Жанр: Триллер
повести и Рассказы
...лечами, фальшивый мавр снова
сел, однако, положив, саблю на колени.
- Очень хорошо, - бесстрастно произнес он, отрывая большую гроздь винограда
и запихивая ягоды в рот; продолжая жевать, он сообщил: - Я Диего де Гусман, из
Кастилии. Ищу в Египте своего врага.
- Кого? - с интересом спросил Аль Афдал.
- Бербера по имени Захир эль-Гази, да обгложут собаки его кости!
Турок вздрогнул.
- Клянусь Аллахом, ты замахнулся на серьезную мишень! Ты знаешь, что этот
человек теперь эмир Египта, и генерал всех берберских войск калифов Фатимидов?
- Клянусь Святым Петром, - ответил испанец, - это столь же неважно, как если
бы он был подметальщиком улиц.
- Твоя кровная месть далеко тебя завела, - заметил Аль Афдал.
- Берберы из Малаги подняли мятеж против арабского губернатора, - внезапно
сказал де Гусман. - Они обратились за помощью к Кастилии. Пятьсот рыцарей
отправились им на выручку. Прежде чем мы смогли добраться до Малаги, этот
проклятый Захир эль-Гази предал своих товарищей, отдав их в руки калифа. Затем он
предал нас. Ничего не зная о случившемся, мы попали в ловушку, устроенную
маврами. Лишь я один уцелел в этой резне. Три моих брата и дядя пали в тот день
рядом со мной. Меня бросили в мавританскую тюрьму, и прошел год, прежде чем мои
люди собрали достаточно золота для выкупа.
Снова оказавшись на свободе, я узнал, что Захир бежал из Испании в страхе перед
собственным народом. Однако Кастилия нуждалась в моем мече. Прошел еще год,
прежде чем я смог ступить на тропу мщения. Целый год я искал его в мусульманских
странах, переодевшись мавром, язык и обычаи которых узнал за многие годы войны с
ними, и за время пребывания в их плену. Лишь недавно мне стало известно, что
человек, которого я ищу, находится в Египте.
Аль Афдал ответил не сразу, разглядывая суровые черты собеседника и видя в них
неукротимую природу диких нагорий, где горстка воинов-христиан три столетия
бросала вызов мечам ислама.
- Как давно ты в Аль-Медине? - внезапно спросил он.
- Всего несколько дней, - буркнул де Гусман. - Но достаточно, чтобы понять,
что калиф свихнулся.
- Ты должен понять еще кое-что, - ответил Аль Афдал. - Аль Хаким и в самом
деле сумасшедший. Я говорю чужеземцу то, что не осмелился бы сказать
мусульманину - однако все это и так знают. Народ, который принадлежит к суннитам,
стонет под его пятой. Три армии поддерживают его власть. Во-первых, берберы из
Каируана, где впервые пустила корни шиитская династия Фатимидов; во-вторых,
черные суданцы, которые под предводительством эмира Османа с каждым годом
приобретают все большую власть; и в-третьих, мамелюки, или бахариты, Белые Рабы
Реки - турки и сунниты, к которым принадлежу и я. Их эмир - Эс-Салих Мухаммад,
и все трое: он, эль-Гази и черный Осман, в достаточной степени одержимы ненавистью
и завистью друг к другу, чтобы развязать десяток войн.
Захир эль-Гази пришел в Египет три года назад в поисках приключений и без
гроша в кармане. Он возвысился до положения эмира, отчасти благодаря венецианской
рабыне по имени Заида. У калифа тоже есть за кулисами женщина, арабка, по имени
Зулейка. Но ни одна женщина не в силах повлиять на Аль Хакима.
Диего поставил пустой бокал и пристально посмотрел на Аль Афдала. У испанцев
еще не вошли в привычку изысканные манеры, позднее ставшие одной из их главных
черт. В жилах кастильца все еще текло больше нордической, чем латинской крови.
Диего де Гусман рубил сплеча, подобно предкам готам своим.
- И что теперь? - спросил он. - Собираешься выдать меня мусульманам, или ты
говорил правду насчет того, что умеешь хранить тайну?
