Жанр: Триллер
Ассасины
... бульваре Буль Миш. Прямо с улицы поднялся по узкой лестнице рядом с табачным
киоском, зарегистрировался и получил ключ. Справа от номеров находилась
небольшая столовая для завтраков и какой-то совершенно карликовый лифт за
металлической сеткой. Предназначенная мне комната оказалась узкой и длинной, но
очень опрятной. Сильно пахло мастикой для пола. Номер угловой, с маленьким
типично французским балкончиком, выходившим на Буль Миш и еще какую-то улицу;
окно просторной треугольной ванной комнаты выходило в узкий проулок, и внизу
зазывно мигали яркие красные огоньки пиццерии. Вечер выдался прохладный, где-то
вдалеке погромыхивал гром, ночное небо казалось розоватым от моря огней. По
бульвару бесконечно сновали машины. Я знал, что к утру магия ночного освещения
рассеется и Париж будет казаться сереньким и мокрым, что ничуть не уменьшит шарм
его старинных улиц и зданий.
Простыни казались твердыми от крахмала, подушки страшно тяжелыми и
плотными, а сам я слишком устал, чтобы думать. И вскоре заснул с книгой Вудхауса
"Оставьте это Псмиту" на груди. Возможно, я всегда буду оставаться в неведении.
Издали доносился смех Вэл, она смеялась над своим бестолковым старшим братом.
Проснулся я поздно, разбудил меня стук в дверь. Затем я услышал, как
поворачивается ключ, и в номер вошла девушка, регистрировавшая меня вчера в
приемной. Вошла с улыбкой и подносом с круассанами, бриошами, маслом, баночкой
джема, кофейником, молочником, сахаром, серебряным столовым прибором, словом,
всем, что нужно человеку для поддержания жизни и хорошего настроения. Я сел в
постели и принялся жевать. Вечером забыл закрыть дверь на балкон, и небо за ней
было жемчужно-серым, и по стеклу ползли капли дождя. Окошко в ванной я тоже
оставил открытым, из него тянуло холодным ветерком. Я разглядывал в зеркале свою
физиономию с сильно отросшей Щетиной и усталыми тусклыми глазами. Я стоял над
раковиной и пытался привести себя в порядок. С улицы, сквозь ровный шум дождя,
доносился отдаленный рокот грома. Постояв под теплым душем, я сменил повязку на
спине. Похоже, что рана заживает нормально, болей я почти не чувствовал, однако на
всякий случай проглотил несколько таблеток. Потом вышел на балкон и смотрел вниз,
на людей в пальто и плащах, они выгуливали своих собак, покупали в киосках
утренние газеты, стоя в дверях кафе, покуривали сигареты и провожали взглядами
автомобили, с шумом проносившиеся мимо по мокрому асфальту с включенными
габаритными огнями, которые отражались в лужах. К полудню я был готов выйти.
Я знал, каким будет мой первый ход. Знал, с чего начать.
С Робби Хейвудом мы не виделись лет десять. Все называли его "Викарием" с
легкой руки моего отца, но лично я всегда подозревал, что был он не кем иным, как
прожженным старым сукиным сыном, из той породы, что никогда не сдаются и не
умирают по своей собственной воле. Сейчас ему за семьдесят, но такие типы живут
вечно. Так что же за человек был Викарий? Бойким газетчиком, журналистом,
освещавшим события в Европе от Парижа до Рима с середины тридцатых годов. Целых
полвека, но этот тип был неподвластен времени.
Отец знал его довольно долго, с 1935-го, когда начал работать на Церковь в Риме.
Он познакомил меня с Викарием в Париже во время каникул, тогда мы с Вэл
познакомились и с Торричелли. Отец был с Робби Хейвудом на короткой ноге, и сам я
позже, приезжая в Париж, встречался с ним передать привет и частенько угощал его
роскошным обедом. За обедом мы всегда говорили с ним об отце. И о Церкви - тоже.
