нырнули во тьму, отправившись на поиски убежища.
В то утро они не вернулись в квартиру в Миср-эль-Джадиде, где жил Бутрос. Они
направились в дом ее родителей, находившийся в нескольких кварталах, но обнаружили, что он
пуст. Впоследствии им рассказали, что отряд мухтасибов, явившийся среди ночи, забрал
пожилую чету. Они могли быть в тюрьме, могли быть мертвы - никто не знал.
Айше достала из кармана сигарету и закурила. Рука чуть-чуть дрожала, и пламя спички
колебалось. Чирканье спички о коробок и еле слышное потрескивание пламени были здесь
единственными звуками. Вокруг царила тишина, полная ожидания и страха.
Они решили не уезжать в деревню. Там новых людей сразу заметят, и никто не сможет
долго скрываться от любопытных глаз и болтливых языков. У Айше были родственники в
Дельте, в деревне Тух-эль-Аклам. Но даже если им можно доверять, то к их соседям это не
относится. Сейчас повсюду развелись борцы за чистоту религии, и многие деревни
прославились имамами, которые взяли себе за правило совать нос в чужие дела. В деревне они
не продержались бы и недели.
В городе никто не спрашивал твоего имени, но здесь требовалось умение находить
убежище. Им повезло, что Бутрос был коптом и, что еще важнее, поддерживал контакты с
воинствующей организацией молодых коптов. У него были друзья, охотно прятавшие их на
день-другой. Но потом им приходилось искать новое пристанище.
Айше еще не рассказала Бутросу про Майкла. Конечно, он знал о нем и, она думала,
всегда немножко ревновал. Бутрос был неженат и, насколько она знала, ни за кем не ухаживал.
В течение трех лет, что они работали вместе, он никогда никуда не приглашал ее. Это было
неудивительно: мужчины-христиане, как правило, держались подальше от
женщин-мусульманок. Такие связи были опасны. Но она знала, что он поглядывает на нее,
помнит, когда у нее день рождения, изучил ее привычки, даже знает, какой кофе она
предпочитает. Именно поэтому она обратилась к нему в минуту опасности. И сейчас она
чувствовала вину за то, что использует его чувства к ней.
Конечно, ее любовь к Майклу была не настолько всепоглощающей, чтобы она могла
забыть все другие привязанности. Но сейчас только это стояло между ней и безнадежным
отчаянием.
Она медленно курила сигарету, смакуя ее вкус, зная, что ей, может быть, долго не
придется курить. Помещение принадлежало другу Бутроса, художнику по имени Салама
Бустани, который оборудовал здесь свою студию и время от времени сам тут жил. Прежде это
был овощной склад, и кислый запах "турши" по-прежнему висел в неподвижном воздухе,
перемешавшись с запахами масляной краски и растворителя. Пол был густо усеян шелухой
жареных арбузных семечек: Салама был не слишком аккуратен.
Голые стены были увешаны его работами, которыми восхищались лишь немногие друзья;
большинство считало их бездарной мазней. На его картинах бледные мученики и отшельники
принимали облик зверей: у них были рога, хвосты и растрепанные крылья, их глаза горели
огнем. Но они тем не менее обладали какой-то притягательностью, которую Айше только
сейчас начала понимать.
Она встречалась с художником только один раз после их появления здесь. Они лишь
пожали друг другу руки и обменялись несколькими словами. Сейчас ей хотелось снова
встретиться с ним, спросить его, почему в созданных им фигурах столько отвратительного и
столько нежности в их глазах. Салама снился ей прошлой ночью, и она хорошо запомнила этот
сон. Ей снилось, что они оба голые и позолоченные и что он овладел ею с яростью, молотя
хвостом и хлеща кожаными крыльями воздух.
Она вздрогнула и отогнала от себя воспоминание. Дверь отворилась, в сарай вошел
Бутрос.
Он покачал головой.
- Плохо дело, - сказал он. - Они устроили облаву. Этой ночью они приходили к
Маркису.
Они были у Маркиса всего четверо суток назад, до того, как перебраться на склад.
- Ты думаешь?..
Он снова покачал головой:
- Нет, они не нас ищут. Сейчас все в опасности. Нам придется провести здесь еще ночь.
- Может быть, стоит уйти отсюда? Ты говорил, что проводить больше двух ночей в
одном месте опасно. А мы провели здесь уже три.
- Язнаю, но не могу найти нового убежища. Люди очень нервничают, и я их понимаю.
Кто-то... - Он замолчал, его взгляд переместился с ее лица на пятно на стене. Он выглядел
встревоженным.
- Что такое?