- Я не испытываю любви к Захиру эль-Гази, - задумчиво произнес Аль Афдал,
словно про себя, поворачивая в пальцах кольцо, которое забрал у чернокожего гиганта.
- Заман был псом Османа; однако берберское золото может купить суданский меч. -
Подняв голову, он впервые с начала беседы посмотрел де Гусману в глаза.
- Я тоже кое-что должен Захиру, - сказал он. - Я не только сохраню твою
тайну. Я помогу тебе отомстить!
Де Гусман резко наклонился вперед, и его железные пальцы впились в покрытое
шелком плечо турка.
- Ты говоришь правду?
- Пусть Аллах покарает меня, если я лгу! - поклялся турок. - Послушай, вот
мой план...
2
Пока в тайной винной лавке Хромого Ахмеда турок и испанец, склонившись друг к
другу, обсуждали мрачный заговор, внутри массивных стен Эль-Кахиры происходили
события не менее важные. Среди теней домов пробиралась фигура в покрывале и
капюшоне. Впервые за семь лет по улицам Каира шла женщина.
Осознавая чудовищность своего преступления, она дрожала от страха, вызванного
отнюдь не окружавшим ее полумраком, в котором могли прятаться грабители. Камни
ранили ее ноги в изорванных бархатных туфлях; уже семь лет сапожникам Каира
запрещено было изготовлять уличную обувь для женщин. Аль Хаким постановил, что
женщины Египта должны сидеть взаперти, подобно птицам в вызолоченных клетках.
Одетая в лохмотья женщина, в страхе пробиравшаяся по ночным улицам, не
относилась к сословию нищих попрошаек. Утром слухи распространятся по
таинственным каналам от гарема к гарему, и злорадные женщины, развалясь на
бархатных подушках, будут радостно смеяться над позором своей сестры, которой они
завидовали и которую ненавидели.
Заида, рыжеволосая венецианка, фаворитка Захира эль-Гази, обладала большей
властью, чем любая другая женщина в Египте. Теперь же, пока она словно изгнанница,
крадучись пробиралась сквозь ночь, ее раскаленным железом жгло осознание того, что
она помогла своему вероломному любовнику и повелителю подняться к вершинам
мира лишь для того, чтобы другая женщина насладилась плодами ее тяжких трудов.
Заида происходила из тех женщин, красота и ум которых могли поколебать не
один трон. Она едва помнила Венецию, откуда ее в детстве похитили пираты-варвары.
Корсар, который взял ее к себе и воспитал для своего гарема, погиб в сражении с
византийцами, и стройной четырнадцатилетней девочкой Заида попала в руки владыки
Крита, томного, изнеженного юноши - она крутила им как хотела. Затем, несколько
лет спустя, был набег египетского флота на греческие острова, грабеж, резня, огонь,
рушащиеся стены и предсмертные вопли, и рыжеволосая девушка, кричащая в
железных объятиях смеющегося гиганта-бербера.
Поскольку Заида происходила из народа, чьи женщины повелевали мужчинами,
она не погибла и не превратилась в хнычущую игрушку. Ее натура была гибкой, словно
молодое деревце, которое гнется под порывами ветра, но не ломается. Довольно скоро
она, если и не подчинила себе полностью Захира эль-Гази, но по крайней мере стала с
ним вровень, и поставила себе задачу сделать из него выдающуюся личность. Он
обладал достаточным умом и энергией, ему не хватало лишь некоего побудительного
толчка к завоеванию власти. Этим стимулом стала Заида.
И теперь Захир, сочтя себя вполне способным подняться по сверкающим ступеням
и без нее, отшвырнул ее прочь. Аллах наделил его похотью, которую ни одна
женщина, даже самая желанная, не в силах была удовлетворить, но Заида не потерпела
бы соперницы. Тем более такой, как Зулейка. Стоило стройной арабке лишь
улыбнуться берберу, и мир рыжеволосой венецианки рухнул. Захир лишил ее всего и
выбросил на улицу, словно обычную шлюху, лишь из милосердия позволив прикрыть
наготу.