Помню, что Хейвуд потешался над моими рассказами о краткой вылазке в стан
иезуитов. Он, пожалуй, был единственным на свете человеком, который мог открыто
смеяться над всем этим. Постепенно и я заразился от него и тоже стал считать этот
свой опыт смешным и страшно забавным. Только Церковь, как мне казалось, могла
воспитать столь искушенного в ее делах человека, католика, который никогда не
перевозбуждался из-за этой самой Церкви, был ни "за", ни "против". Он всегда был
бесстрастен, ироничен, замешен, по его собственному выражению, "на дрожжах чистой
злобы". Робби очень много писал о Церкви, и отец называл его наблюдателем из
Ватикана, или рукой старого Ватикана. Я вспомнил о нем еще в самолете, по пути в
Париж.
А, наверное, следовало бы вспомнить раньше, потому как Вэл проводила свои
исследования именно в Париже. Правда, о нем никогда не упоминала. А вот он всегда
расспрашивал о Вэл, впрочем, давно это было. Сомневаюсь, чтобы она встречалась с
ним с тех пор, как мы были еще детьми. Хейвуд принадлежал к тому разряду мужчин,
которые не слишком нравятся женщинам. Это во-первых. А во-вторых, она была
серьезным ученым, а он всего лишь газетным сплетником, мастером дешевых
сенсаций, отвязанным журналистом, словно явившимся из любительского
австралийского спектакля под названием "Первая полоса". И когда я пребывал в
полудреме под рокот самолетных турбин, в голову мне втемяшился этот самый
Викарий, да так и засел там. Возможно, он все же виделся с Вэл во время ее
пребывания в Париже.
А подумал я о нем вот почему. Робби Хейвуд мог быть связующим звеном с
прошлым.
Во время войны он находился в Париже.
Я позвонил ему домой, но никто не ответил. Хотел было позвонить в "Пеструю
кошку", но затем решил сделать старику сюрприз. Прогулка под холодным дождем
пошла мне на пользу. Похоже, само ощущение пустыни наконец удалось подавить, и
оно уже не терзало мозг, глаза и кожу. Нет, с пустыней вполне можно справиться,
только дайте мне для этого прогуляться под дождем по оживленным улицам города,
где повсюду люди, запах выхлопных газов, бензина, мокрые тротуары.
Квартира Робби находилась в одном из самых старых и обветшалых зданий
Парижа, на Пляс де ла Контрескарп, где почти пятьсот лет назад мог разгуливать
Рабле. Викарий обожал этот район за его древность и историю. Как-то раз он устроил
мне целую экскурсию по этим местам, привел к дому по адресу Рю Муфертар, 53,
неподалеку от площади, где в 1939 году рабочие нашли 3351 золотую монету из золота
самой высокой пробы. То были деньги Людовика XV, спрятанные здесь давным-давно
его казначеем. Робби только что переехал в свою квартиру с видом на площадь и так
возбужденно рассказывал об обнаружении клада, точно это случилось вчера. Викарий
вообще умел возродить прошлое к жизни, и вот теперь я собирался поведать ему
историю, от которой он наверняка придет в восторг. Грязные дела, шантаж и убийства,
и все это происходит в римской Церкви.
Я вышел из гостиницы. И мной тут же овладела радость узнавания, и
воспоминания о маме, ее загадочной смерти и той причине, которая могла подтолкнуть
ее к самоубийству, постепенно отступили на второй план. Этот город всегда
действовал на меня успокаивающе. Я мог думать и вспоминать о маме и сестре, но
впервые за долгое время эти воспоминания не сводили меня с ума. Я пересек бульвар
Сен-Жермен у Пляс Мобер, тоже хорошо знакомый район благодаря Викарию и его
кровавой истории, так как площадь эта служила в давние времена местом казни. В 1546
году, во времена правления Франциска I, здесь пытали гуманиста, философа и
печатника Этьена Доле, предварительно объявив еретиком. А потом сожгли, и для
казни использовали в качестве растопки собственные его книги. Жадные взгляды
толпы, дикие возбужденные ее крики - вот, должно быть, последнее, что видел и
слышал несчастный Доле. Проходя через эту площадь, Робби Хейвуд всякий раз
салютовал памятнику монсеньеру Доле. "Времена меняются, - говорил при этом он,
- но Париж никогда не дает тебе забыть и простить". Теперь же здесь расположился
открытый рынок, и торговля шла шумно и бойко прямо под дождем.