- Кто-то спрашивал обо мне. Хотел знать, видел ли кто-нибудь меня или слышал, где я
скрываюсь. Один из моих друзей сказал... Он сказал, что они предлагали деньги - много денег
- любому, кто может сказать им, где меня можно найти. Возможно, тебя они тоже ищут.
Эта новость заставила Айше принять решение, но она все еще колебалась. Это была
мелочь, но тем не менее она казалась предательством, как будто давала Бутросу власть над ней.
Над ней и Майклом. Но если промолчать...
- Бутрос, - сказала она, - нам нужно найти Майкла. Он может помочь нам выбраться
из Египта.
- Это легче сказать, чем сделать. Все границы закрыты. Никто не может покинуть страну
или проникнуть в нее.
- Тогда придется выбираться нелегально. Послушай...
И она рассказала ему все о Майкле, о том, кем он был когда-то. Бутрос слушал
бесстрастно, но она чувствовала его недовольство. Как и большинство юных коптов, Бутрос
был пылким патриотом, он любил Египет и хотел полной независимости для страны. Он
ненавидел нынешний режим, ненавидел любой режим, угнетавший его народ, но иностранные
агенты на египетской земле вызывали у него омерзение.
- Бутрос, он больше не агент. Он давно вышел в отставку. Но у него все еще есть
связи. - Айше ничего не сказала о том, чем Майкл занимался в Александрии. - Он может
помочь нам, мы должны найти его.
Бутрос энергично покачал головой.
- Я не хочу получать помощь от англичан, - сказал он. - Единственным достойным
событием в нашей новейшей истории было то, что мы вышвырнули англичан из страны, стали
хозяевами своей судьбы. Турки, мамелюки, французы, англичане - мы их всех выгнали.
Впервые за много столетий наш народ сам правит страной. А ты теперь хочешь прийти к ним и
клянчить объедки с их стола.
Его ответ уязвил Айше. Бутрос ничего не понимал. Но она не видела смысла в споре.
- Сейчас это не важно, - сказала она. - Сейчас важно выбраться из страны, рассказать
кому-нибудь о том, что мы видели. Или ты думаешь, что нам лучше все забыть?
Бутрос ничего не сказал.
Айше взглянула на него:
- У тебя не найдется сигареты?
- Нет, я...
- Боже мой, как я хочу курить. Нервы ни к черту.
- В магазинах больше нет сигарет. Их...
Айше неожиданно встала и подошла к стене. Бутрос беспомощно глядел, как она бьет в
стену кулаком. Он так любил ее и ничем не мог помочь ей!
- Ты поранишься, - сказал он.
- Ну и что? - Она повернулась и посмотрела на него.
- Посмотри на себя, - ответил он. - Ты ужасно выглядишь.
- Ты думаешь, что я этого хочу?
Он покачал головой, устремив глаза в пол. После исчезновения мужа Айше он не сказал и
не сделал ничего, чтобы дать ей понять о своих чувствах. Каждый день он ожидал новостей о
смерти Рашида, а вместе с ними возможности - всего лишь возможности, что когда-нибудь
она почувствует себя свободной, чтобы полюбить его. Когда они нашли мертвого Рашида, он
знал, что ей нужно время, время на скорбь, на то, чтобы примириться с потерей. Он терпеливо
ждал. И затем, как черная туча на голубом небе, появился Майкл Хант и разбил все его
надежды и мечты.
Он печально посмотрел на нее.
- Ты права, - сказал он, - нам нужно выбираться из страны. - Он сделал паузу. - Ну
хорошо. Ты можешь найти Майкла?
Она прислонилась к стене.
- Только одну сигаретку, - прошептала она. - Одну поганую сигаретку, и все. - Она
подняла глаза и медленно покачала головой. - Не знаю, - сказала она. - Прости, наверно, я
забыла рассказать - я писала ему в Александрию, но ответа не получила. А затем началось все
это. Может быть, он вернулся в Каир и ищет меня. Не знаю.
- Тогда наш разговор - пустая трата времени.
- Не знаю. Может быть. Но есть один человек, который может нам помочь, который
может найти Майкла. Но, обратившись к нему, мы очень сильно рискуем.
- Ну хорошо, пойдем к этому человеку. Кто он такой?
- Ахмад Шукри. Его зовут Ахмад Шукри.
- Ты его знаешь?
Айше кивнула, чувствуя себя ужасно усталой.
- Да, - прошептала она. - Я знаю его и знаю, чем он занимается.
Бутрос ждал. Он чувствовал в ее голосе страх и отвращение.