Погруженная в мрачные мысли, она внезапно подняла взгляд при виде высокой
фигуры в капюшоне, которая, выйдя из тени нависающего балкона, преградила ей
путь. На незнакомце была широкая накидка, и капюшон скрывал черты лица. Лишь
глаза мерцали в звездном свете. Она тихо вскрикнула и отшатнулась.
- Женщина на улицах Аль-Медины! - Прозвучал странный глухой голос. - Не
есть ли это неповиновение указу калифа, да хранит его Аллах?
- Я оказалась на улице не по своей воле, мой господин, - ответила женщина. -
Хозяин выгнал меня, и мне негде преклонить голову.
Незнакомец наклонил голову в капюшоне, стоя подобно статуе, словно воплощая в
себе тягостную картину ночи и тишины. Заида беспокойно наблюдала за ним. В нем
было нечто зловещее; он больше походил не на человека, размышляющего над
рассказом случайно встреченной девушки-рабыни, а на мрачного пророка,
обдумывающего судьбу грешницы.
Наконец, он поднял голову.
- Идем! - В его голосе звучал скорее приказ, чем приглашение. - Я найду для
тебя место. - Не оборачиваясь, он двинулся прочь по улице. Она поспешила следом,
плотнее запахнув грязное платье. Она не могла ходить по улицам всю ночь; любой
офицер калифа мог отрубить ей голову за нарушение указа Аль Хакима. Незнакомец
мог вести ее прямо в рабство, но у нее не было выбора.
Молчание спутника действовало ей на нервы. Несколько раз она пыталась
заговорить, но отсутствие какой-либо реакции с его стороны в конце концов заставило
ее замолчать, возбуждая любопытство и задевая самолюбие. Никогда еще ее попытки
заинтересовать мужчину не заканчивались столь откровенной неудачей. Она ощущала
некое неуловимое равнодушие с его стороны, неестественное и пугающее. Ей стало
страшно, но она шла следом за незнакомцем, поскольку не знала, что еще можно
предпринять. Он заговорил лишь однажды, когда, оглянувшись, она в ужасе увидела
позади несколько крадущихся темных фигур.
- Нас преследуют! - воскликнула она.
- Не обращай внимания, - ответил он своим странным голосом. - Они всего
лишь слуги Аллаха, которые служат ему подобающим им образом.
Этот загадочный ответ заставил ее содрогнуться, и больше она не услышала ни
слова, пока они не подошли к небольшим воротам в высокой стене. Незнакомец
остановился и громко крикнул. Ему ответили изнутри, ворота открылись, и в них
появился молчаливый негр, высоко державший факел. В его мертвенно-бледном свете
незнакомец казался нечеловечески высоким.
- Но это... это же ворота Великого Дворца! - заикаясь, произнесла Заида.
Вместо ответа незнакомец откинул капюшон, открыв длинный бледный овал лица,
на котором горели странно мерцающие глаза.
Заида вскрикнула и упала на колени.
- Аль Хаким!
- Да, Аль Хаким, о неверная грешница! - Его глухой голос звучал подобно
похоронному звону, неумолимый и безжалостный, словно медные трубы страшного
суда. - О, самонадеянная и глупая женщина, осмелившаяся нарушить указ Аль
Хакима, который есть слово Господне! Та, что ходит по улицам во грехе, и отвергает
приказания благочестивого правителя! О Аллах, могучий и великий! О, Повелитель
Трех Миров, отчего не поразишь ты ее ударом молнии, дабы все узрели ее участь и
содрогнулись!
Затем, внезапно переменив тон, он резко крикнул:
- Схватить ее!
Когда руки чернокожих слуг коснулись ее тела, Заида упала в обморок - в первый
и последний раз в жизни.
Она не чувствовала, как ее подняли и пронесли через ворота, через увитые цветами
и пахнущие пряностями сады, через коридоры, обрамленные спиральными колоннами
из алебастра и золота, а затем в комнату без окон, двери которой были заперты на
золотые засовы, украшенные аметистами.
