Жанр: Триллер
Ассасины
...нял той простой истины, что я утратил весь
энтузиазм азартного игрока в футбол, что был присущ мне в юности. А отец всегда
хотел, чтоб я стал священником. Саммерхейс считал отца более истовым католиком,
чем, фигурально выражаясь, положено или возможно быть. Сам Саммерхейс был
папистом с уклоном в реализм. Твой отец, говорил он мне, человек истинно верующий.
В конце концов я не стал ни профессиональным футболистом, ни иезуитом. То был
последний раз, когда я пренебрег советом отца и, если не ошибаюсь, последний раз не
прислушался к совету Дрю Саммерхейса. И заплатил за это пренебрежение весьма
высокую цену. Образно говоря, Орден иезуитов был молотком, Церковь -
наковальней, и я, нападающий с дурацкой ухмылкой, угодил как раз между ними. Бум,
бум, бум.
Я не только не стал иезуитом, как хотел отец. Молодой отец Бен Дрискил, гигант и
силач, описанный Хью, заигрывает с пожилыми дамами на благотворительных
распродажах; играет в баскетбол с малолетними соседскими хулиганами и превращает
их в алтарных служек; принимает последнее причастие у мистера Л ири и угощает его
ароматным старым вином; распевает старинные рождественские гимны... нет, все это
было не для меня. Нет, я сказал всему этому "прощай", сдал свои четки, повесил на
крючок свой старый надежный хлыст для самобичевания, спрятал куда подальше
власяницу, словом, до свидания!
Я не заходил в католическую церковь лет двадцать. Сделал лишь одно исключение
для сестры Валентины, которая, фигурально выражаясь, подхватила выпавшее из моих
рук знамя и стала монахиней Ордена. Сестра Вэл - одна из новомодных монахинь, о
которых сейчас столько говорят. Она сражается с надвигающимся на нас адом, ее
снимки появляются в "Тайм", "Ньюсуике" и "Пипл", к вящему отвращению старины
Хью, который сам развязал всю эту вакханалию.
Мы с Вэл часто шутили на эту тему, уж слишком хорошо она знала мои взгляды.
Она знала, что я вошел в Церковь и узрел там приспособления для поджаривания
грешников. Знала, что я услышал шипение раскаленных сковородок. Знала, что я
обжегся. Она понимала меня, я понимал ее. Знал, что характер у нее куда более
решительный и твердый и что храбрости ей не занимать.
Единственное, о чем мне не нравилось говорить с Дрю Саммерхейсом, так это о
футболе. Увы, но опасения мои оправдались, в тот день все его мысли занимал
исключительно футбол. Что и понятно - самый сезон, конец октября, и стоило
заговорить об одном из его клубов, и его уже было не остановить. На нем было
длинное приталенное пальто с безупречно отглаженным бархатным воротником,
жемчужно-серая фетровая шляпа, плотно свернутый зонт на длинной ручке постукивал
по тротуару, и, едва завидев его, все встречные обитатели финансовых джунглей
почтительно расступались. День на Манхэттене выдался сырой и ветреный, после
чудесного солнечного утра небо затянули тяжелые темные облака, отдаленно
напоминавшие отпечатки гигантских пальцев. На остров надвигалась зима, привкус ее
уже чувствовался в воздухе. Мрачные серые тучи давили на Бруклин, точно пытаясь
утопить его в Ист Ривер.
И вот мы уселись и принялись за еду, и Саммерхейс сухим и отчетливым голосом
заговорил о давнишнем матче "Айова-сити" против "Ястребов", в котором принимал
участие я. Тогда мне удалось раз семь отобрать у противников мяч, причем без всякой
помощи со стороны наших, и сделать две голевые передачи, но, видимо, в голове
старины Дрю все смешалось, и он перепутал эту игру с последним матчем "Айовы"
против "Нотр-Дам". Помню, мне пришлось отбить два блока подряд, и когда я поднял
голову, то увидел, что мяч улетает совсем не в ту сторону. Мы вели с преимуществом в
шесть очков, времени до конца было всего ничего. Желающих принять этот мяч
скопилась целая толпа. И тогда я, весь облепленный грязью, бешено рванулся вперед и
успел перехватить пас. Впрочем, любой, занимавший мою позицию, мог сделать то же
самое. Но этим человеком оказался я. Нос у меня был сломан, над одним глазом -
рассечение, и его все время заливало кровью. Но мне повезло, я все-таки поймал
чертов мяч. Этот перехват стал своего рода легендой "Нотр-Дам", о нем вспоминали до
конца сезона. А Дрю Саммерхейс был одним из немногих, кто помнил его до сих пор и
хотел выслушать всю эту скучную историю снова.