- Ахмад Шукри - мой дядя, - сказала она. - Брат моего отца. Он... - Она замолчала
и посмотрела на Бутроса. - Он полковник в мухабарате. Его кабинет находится в
штаб-квартире службы безопасности в Майдан-Лазури. И он был главным осведомителем
британской разведки, когда Майкл возглавлял секцию в Каире.
Он лежал в кровати, прислушиваясь к едва слышным звукам, доносившимся из внешнего
мира. Он не знал, что происходит в городе. Пять раз в день он слышал призыв к молитве из
соседней мечети Юсуф-эль-Шурбаджи. Чтобы попасть на небо, нужно так мало веры - с
горчичное зернышко. И так мало неверия, чтобы попасть в ад, - достаточно взглянуть на
женское лицо. Майкл никогда не ощущал такого глубокого отчаяния.
Иногда он сидел в кресле у маленького окна и смотрел на улицу. Окно выходило в
мрачный дворик с кипарисами и павлинами, бродящими по замерзшей траве, не засыпанной
снегом. К вечеру по стене протягивалась тень от высокого минарета. Когда-то здесь работал
фонтан, маленький бронзовый фонтан, оживлявший дворик, но сейчас он был сух и засыпан
листьями и мусором.
Почему Пол бросил его? Сперва отец, затем Кэрол, теперь Пол. Предательство завелось в
его семье как вирус. Предательство Пола было труднее перенести. Как и все неверующие,
Майкл ждал от верующих совершенства.
Доктор Ибрагимьян регулярно навещал его, принося еду и лекарства. Лицо и жесты
маленького доктора носили следы неизгладимой печали. Уголки его рта были постоянно
опущены вниз, затуманенные, расстроенные глаза запали. Он был изгоем в собственной стране,
человеком без дома и без памяти о доме.
Майкл расспрашивал его о том, что творится во внешнем мире. Ибрагимьян говорил, что
боится. На врачей и всех, кто мог опровергнуть официальные сообщения о распространении
эпидемии, объявили охоту. И на иностранцев. Их выслеживали и отправляли в лагеря. Среди
коптов росла тревога. В Минье случились беспорядки.
Доктор принес маленький радиоприемник, и Майкл мог ловить местные передачи. Но он
быстро уставал от речей и проповедей, от бесконечных цитат из Корана и непрерывных молитв.
Новостей было очень мало, а те, что были, оказывались так же бессодержательны, как рыхлый
белый хлеб. Когда ему надоедало слушать радио, он сидел у окна, глядя во двор. Несколько раз
он видел, как кто-то приходил и уходил, - сутулая фигура в темной одежде. Когда он спросил
Ибрагимьяна, кто это такой, доктор пожал плечами и ничего не ответил.
В воскресенье никто не служил мессу. Отец Доминик все еще находился в госпитале. Пол
так и не появился. Тех немногих прихожан, которые желали выслушать мессу, отвезли на
машине в церковь Святого Семейства в Эль-Маади. Майкл провел весь день за книгами, но
когда в тот вечер ложился спать, не мог вспомнить ни слова из прочитанного.
В понедельник Ибрагимьян не пришел. Майкл нашел в кухне немного еды и приготовил
себе обед, но потом его стошнило. По радио новостей не было. Один раз он услышал на улице
крики, но, когда выглянул, никого не увидел. Призывы к молитве, как и раньше, продолжались
- пять раз в день. Как-то он услышал голоса играющих детей. Больше они не повторялись.
Ибрагимьян не пришел и во вторник.
В тот вечер Майкл решил сходить в церковь. Днем он слышал какие-то звуки,
доносившиеся оттуда. Ибрагимьян не показывался, и он, конечно, беспокоился. Кроме того,
ему надоело день за днем сидеть в одиночестве в крохотной комнатке.
От дома священника к церкви вела через двор дорожка, залитая потрескавшимся
цементом. Майкл поспешно прошел по ней, направляясь к боковой двери церкви. Над его
головой мерцали звезды. После новолуния прошло двенадцать дней, и луна висела в небе
огромным шаром. Он что-то когда-то слышал о связи между луной и чумой - что эпидемия
достигнет пика, когда завтрашняя луна пойдет на убыль?
К удивлению Майкла дверь церкви оказалась незаперта. Он положил непонадобившийся
ключ в карман и проскользнул внутрь, захлопнув за собой дверь. Знакомый запах воска и
благовоний застал его врасплох, моментально вернув его в детский мир надежд и заблуждений.
Он зашел в ризницу, нашарил около двери выключатель, и маленькую комнатку залил
мерцающий свет флюоресцентной лампы. В открытом шкафу висели церковные одеяния. На
столе сложены неровной кучкой пачки свечей. На низкой полке стояло множество служебников
на разных языках. На стене висела фотография нынешнего Папы, со щеками, ввалившимися от
болезни.