Венецианка пришла в себя на покрытом коврами и подушками полу. Ошеломленно
оглядевшись по сторонам, она внезапно вспомнила все, что с ней случилось. Тихо
вскрикнув, она отпрянула, увидев над собой схватившего ее человека. Калиф стоял со
сложенными на груди руками и мрачно горящими глазами, которые, казалось,
прожигали ее насквозь.
- О Лев Правоверных! - Взмолилась она, пытаясь подняться на колени. -
Пощади! Пощади!
Еще не договорив, она уже понимала всю тщетность просьб о пощаде - здесь
милосердие было неизвестно. Она стояла на коленях перед самым ужасным из
монархов мира, чье имя звучало проклятием в устах христиан, иудеев и правоверных
мусульман; человека, который, объявив себя наследником Али, племянника Пророка,
был главой шиитского мира, воплощением Божественного Разума для всех шиитов;
человека, приказавшего убить всех собак, вырубить лозы и сбросить в Нил весь мед и
виноград; человека, который запретил все азартные игры, конфисковал собственность
христиан-коптов и подверг собственный народ ужасным пыткам; человека, который
считал неподчинение любому из его приказов, сколь бы незначительно оно ни было,
самым тяжким из всех возможных грехов. Переодевшись, он бродил ночами по
улицам, как когда-то Гарун аль-Рашид, следя за тем, чтобы соблюдались все его указы.
Аль Хаким смотрел на нее немигающим взглядом, и Заида чувствовала, как внутри
у нее все сжимается от ужаса.
- Богохульница! - прошипел он. - Орудие шайтана! Дочь сил зла! О Аллах! -
внезапно закричал он, воздевая к небу руки в широких рукавах. - Какого наказания
заслуживает сей демон? Какой кары, каких ужасных мук будет достаточно, чтобы
воздать ей по справедливости? Даруй мне мудрость, о Аллах!
И тогда Заида поднялась с колен, сбросила порванное покрывало и вытянула руку,
указывая на его лицо.
- Зачем ты призываешь Аллаха? - истерически взвизгнула она. - Призови Аль
Хакима! Аллах - это ты! Аль Хаким - Бог!
Неожиданно смолкнув, он закружился на месте, схватившись за голову и что-то
неразборчиво крича. Затем он выпрямился и ошеломленно взглянул на нее. К ее
природным актерским способностям добавился неприкрытый ужас того положения, в
котором она оказалась. В глазах Аль Хакима она выглядела ослепленной неким
неземным великолепием.
- Что ты видишь, женщина? - прошептал он.
- Аллах явил свой лик предо мной! - прошептала она в ответ. - В твоем лице,
сияющем словно утреннее солнце! О нет, я сгораю, я умираю в сиянии твоей славы!
Она закрыла лицо руками и, дрожа, упала на колени. Аль Хаким провел дрожащей
рукой по лбу и вискам.
- Бог! - прошептал он. - Да, я Бог! Я догадывался... я мечтал об этом... я, и
только я обладаю мудростью Бесконечного. Теперь же и смертный узрел это, узнал
Бога в обличий человека. Да, это истина, которой учат наставники шиитов -
Воплощение Божества. Наконец передо мной предстала Истина из истин. Не просто
воплощение божества - самого Аллаха! Аль Хаким - Аллах!
Обратив взгляд на женщину у своих ног, он приказал:
- Встань и посмотри на своего Бога!
Она робко поднялась, съежившись под его немигающим взглядом. Венецианка
Заида не казалась чрезвычайно красивой в глазах арабов, требовавших идеально
отточенных черт и изящной фигуры, но она была хороша собой: крепко сложенная, с
большой грудью, массивными бедрами и плечами несколько шире обычного. Нельзя
было отнести к классическим греческим образцам и ее слегка веснушчатое лицо.
Однако от нее исходила жизненная энергия, превосходившая внешнюю красоту. В
карих глазах светился проницательный разум, а в гибких руках и крупных бедрах
чувствовалась физическая сила.
Что-то изменилось в широко раскрытых глазах Аль Хакима; казалось, он впервые
отчетливо увидел ее.