И пока он, фигурально выражаясь, занимался воспоминаниями о громе, грянувшем
с небес сто лет назад, я вспомнил, как и что чувствовал тогда, во время этой свалки. И
вдруг сообразил: лишь тогда я по-настоящему понял игру. Я видел все сразу и со всей
отчетливостью, точно на застывшем полотне картины. Вот защитник над поднятыми
задами и шлемами линейных игроков так и стреляет глазами по сторонам, вот
раздаются раскаты его грубого хриплого голоса. Черт, я не только слышал, я словно
видел этот его голос! Я видел, как напряглись спины бегущих впереди игроков, я мог
бы составить карту этих беспорядочно передвигающихся по полю молекул, я видел
словно зависшего в прыжке принимающего. Я понял, о чем думают игроки передней
линии противника, казалось, я знал, что творится сейчас в голове защитника, слышал,
о чем он думает, знал, как будет дальше развиваться игра, как буду реагировать я сам...
И с того дня, когда я вдруг по-настоящему понял эту кровавую игру, каждый
следующий матч представал передо мной точно в замедленной съемке. Я вник в самую
суть того, что происходит на поле, лишь это позволило мне стать классным игроком.
Мою фотографию опубликовал журнал "Лук" как кандидата в сборную Америки, и я
даже удостоился чести пожать руку самому Бобу Хоупу во время выступления по
телевидению. Футбол.
Говорят, что, играя в футбол, ты много чего узнаешь о жизни. Что ж, может, так
оно и есть. Ты узнаешь, что такое боль, что такое озверевший ублюдок, который прет
прямо на тебя, и один его взгляд уже действует на психику. В спортивной раздевалке
ты узнаешь чисто футбольный грубый юмор. Узнаешь, что девушки, которым назначил
свидание, могут и не прийти, если твоя команда проиграла этот долбаный матч. Ты
узнаешь, что, раз ты футболист, это еще не означает, что ты можешь красоваться в шоу
Боба Хоупа рядом с шикарными блондинками с большими титьками. Что ж, если это
называется жизнью, тогда, да, действительно, футбол может кое-чему научить тебя.
Повторяю, я по-настоящему и со всей ясностью увидел и понял, что такое футбол,
лишь во время той летней свалки. А вот Дрю Саммерхейс понимал футбол совсем
иначе. И мне было недоступно это понимание. Еще Саммерхейс понимал Церковь.
Я наблюдал за тем, как он закончил нарезать палтус по-дуврски точными
хирургическими движениями, а потом принялся за еду. Эту рыбу он ел без всякого
гарнира - ни салата, ни овощей, ни хлеба, ни масла. Один стакан воды "Эвиан". Ни
кофе, ни десерта. Этот человек собирался жить вечно, а мне больше всего на свете
хотелось узнать от него имя великого мастера, который стирал ему рубашки. В жизни
не видел, чтоб были так отстираны, отглажены и накрахмалены. Нигде ни складочки,
ни морщинки, ни пятнышка, не рубашка, а просто поле свежевыпавшего снега.
Подбирая хлебной корочкой остатки соуса с тарелки, я чувствовал себя в сравнении с
ним грубым крестьянином. Лицо его не выражало ровным счетом ничего, разве что
безграничное терпение, с которым он наблюдал за моим аппетитом. Он настоятельно
рекомендовал мне портвейн "Флэдгейт", и официант поспешил в винный погреб
выполнять заказ. Саммерхейс извлек из кармана жилета золотые часы с крышкой,
посмотрел, который час, и решил перейти к сути и цели нашего свидания, не имевших
никакого отношения ни к Нотр-Дам, ни к футбольному полю.