С другой стороны двери, ведущей в собственно церковь, раздался тихий звук. Еле
слышный, торопливый звук, тут же затихший. "Мыши, - подумал Майкл, - или крысы".
Мысль о крысах встревожила его. Они были главным разносчиком чумы. Майкл протянул руку
и выключил свет.
У него был с собой пистолет, "хелуан", отобранный у агента мухабарата. Днем Майкл
почистил и смазал его, найдя маленькую бутылку с елеем. Без сомнения, использовать елей для
смазки пистолета было грешно, но для Майкла безопасность была важнее грехопадения. Затвор
двигался плавно, но произвести пробный выстрел не было возможности, и ему оставалось
только надеяться, что пистолет не подведет его.
Затаив дыхание, Майкл чуть приоткрыл дверь, не зная, заскрипит ли она. Он никак не
ожидал увидеть зрелище, которое предстало его глазам.
В первое мгновение он подумал, что в церкви пожар. Казалось, что кто-то достал с неба
луну и, разорвав ее на кусочки, раскидал их в приступе безумия по спящей церкви. Мерцающее
пламя тысячи свечей бросало отблески на маслянистое дерево, цветное стекло и трепещущую,
сверкающую позолоту росписей. Свет плясал среди теней, и все же, как ни странно, церковь
оставалась темной. Майкл осторожно вошел в церковь, услышав при этом другой звук -
шарканье ног со стороны главных дверей. Он обернулся и успел увидеть темную фигуру,
скрывшуюся в ночи. Майкл бросился в погоню, на бегу неловко вытаскивая из кармана
пистолет.
Дверь распахнулась. Пять ступеней паперти вели к короткой тропинке к воротам. Ворота
выходили на улицу. Майкл среди непроглядного мрака услышал, как захлопнулись ворота. Он
побежал к ним, открыл и, высочив на улицу, увидел, как неизвестный вскочил в коляску
маленького мотоцикла. Водитель пнул ногой стартер, мотор затарахтел, и мотоцикл,
скатившись с тротуара, умчался в ночь.
Улица была узкой и пустынной. Майкл прислонился к воротам, замерзший и ослабленный
своим внезапным, бессмысленным порывом. Где-то залаяла собака, встревоженная треском
мотоцикла. Водитель прибавил оборотов, и рев мотора постепенно затих в ночи. Собака
продолжала некоторое время лаять, к ней присоединились другие псы, затем умолкли.
Послышался женский голос. В соседнем доме кто-то громко заплакал. Майкл устало побрел
обратно к церкви.
В темноте спокойно горели свечи. Он осторожно шагнул вперед, закрыв за собой дверь,
слыша, как в груди стучит сердце. Что-то здесь было не так.
Слева от него стояла высокая гипсовая статуя Девы с Младенцем. Кто-то ярко-красной
краской подрисовал ей соски. Ее лица Майкл не видел, потому что на статую была нахлобучена
козлиная голова с широкими, перекрученными рогами и жидкой бородой, закапанной кровью.
Майкл пытался отвести глаза, но не мог. Его взгляд неудержимо притягивало к себе это жуткое
богохульство.
Наконец он отвернулся. Статуя Св. Иоанна Крестителя на другой стороне церкви была
обезглавлена. Кто-то привязал к ней пенис животного - быка или верблюда, Майкл не мог
определить. Пламя свечей заливало безголовый торс. Одна свеча догорела до подсвечника и
погасла.
В центре нефа к алтарю тянулся ручеек крови. Майкл почувствовал, что сердце у него
заколотилось в предчувствии чего-то страшного. Он, как участник жуткой полночной мессы,
медленно пошел по приделу. Свечи по обоим сторонам оплывали. На белом покрове алтаря
была написана фраза по-арабски, вторая половина стиха из Корана, описывающего смерть
Иисуса: "ма каталуху ва ма салабуху валакин шуббиха лахум" - "Его не убили и не распяли,
но показали им вместо него другого, похожего на него".
Майкл поднял глаза. Над алтарем возвышался крест. С него сняли гипсовую фигуру Бога,
заменив трупом человека. Его раздели, оставив только залитые кровью трусы, привязали к
кресту толстыми веревками, прибили руки и ноги гвоздями и надели на голову венец - не
терновый, а сделанный из сломанных бритвенных лезвий, покрытых засохшей кровью. Голова
распятого была наклонена, и лицо оставалось невидимым.
К перекладине креста по-прежнему была прислонена лестница. Медленно, как во сне,
Майкл поставил ногу на первую перекладину. Ему казалось, что надо подняться на огромную
высоту, а тело
...Поділитися у соцмережах