- Твой грех прощен, - нараспев произнес он. - Ты первая, кто приветствовал
своего Бога. Отныне ты будешь служить мне верой и правдой.
Она распростерлась перед ним, целуя ковер у его ног, и он хлопнул в ладоши.
Низко кланяясь, вошел евнух.
- Немедленно отправляйся в дом Захира эль Гази, - приказал Аль Хаким, глядя
поверх головы слуги и словно не замечая его. - Скажи ему: "Это слово Аль Хакима,
который есть Бог: день завтрашний станет началом великих событий, строительства
кораблей и сбора воинства, так, как ты и желал; ибо Бог есть Бог, и неверные слишком
долго оскверняли имя Его!"
- Слушаю и повинуюсь, господин, - пробормотал евнух, с поклоном направляясь
к дверям.
- Я сомневался и опасался, - словно во сне сказал Аль Хаким, устремив взгляд в
одному ему известную даль. - Я не знал - как знаю теперь - что Захир эль-Гази
есть орудие Судьбы. Когда он убеждал меня в необходимости завоевания мира, я
колебался. Но я - Бог, а богу подвластно все; о да, все царства и слава!
Окинем взглядом мир той знаменательной ночи 1021 года от Рождества Христова.
Это была одна из ночей века перемен, века, в котором в муках рождался современный
мир. Это был мир, раздираемый в клочья и алый от крови, мир хаоса и страха, мир,
беременный невероятным могуществом, но казавшийся погруженным в застой и
лежавшим в развалинах.
Суннитское население Египта стонало под пятой шиитской династии - династии,
давно уже не владевшей миром, но до сих пор могущественной, простиравшейся от
Евфрата до Судана. Между границами Египта и западным морем тянулась бескрайняя
пустыня, населенная дикими племенами, номинально подвластными калифу. Когда-то
они разгромили готское королевство Испании, и ныне нуждались лишь в
могущественном вожде, чтобы вновь обрушиться сметающей все на своем пути волной
на христианский мир.
В Испании разделенные мавританские провинции уступили перед натиском войск
Кастилии, Леона и Наварры. Однако эти христианские королевства, несмотря на силу и
отвагу их воинов, не смогли бы противостоять объединенному нападению
последователей ислама. Они образовали западный рубеж христианского мира, в то
время как Византия стала его восточным рубежом, как в дни Омара и его
всепобеждающих союзников, сдерживая рога Полумесяца и не давая им сомкнуться в
центре Европы в неумолимый круг. Полумесяц отнюдь не был мертв; он лишь спал, и
даже во сне били барабаны его империи.
Раздробленная Европа была слабее в центре, чем у границ. Уже начался процесс
формирования наций, но подлинного национального духа еще не существовало.
Во Франции не было еще ни Карла Великого, ни Мартеля - лишь нищее,
измученное постоянными бедствиями крестьянство, воюющие друг с другом феодалы,
и земля, раздираемая спорами между Капетингами и герцогом Нормандским,
сюзереном и мятежным вассалом. Типичная ситуация для Европы.
Да, на Западе имелись сильные личности: Кнут Датчанин, правивший саксонской
Англией; Генрих Германский, император призрачной Священной Римской Империи.
Однако Кнут мало чем отличался от правителя любой другой страны, отрезанной
морями от остального мира, а император был озабочен объединением земель своих
соперников в Германии и Италии и отражению атак вторгающихся в его владения
славян.
В Византии клонилось к закату знаменитое царство базилевса Василия
Болгаробойца. Длинные тени уже наползали с востока, со стороны Золотого Рога.
Византия все еще оставалась самым могущественным оплотом христианства; однако у
запада, со стороны Бухары, двигались орды степных кочевников, намереваясь лишить
Восточную Империю ее последних владений в Азии. Сельджуки, отраженные на юге
блистательной Индо-Иранской империей Махмуда из Газни, уходили на закат солнца,
и никто их не мог остановить, пока копыта их коней не омыли воды Средиземного
моря.