- Кёртис Локхарт приезжает сегодня, Бен. Ты вроде бы с ним хорошо знаком?
- Встречался несколько раз. Ну, уже когда взрослым. А так он часто бывал у нас,
когда мы с Вэл были еще детьми.
- Можно сказать и так. Я бы описал его как протеже твоего отца. Был почти
членом семьи. Так бы я сказал на твоем месте.
Он провел костяшками пальцев по верхней губе, потом слегка поморщился при
мысли о том, что мне, возможно, известно об отношениях сестры с Локхартом. Что бы
там между ними ни было, чего бы там ни вытворяли эти современные монахини, не
моего ума это дело.
- Он, разумеется, зайдет повидаться со мной, - продолжил Саммерхейс. - И с
твоим отцом тоже... Спасибо, Симонс. Именно этим я хотел угостить мистера
Дрискила.
Симонс поставил бутылку на стол, оставив мне привилегию откупорить ее
самостоятельно. Я поболтал напитком в бокале, потом пригубил. Да, следовало
признать, портвейн был хорош. Вновь появился Симонс, на сей раз с сигарой
"Давидофф" и специальными щипчиками. И тут я понял, что вся эта прелюдия с
матчем "Айовы" ничто в сравнении с тем, что последует дальше.
- И, - тихо добавил Саммерхейс, - мне бы хотелось, чтобы ты уделил ему
немного времени. Это затрагивает интересы фирмы... - Кажется, тут он пожал
плечами, но движение было столь мимолетным, почти незаметным.
- Какие именно интересы, Дрю?
Я нутром чуял, снова начинаются какие-то игры. Меня втягивают в нечто пока
непонятное. Этому Дрю палец в рот не клади, вмиг всю руку отхватит.
- Хочу, чтоб ты понял меня правильно, - ответил он. - Сейчас речь у нас идет о
Церкви. Но, видишь ли, Бен, Церковь - это бизнес. А бизнес - он и есть бизнес.
- Не уверен, что правильно понял вас, Дрю. Вы говорите, бизнес это бизнес?
- Ты уловил самую суть.
- Боюсь, что да.
- Два юриста, - сказал он, и на тонких губах его заиграла улыбка, - это круто.
Наверное, слышал, что Папа совсем плох?
Тут пришел мой черед пожимать плечами.
- Именно поэтому Локхарт и приезжает в город. Изложить планы и соображения
по выборам следующего Папы. Возможно, ему понадобятся наши консультации...
- Уж точно, что не мои, - перебил его я.
- Хочу, чтоб ты ясно представлял положение дел. Хорошо, что у нашей фирмы
достаточно времени, чтоб загодя подготовиться к принятию столь важного решения. И
серьезно все обдумать.
Я раскатал на языке глоток портвейна стоимостью долларов десять, не меньше.
Потом затянулся сигарой, а он терпеливо ждал ответа.
- Мне всегда казалось, Папу избирает Коллегия кардиналов. Неужели они
изменили правила и даже не удосужились прислать мне уведомления?
- Ничего они не изменяли. Выбирают Папу точно таким же образом, как всегда.
Знаешь, Бен, тебе стоит обуздать свой антиклерикализм. Прислушайся к доброму
совету.
- Ну, пока что как-то обходился.
- Времена меняются. Все вокруг меняется. Почти все. Но только не Церковь, в
самом сердце своем. Не думай, я вовсе не прошу тебя жертвовать своими принципами.
- И на том спасибо, Дрю.
На секунду он даже утратил всю свойственную ему иронию.
- Но фирма очень тесно работает с Церковью, - сказал он. - И есть вещи, с
которыми ты должен ознакомиться... вещи, которые могут показаться на первый взгляд
неожиданными. Так почему бы не начать с нашего друга Локхарта?
- Потому что Церковь - мой враг. Яснее выразить не могу.
- Ты утратил чувство юмора, Бен. Чувство меры. Я ни в коем случае не
предлагаю, чтоб ты как-то содействовал Церкви. Просто хочу, чтоб ты послушал. Стал
более информированным в наших делах. Забудь о своих личных проблемах с
Церковью. Помни, бизнес это...
- Это бизнес.
- Кратко выражаясь, именно так, Бен.