Я шел по Рю Монж, затем свернул на улицу Кардинала Лемоэна и вскоре вышел на
Контрескарп. Ветра почти не было, облетевшие листья липли к мокрому тротуару.
Впереди плыл в воздухе величественный купол Парфенона. Он походил на
космический корабль, который или готов вот-вот приземлиться, или, напротив, только
что взмыл в небо в дожде и тумане. Я стоял, затаив дыхание, и не сводил глаз с окон
квартиры Робби на втором этаже. Они были наглухо закрыты ставнями, по ним
безжалостно барабанил дождь, струйки воды стекали с карниза на подоконники. Это
место всегда напоминало мне сцену из старого черно-белого фильма, где Жан Габен
играет очередного крутого парня. В центре дворик - с деревьями и клочком газона.
Деревья с облетевшей листвой стояли мокрые, черные, одинокие и выглядели так
жалко. Веками этот район наводняли клошары, всякие бродяги, оборванцы и прочие
подозрительные личности, и здесь всегда превалировал серый цвет. Казалось, они
поджидали моего возвращения, не тронулись с места, ничуть не изменились за все эти
годы. Сидели под деревьями, сбившись в кучи, в свитерах и дождевиках. Пара
огромных черных зонтиков отливала мокрым блеском и походила на гладко
отполированные валуны. Еще несколько бродяг забились в упаковочную клеть.
"Пестрая кошка" была на месте, бар и кафе с видом на площадь и низким
козырьком навеса в полинялую бело-зеленую полоску. Полотно провисло, в нем
собрались маленькие лужицы. Этому навесу определенно не дожить до следующего
лета. Белая краска на стенах облупилась, а в некоторых местах вздулась пузырями. Я
пересек площадь под пристальными взглядами клошаров и вошел в заведение, где у
Викария было нечто вроде рабочего кабинета.
Огромный толстый кот вальяжно раскинулся в дальнем конце стойки бара.
Сощурившись, смотрел на меня, кончик хвоста ходил налево и направо, напоминая
маятник старинных дедовских часов. Или тот самый кот, что жил здесь всегда, или же
кто-то из его потомков. Ничего не изменилось. За стойкой по-прежнему стоял Клод и
болтал с каким-то лысым господином с заостренным в форме пули черепом и
огромным носом, в который ушло все его лицо. Переносицу оседлали очки в черной
оправе. На нем был черный костюм, белая рубашка, черный галстук. "Этот притончик,
- сказал мне Робби, когда впервые привел сюда, - служит мне кабинетом. Клод из
австрияков, ему можно доверять, не то что этим гребаным лягушатникам. Здешняя
помойка для честных людей, ваша светлость, единственная нормальная помойка во
всем городе".
Клод двинулся ко мне, кот лениво поднялся и затрусил следом по стойке, потом
вдруг остановился и зашипел.
- Мистер Дрискил, - сказал бармен, - вот уж кого давненько мы здесь не
видели, сэр.
- Да, почти десять лет, - кивнул я. - У вас хорошая память. А вот киска,
похоже, меня не помнит.
- Так Бальзака вы никогда не видели. Ему только шестой год пошел. Весь в
папашу, такой же похотливый стервец. У него одна забота - писать в горшок с
банановым деревом. - А вот это было нечто новенькое. У двери торчало из кадки
растение с грязными длинными листьями. - Бальзак решил поливать его вместо меня.
Писает чуть ли не каждый день. Да нет, какой там, два раза в день, вот банан и растет,
как бешеный. Так и прет. Наверное, от страха. - Он вздохнул. Я заказал пива.
- А Викарий сегодня заходил? Хотел сделать ему сюрприз.
С улицы донесся раскат грома, Бальзак навострил уши, слегка склонил набок
круглую голову. Клод поставил передо мной бокал.
- О Господи, - вздохнул он, - о Боже ты мой милостивый! - Потом покосился
на лысого господина с длинным носом и кивком подозвал его. - Поди сюда, Клайв.