На улицах Багдада персы сражались с турецкими наемниками слабого калифа
Аббасида. Однако ислам не был разгромлен - он лишь распался на множество частей,
словно осколки сверкающего лезвия. Активные силы сосредоточились в Египте, в
Газни, среди мародерствующих сельджуков. Их потенциальные союзники в Сирии,
Ираке, Аравии, среди воинственных племен Атласа, были достаточно сильны для того,
чтобы, объединенные сильной рукой, прорвать западные рубежи христианского мира.
Византия продолжала оставаться неприступной крепостью; однако стоило
испанским королевствам пасть под внезапным натиском из Африки, и орды
завоевателей хлынули бы в Европу почти без всякого сопротивления. Так выглядела
картина мира того времени: и Восток, и Запад разделены и бездеятельны; на Западе
еще не зародился тот пламенный дух, который семьдесят пять лет спустя стремительно
покатился на восток крестовым походом; на Востоке же не имелось никого, подобного
Саладдину или Чингисхану. Однако, стоило появиться такому человеку, и рога
возрожденного Полумесяца могли сомкнуться в кольцо, не в центральной Европе, но
вокруг стен Константинополя, атакованного как с севера, так и с юга.
В ту роковую и знаменательную ночь две фигуры в капюшонах остановились возле
группы пальм среди руин ночного Каира. Перед ними лежали воды канала ЭльХалидж,
а за ним на самом берегу возвышалась высокая крепостная стена из
высушенного солнцем кирпича, окружавшая Эль-Кахиру и отделявшая царственное
сердце Аль-Медины от остальной части города. Построенный завоевателямиФатимидами
полвека назад, внутренний город в сущности представлял собой
гигантскую крепость, дававшую убежище калифам, их слугам и отрядам наемников,
запретную для простых смертных.
- Можно взобраться по стене, - пробормотал де Гусман.
- И никак не приблизиться к нашему врагу, - ответил Аль Афдал, ощупью
пробираясь в тени деревьев. - Нашел!
Де Гусман увидел, что турок шарит возле чего-то напоминавшего груду обломков
мрамора. Их обступали руины, населенные лишь летучими мышами и ящерицами.
- Древнее языческое святилище, - пояснил Аль Афдал. - Оно давно заброшено
и разрушено, - но скрывает в себе больше, чем покажется на первый взгляд!
Он поднял широкую плиту, и под ней открылись ступени, ведущие вниз в черную
зияющую тьму; де Гусман подозрительно нахмурился.
- Это, - сказал Аль Афдал, чувствуя его неуверенность, - вход в туннель,
который ведет в дом Захира эль-Гази, находящийся прямо за стеной.
- Под каналом? - недоверчиво спросил де Гусман.
- Да; когда-то дом Гази был домом развлечений калифа Кумаравея, который спал
на наполненной воздухом подушке, плававшей в пруду из ртути, под охраной
сторожевых львов - и несмотря на все это, погиб от кинжала мстителя. Он
подготовил тайные ходы из всех своих дворцов и домов развлечений. До Захира эльГази
дом занимал его соперник, Эс-Салих Мухаммад. Бербер ничего не знает об этом
потайном ходе. Я мог бы воспользоваться им и раньше, но до сегодняшней ночи не
был уверен в том, что хочу его убить. Идем!
Вытащив мечи, они на ощупь спустились по каменным ступеням и в кромешной
тьме двинулись по прямому туннелю. Касаясь пальцами стен и потолка, де Гусман
понял, что они состоят из громадных каменных блоков, вероятно, позаимствованных
из разграбленных строений, времен фараонов. По мере того, как они продвигались
вперед, камни под ногами становились все более скользкими, а воздух - все более
влажным и затхлым. Холодные капли упали за шиворот де Гусману, и он, вздрогнув,
выругался. Они шли под каналом. Чуть позже тьма слегка рассеялась, Аль Афдал чтото
предупреждающе прошептал, и они начали подниматься по другим каменным
ступеням.
Наверху турок остановился и нашарил рукой засов. Панель отошла в сторону, и
перед ними предстал устланный коврами сводчатый коридор, залитый мягким светом.
Де Гусман понял, что они действительно прошли под каналом и громадной стеной, и
теперь стояли в запретных пределах Эль-Кахиры, таинственных и сказочных.