...Весь этот день прошел у меня под знаменем католической Церкви.
Вернувшись в контору, я увидел, что меня дожидается отец Винни Халлоран. Я
едва не застонал от отчаяния. Он был иезуитом, примерно моего возраста, и знакомы
мы с ним были давным-давно. Местная община назначила его ответственным за
исполнение последней воли и завещания покойной Лидии Харбо, обладавшей
недвижимостью в Ойстер-Бей, Палм-Бич и Бар-Харбор. То был довольно запутанный и
пространный документ, суть которого сводилась к тому, что она оставляла все свои
обширные владения иезуитской общине. И иезуиты страшно тревожились, что
завещание это могут оспорить трое ее законных наследников.
- Послушай, Бен, вдовствующая императрица из Ойстер-Бей подарила двух своих
сыновей иезуитам. Так разве это удивительно, что она захотела, чтоб большая часть
наследства досталась именно общине? В ее завещании это указано вполне
недвусмысленно. А что касается трех других отпрысков... ты вообще когда-нибудь
видел их, Бен? Ни черта они не получат, прости Господи! Алчные маленькие ублюдки.
- В сутане священника я за всю жизнь видел Винни раз пять, не больше. Сегодня на
нем был твидовый пиджак, рубашка в тонкую полоску, галстук-бабочка. Он смотрел на
меня, явно ища поддержки и одобрения.
- Они собираются представить доказательства, будто бы она последние лет
двадцать была выжившей из ума старой ведьмой. На мой взгляд, весьма убедительные.
И под определенным давлением могла составить вполне абсурдное завещание.
Иезуиты так и роились вокруг ее смертного одра. Ну и так далее.
- Уж не послышалось ли мне? - так и взвился Винни.
Он был выходцем из богатой семьи, а потому, вопреки расхожему мнению, деньги
значили для него очень много. Конечно, деньги Халлоранов из Питсбурга не шли ни в
какое сравнение с деньгами Дрискилов из Принстона и Нью-Йорка, но все равно их
было достаточно, чтоб у человека возникли такие замашки.
- Неужели Церковь для того пестовала тебя, а, Винни?
Чтоб ты хлопотал о каком-то весьма сомнительном завещании старой богатой
дамочки?
- Не тебе читать мне мораль, Бен, - огрызнулся он. - Сам знаешь, какие
собачьи законы царят в этом мире.
- Пес поедает пса, - поправил я его. Мы сами занимались тем же вот уже много
лет.
- Церковь ничем не отличается от любой другой большой организации. Ты это
знаешь. Церковь и община - мы должны защищать свои интересы, потому как делать
это больше просто некому. И я тоже исполняю свою работу, буквально по крохам
собираю средства на ее содержание. Церковь должна сохранить свои владения,
остаться самостоятельной и...
- Винни, Винни, опомнись, это же я, Бен! Церковь не была самостоятельной со
времен императора Константина. Всегда занималась проституцией, всегда кого-то
обслуживала. Проститутки меняются, но на следующий день Церковь снова выходит
на панель.
- Господи, парень, да ты рассуждаешь как какой-нибудь антихрист! Их немало
развелось последнее время. Господи, ну и денек выдался!... И все равно, Бен, из тебя
получился бы прекрасный иезуит. Потому как ты умеешь с истинной страстью
отстаивать свои убеждения. Вот только они слишком ничтожны в сравнении с великой
истиной. Ты так и не научился вовремя заткнуться. А дело в том, что ты никогда не
понимал, что такое Церковь. Никогда не умел примирить уютную овечку идеализма с
грубым и яростным львом реализма, заставить эти существа мирно улечься бок о бок
им же на пользу. В том-то и состоит сущность Церкви.
- А ты не иначе как счастливый во всех отношениях прагматик?
- Да, представь себе. Должен им быть. Я же священник. - Он откинулся на
спинку кресла, усмехнулся. - Мне с этим жить. И уверяю, такая жизнь не подарок,
Церковь далеко не самое опрятное место в этом мире. А все потому, что человек
нечист. И все мы суетимся, лезем из кожи, и если хотя бы в пятидесяти одном случае
оказываемся правы, это уже много, и большего желать невозможно. Поверь мне,
вдовствующая императрица Харбо хотела, чтоб община получила этот кусок пирога. И
даже если б эта старая крыса не хотела, мы все равно получим.