Это Бен Дрискил. Наверное, слышал, как Викарий о нем рассказывал.
Мужчина подошел, протянул руку. Я пожал ее. Рука была холодной и вялой.
- Клайв Патерностер, рад познакомиться. Робби страшно огорчился, узнав о
смерти вашей сестры. Так и слышу его слова: "Это черт знает что". Этим летом они
несколько раз виделись. Тогда я с ней и познакомился. Ах, бедный старина Викарий...
- Где он? - спросил я. - Только не говорите, что работает. - И я улыбнулся, но
ответных улыбок не последовало.
- Вы опоздали всего на три дня, друг мой, - сказал Клайв Патерностер и
шмыгнул своим огромным носом. - Сгорел наш Викарий синим пламенем. Его
больше нет, мистер Дрискил. А ведь еще сравнительно молодой человек. Лет
семидесяти с хвостиком. Мне самому шестьдесят три. - Он вернул съехавшую оправу
очков на прежнее место. - Викарий умер, мистер Дрискил, в самом расцвете лет и
сил.
- Прискорбно слышать, - заметил я. Голос мой слегка дрожал. - Хороший был
человек. - Так, значит, он виделся с Вэл! Но зачем? О чем они говорили? Ведь и он
тоже был в Париже во время войны... - И как же он умер?
- О, очень быстро, - с горечью ответил Клод и погладил кота. - Особо не
мучился. - И он мрачно покосился на Патерностера.
- Да, подрезали на корню, в самом расцвете лет...
- Что-то я не совсем понимаю...
- Убили его, на улице, - тихо произнес Клайв Патерностер. - Какая-то сука
вонзила в него нож. - Он взглянул на наручные часы. - Кстати, вы успели как раз к
похоронам. Мы хороним Викария ровно через час.
...Викария похоронили на маленьком кладбище, в какой-то совершенно жуткой и
заброшенной части города, неподалеку от железнодорожных путей. Гроб был самый
простой, насквозь простуженный священник не слишком старался, кругом серость,
грязь, яма полна воды. Дорожка, ведущая к могиле, усыпана коричневым гравием,
газон подстрижен слишком коротко и приобрел цвет гравия. На похоронах
присутствовало всего шестеро скорбящих, никто не плакал и не ломал руки от
отчаяния. Вдоль дорожки были высажены в два ряда вечнозеленые деревья, эта
симметрия казалась какой-то уж чересчур парижской. Так уходил из этой жизни
Викарий, и смысл его ухода был ясен: лучше жить, чем умереть.
Мы двинулись на выход, Клайв Патерностер закурил "Голуаз" и глубоко засунул
руки в карманы черного пальто. Он слегка горбился, а нос так сильно выдавался
вперед, что казалось, это он ведет его за собой. Он походил на сказочного человечка,
который прокатил через весь Париж огромный земляной орех. С полей шляпы капала
вода.
- Мы с Робби прожили вместе эти последние пять-шесть лет. Люди называли нас
странной парочкой, но мы очень неплохо ладили. Два старых пердуна доживают
вместе последние дни... Я чуть раньше соврал вам, мне скоро семьдесят. И вот мы,
старики, жили вместе и вспоминали, как это здорово, быть молодым и полным сил.
Просто не верится, что его больше нет. Нам было что вспомнить. Войны, убийства,
скандалы, выборы... Но по-настоящему нас, если так можно выразиться, свела Церковь.
Стала своего рода навязчивой идеей. Очень любопытный механизм, эта Церковь.
Отличное убежище для разного рода мошенников.
- Расскажите, как он умер. Все, что знаете.
Он поднял на меня глаза, в них светилось любопытство. Потом пожал плечами. Он
не мог отказать в себе в невинном удовольствии поведать собеседнику
душераздирающую историю.