Аль Афдал скользнул в открывшийся проем, и когда де Гусман последовал за ним,
вновь задвинул дверь, превратившуюся в одну из стенных панелей розового дерева,
неотличимую от других. Затем турок быстро зашагал по коридору, не колеблясь,
словно человек, прекрасно знающий, куда и зачем идет. Испанец двинулся следом, с
саблей в руке, непрестанно озираясь по сторонам.
Они миновали занавес темного бархата и оказались перед сводчатой дверью из
инкрустированного золотом черного дерева. Мускулистый негр, на котором не было
ничего, кроме объемистых шелковых шаровар, вскочил, замахиваясь чудовищных
размеров саблей. Однако он не кричал; его лицо было зверским лицом немого.
- Лязг стали поднимет всех на ноги, - бросил Аль Афдал, уклоняясь от меча
евнуха. Когда чернокожий пошатнулся, не рассчитав усилий, де Гусман подставил ему
подножку. Тот растянулся на полу, и турок пронзил клинком черное тело.
- Быстро и без шума! - тихо рассмеялся Аль Афдал. - А теперь - за настоящей
добычей!
Он осторожно дотронулся до двери, в то время как испанец присел у него за
спиной, шумно дыша сквозь зубы, с горящими как у охотящегося кота глазами. Дверь
подалась, и де Гусман прыгнул мимо турка в комнату. Аль Афдал последовал за ним, и,
закрыв за собой дверь, прислонился к ней спиной, смеясь в лицо человеку, с
изумленным проклятием привставшего с дивана.
- Мы загнали оленя, брат!
Однако на губах Диего де Гусмана не было усмешки, когда он очутился над
полулежащим хозяином комнаты. Аль Афдал увидел, как дрожит поднятая сабля в
мускулистой руке мстителя.
Захир эль Гази был высоким, крепким мужчиной, с коротко подстриженными
рыжеватыми волосами и ухоженной короткой бородой. Несмотря на поздний час, на
нем были шелковые шаровары, пояс и бархатный жилет.
- Не повышай голоса, собака, - посоветовал испанец. - Мой меч у твоего горла.
- Я вижу, - невозмутимо ответил Захир эль-Гази. Он перевел взгляд голубых
глаз на турка и хрипло рассмеялся. - Значит, ты избежал моих головорезов? Я думал,
ты уже давно мертв. Но результат все равно будет тот же. Глупец! Ты сам перерезал
себе горло! Не знаю, как ты проник в спальню; но по первому зову сюда явятся мои
рабы.
- В старинных домах есть старинные секреты, - усмехнулся турок. - Один из
них тебе известен - стены этой комнаты устроены так, что заглушают любые крики.
Другого ты не знаешь - того, который привел нас сегодня сюда. - Он повернулся к
Диего де Гусману. - Ну, что же ты медлишь?
Де Гусман отступил на шаг и опустил саблю.
- Вот лежит твой меч, - сказал он берберу, и Аль Афдал выругался - отчасти
недовольно, отчасти изумленно. - Если тебе хватит мужества, чтобы убить меня,
пусть будет так. Но я думаю, ты больше не увидишь восхода солнца.
Захир с любопытством взглянул на него.
- Ты не мавр, - сказал бербер. - Я родился в горах Атласа, но вырос в Малаге и
не знаю неверных. Ты испанец. Кто ты?
Диего отбросил в сторону изорванную кафию.
- Диего де Гусман, - спокойно произнес Захир. - Мне следовало догадаться.
Что ж, идальго, ты проделал долгий путь, чтобы умереть...
Он взял тяжелую саблю, затем поколебался.
- На тебе броня, а на мне нет ничего, кроме шелка и бархата.
Диего отшвырнул ногой в его сторону валявшийся на полу шлем.
- Под твоим жилетом кольчуга, я заметил ее блеск, - сказал он. - Ты всегда
отличался предусмотрительностью. Так что мы в равных условиях. Держись, собака;
моя душа жаждет твоей крови.
Бербер наклонился, надел шлем - и внезапно пр
...Поділитися у соцмережах