- Напали на него на улице, в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Я нашел его
на площадке, прямо перед дверью в квартиру, он лежал лицом вниз. На нем был один
из его ужасных пиджаков, ну, вы знаете, весь в клеточку. И он лежал и прижимался
лицом к железным прутьям лестницы, и когда я вошел с улицы в подъезд, то услышал
такой странный звук, "тик-тик-тик", словно часы где тикают, но я прежде никогда не
слышал там этого звука... Я стоял в темноте лестничной клетки, а потом учуял этот
запах. О, я хорошо помню этот запах, так пахло в алжирской камере для пыток, много
чего страшного тогда происходило в этом Алжире... Я сразу понял: пахнет кровью. А
потом шагнул вперед, и тут вдруг сверху что-то закапало, прямо мне на шляпу. И я
снял ее, это шляпу, и она была липкая, а потом сверху капнуло еще, прямо мне на
голову. И я поднялся, увидел старину Робби. И он уже умер, ну, почти умер, просто
бормотал что-то о каких-то зеленых полях, как старик Фальстаф, знаете ли... Бормотал
о лете, о том, где он был однажды летним днем...
Он на ходу прикурил вторую сигарету от первой. Надо сказать, шагал он очень
шустро, несмотря на тросточку. Мы находились уже где-то в Клиши.
- Ну и я пошел по следу этой крови, как какой-нибудь следопыт-индеец. И дошел
до того места, где нашего Робби пырнули ножом, ударили в живот, потом - в грудь,
просто невероятно, что он умудрился доползти до дома. Вообще-то он был сильный
человек, очень сильный... Так вот, я пошел по кровяному следу, еще слава богу, что
погода стояла сухая. И след этот закончился на углу Муфетар и Ортолан, где это все и
произошло... Наверное, пришил его какой-то клошар с площади, он знал, кто такой
Робби, подкараулил его, а потом пырнул из-за угла острым ножом.
- Его ограбили?
- Нет, и это было самое странное. И я сразу стал думать, что это, наверное, какойнибудь
псих...
- Да, наверное.
Что еще я мог сказать? Возможно, его действительно убил какой-то маньяк,
возможно, между всеми этими трагическими событиями нет никакой связи, а может, и
луна сделана из зеленого сыра. И сам я окончательно обезумел от своих подозрений.
Мы взяли такси и поехали обратно, на Контрескарп. Клайв показал мне улицу, на
углу которой закололи ножом Робби. Мы вышли, прошли по уже не существующим
следам крови, добрались до дома и вошли в подъезд. Сначала постояли внизу, под
лестницей, затем поднялись по ступенькам до площадки, на которой бедняга умер от
потери крови. Уборщица уже успела отмыть ковер на лестнице, и следов крови на нем
почти не осталось. Лишь какие-то светлые пятна, наверное, в тех местах, где она
особенно рьяно терла отбеливателем или порошком.
Он пригласил меня войти, и вот мы оказались в квартире, ставшей домом для двух
старых холостяков, местом, где они хранили вещественные воспоминания о своем
долгом прошлом. Впрочем, их было не так уж и много, этих вещей. Деревянный
пропеллер напоминал о битве в Бретани, скрещенные весла - о регате в Хенли,
крикетная клюшка - о матче в Лордсе. Стены украшали снимки: Викарий и фюрер,
Викарий и Папа Пий, Клайв Патерностер с Пием и Торричелли, де Голль за обедом,
Жан-Поль Бельмондо курит сигарету, Брижит Бардо на коленях у Патерностера, Ив
Монтан, Симона Синьоре и Патерностер, Эрнест Хемингуэй и Викарий стоят, обняв
друг друга за плечи, под Триумфальной аркой. У каждого была своя, насыщенная
событиями и людьми жизнь, теперь все это стало историей, жизнь сжималась,
уменьшалась, становилась все короче и скудней. Париж, эта жалкая квартира, бар
"Пестрая кошка", угол улицы в пятнах крови, пятна от отбеливателя на старом
истертом ковре, все эти вещи и снимки, которые, возможно, выставят на распродажу на
блошином рынке, где-нибудь на неприметной боковой улочке...
Клошары развели костер и сгрудились вокруг него, даже холодный вечерний дождь
был не в силах прогнать их с улицы. На ящиках стояли две огромные сковородки
черного чугуна с обернутыми вокруг ручек полотенцами, шипели сосиски с чесноком,
перцем, луком и ломтиками жареного картофеля. И еще там стояли бутыли с дешевым
красным вином, лежали длинные батоны с хрустящей корочкой, словом, типичный
пикник клошаров. И вся эта еда так замечательно пахла, и ароматы ее смешивались с
запахом дождя и осени, переходящей в раннюю зиму. Один из бродяг наполнил вином
две небольшие кастрюли с длинными ручками. Вино кипело, над кастрюлями
поднимался ароматный пар, таял в тумане.
Мы с Клайвом Патерностером сидели за столиком у окна. Бальзак осквернял
банановое дерево. Мы обедали сначала ели пасту под чесночным соусом и с
корнишонами, затем вареное мясо с овощами и запивали все это очень приличным
"Марго".
- Я не говорю, что у Викария не было недостатков, - заметил Патерностер, макая
корочку хлеба в густую подливку. - Но я скучаю без этого человека. Мы через многое
прошли, нам было о чем поговорить. Сидели и вспоминали. Стареть не так уж и плохо,
тоже есть свои прелести. Сидеть, к примеру, дождливым холодным вечером и
вспоминать. Он был, конечно, далек от совершенства, но не так уж и плох.
- А зачем моя сестра встречалась с ним?
- Да все расспрашивала о разных небылицах времен Второй мировой. Хотела
побольше узнать о Торричелли и... - Тут он вдруг резко умолк и подозрительно
уставился на меня маленькими глазками из-под густых бровей. Брови у него тоже были
выдающиеся, неровные и встрепанные, их так и тянуло подстричь, как живую
изгородь.
- И?... Что дальше? Продолжайте.
- Она вообще очень интересовалась всем, что относится к тому периоду. Умоляла
рассказать все, что мы помним. Я, разумеется, тоже присутствовал. Торричелли!
Подлый и скользкий старый черт! Уж как никто умел крутиться, знал все ходы и
выходы, много чего понимал в этой жизни. Двуликая сволочь. Но иным он ведь и не
мог быть тогда, верно? Попал между двух жерновов. С одной стороны фашисты, с
другой - Церковь, находился меж двух огней и всем старался угодить. Особенно
после того, как Д'Амбрицци привез его сюда из Рима. Тоже тот еще тип. - Он покачал
головой. - Он прямо с ума сводил этого Торричелли.
- А что еще вы рассказывали Вэл?
- Ну, как-то раз она встречалась с Викарием без меня, сам я был занят. - Он
пожал плечами. - Так что не знаю... но вроде бы речь шла о проклятом Филиппе
Трамонте, так он его называл. И его бумагах...
- Каких бумагах?
- Этот Трамонте - племянник старого епископа, противный тип, шут гороховый,
типичный педераст, если хотите знать мое мнение, но занимает очень важный пост.
Заведует документами и бумагами Торричелли. Называет их "Архивом". Нет, ей-богу!
Если вы хотите знать, что искала ваша бедная сестра, надобно взглянуть на эти
чертовы архивы. - Он рассмеялся дребезжащим смехом. - Если хотите, завтра,
прямо с утра, позвоню Трамонте и обо всем договорюсь.
Мы пили уже вторую чашку кофе, и тут я решил задать вопрос, который давно не
давал мне покоя:
- А вы случайно не знаете, не приходил ли недавно к Викарию такой высокий
седой мужчина? Священник, приблизительно того же возврата, что и вы оба?
Серебристые волосы, очень такой стройный, спортивный...
Патерностер сморщил огромный нос, вытаращил глаза.
- Вы никак за нами следили! В точку, поздравляю! Нет, правда, откуда знаете?
Кровь у меня так и застыла в жилах, но тут адвокатский инстинкт взял верх, и я
постарался не выдавать своего волнения. Все сходится, прослеживается еще одна
связь.
- Да это я так, наугад. Просто он последний человек, который видел сестру в
живых.
- Значит, он приносит несчастье.
- Чего он хотел от Викария, не знаете? Патерностер пожал плечами.
- Просто возник как-то раз. Мы с Робби стояли на улице, как раз перед этим кафе.
Утром, на прошлой неделе. Черт, да это было ровно за день до убийства! Словно изпод
земли возник вдруг рядом священник... седые серебристые волосы... представился
Викарию. Сказал, что зовут его отец Август Хорстман. Да, кажется, так. Август
Хорстман. И Викарий, он удивился сначала, потом сказал довольно забавную вещь...
Сказал: "Бог ты мой, Август! Я думал, тебя уже давно нет в живых, ведь прошло сорок
лет!" Ну и потом представил меня, но я скоро ушел по делам, а они остались вдвоем. И
тоже куда-то пошли... два старых приятеля.
- Старые приятели... - эхом откликнулся я.
- Тем же вечером я спросил его об этом Августе. Но Викарий не слишком о нем
распространялся. Я так понял, они с отцом Августом были знакомы еще с войны...
- Да, в Париже, - кивнул я. - Во время войны.
А на следующий день Викария убили. Четыре дня тому назад.
И я решил, что Клайв Патерностер - человек очень везучий.
И еще понял: Август Хорстман догадался, что я приеду повидаться с Робби
Хейвудом.
Я провел еще одну беспокойную ночь. Беспокойную потому, что меня не
переставал терзать страх, а потом с облегчением заметил, что через окно в комнату
сочится анемично серый утренний свет. И еще увидел на балконе двух ласточек, они
сидели на перилах и поглядывали на меня круглыми черными глазками. Я чувствовал
себя вконец разбитым и усталым, но напряжение немного отпустило, всю ночь я думал
о том, что Хорстман следит за каждым моим шагом, в любую секунду может снова
вонзить в спину нож. Проснуться и бодрствовать куда как лучше, чем лежать и видеть
этот страшный сон.
В середине утра я стоял примерно в десяти минутах ходьбы от моей гостиницы и
жал на кнопку звонка в старой деревянной двери, петли которой напоминали якоря. По
обе стороны от двери тянулась сплошная стена и загораживала вид на дом и
внутренний двор. В Париже таких строений тысячи. Выждав минут пять, я снова
надавил на кнопку звонка. И тут дверь отворилась с отчаянным скрипом. Петли явно
нуждались в смазке. Открыл мне консьерж. Денек выдался серый, туманный. На
оштукатуренных стенах проступили темные пятна от сырости. Мокрый гравий хрустел
под ногами во дворе, и это напомнило о маленьком кладбище в Клиши, где я побывал
накануне. Консьерж закрыл и запер дверь, сплюнул через усы и указал на арку и дверь
в фундаменте здания. А потом ушел, слегка горбясь и размахивая длинными, как
грабли, руками. Я проводил его взглядом, а потом, взглянув на темный дверной проем,
увидел, что там стоит и ждет меня мужчина в алом бархатном пиджаке с блестящими
заплатками.
Филиппе Трамонте словно сошел с рисунка Бердслея: высокий, тощий, бледный, в
этом дурацком алом пиджаке и жемчужно-серых брюках, а на ногах черные шлепанцы
с кисточками. Крючковатый нос с горбинкой, в точности как у Шейлока, говорил о
генетическом родстве с дядей, епископом. На мизинце золотое кольцо с огромным
аметистом; и он все время выставлял его напоказ, словно хотел, чтобы ему поцеловали
руку. Голос высокий, тонкий, английский с сильным акцентом, но беглый, и на всем
пути к "архиву" он испускал весьма выразительные вздохи разной тональности, они
служили эдаким звуковым фоном в манере Мориса Жарра. Тем самым он, наверное,
давал мне понять, что его должность архивиста весьма значима, а доля - тяжела. Я от
души сочувствовал ему. Да кому сегодня легко?...
Он провел меня по длинному коридору, и мы вошли в комнату, напоминавшую
некогда шикарный кабинет. Теперь здесь царило полное запустение. Обивка диванов и
кресел ободрана. Посредине - ковер величиной с Атлантический океан, но еще более
древний, тоже весь ободранный и потертый. На ковре стояли два примитивно
сколоченных стола, вок
...Поділитися у соцмережах