Для этого Винни и всех прочих Винни важно было одно: тот факт, что они верили.
Вера Халлоранов свята и неприкосновенна. Он частенько говорил мне, что у меня на
этом пути возник сбой. Правда, верил он не только в Бога, возможно, даже совсем и не
в Бога, а в Церковь. И вот тут взгляды наши расходились самым кардинальным
образом. Я видел этих людей за работой. И давно понял, что Бога можно найти и в
старом монастырском мифе, и можно поверить, что Бог живет у вас в посудомоечной
машине и разговаривает с вами во время цикла сушки. Неважно. Но ей-богу, куда как
лучше верить в Церковь.
После ленча я зашел в угловой кабинет, который занимал постоянно на
протяжении почти десяти лет, и смотрел через окно на Бэттери-Парк, башни Торгового
центра и статую Свободы, едва видные из-за сгустившегося к середине дня тумана.
Именно такой кабинет и полагалось иметь сыну Хью Дрискила, все было расписано
заранее, и подобные правила давно стали частью нашей жизни в "Баскомб, Люфкин и
Саммерхейс". Обстановку составляли: английский письменный стол диккенсовских
времен, длинный и узкий стол времен Людовика XV, на нем бюст работы Бранкуши,
бюст Эйнштейна на отдельном пьедестале, картина Кле на стене. У менее уверенного в
себе человека просто мурашки могли пойти по коже при виде таких раритетов. То
были подарки от отца и моей бывшей жены, Антонии, сплошная эклектика, но очень
роскошная. Однажды в "Нью-Йорк мэгезин" был напечатан материал со снимками
кабинетов, принадлежащих высокопоставленным лицам. И среди них оказался мой, и
мне понадобилось немало времени, чтоб как-то пережить это. Я даже снял дорогой и
роскошный ковер, и Хью с Антонией тогда говорили, что кабинет стал похож на
клетку для канарейки - единственный, насколько мне помнится, случай, когда они
сошлись во мнении. Мы с Антонией испытывали глубокое недоверие к католической
Церкви, это нас объединяло, но не помогло спасти брак. Мне всегда казалось, она
унаследовала такое отношение к Церкви с рождения. В то время как сам я пришел к
нему более традиционным путем. Я выработал его самостоятельно.
Туман сгущался над Стейтен-айленд, затягивал сплошной дымной полосой
знакомые детали пейзажа. Он был подобен человеческой памяти: кому охота хранить
воспоминания о всяких мелочах и тривиальностях. Когда же достигаешь середины
жизни, воспоминания эти приносят особую радость, так мне, во всяком случае,
кажется. Они очень важны, и их не стоит отталкивать. Они словно испытывают тебя, и
ты начинаешь думать: может, именно они держат все ключи к запертым дверям твоей
психики? Даже страшновато становится.
В доме, где выросли мы с Вэл, всегда было полно священников. Мне исполнилось
десять, когда летом 1945-го отец вернулся с войны. Его не было в стране несколько
лет, и виделись мы урывками, лишь когда он приезжал в отпуск. Во время его
отсутствия к нам часто приходил пожилой священник с седыми волосами, которые
росли у него даже из ушей и ноздрей. Помню, этот человек произвел на меня сильное
впечатление. Звали его отец Полански, он вел службу в нашей церкви. Иногда он
работал в саду вместе с мамой, однажды подарил мне садовый совок, но мы толком не
знали его. Не больше, чем, к примеру, человека, который поддерживал в порядке прудкаток,
или наемных садовников, которые занимались газоном, подстригали его,
убирали сухую траву и подрезали деревья во фруктовом саду. Так же, как, впрочем, и
отца.
С войны отец привез с собой настоящего итальянца, говорившего по-английски с
сильным акцентом. Иногда мы с Вэл даже думали: не является ли этот странный патер
- или, может, монсеньер? - по имени Джакомо Д'Амбрицци в длинной рясе и
высоких тупоносых черных ботинках на шнуровке военным трофеем? И отцу он
достался неким необычным путем, полным захватывающих приключений, как, к
примеру, пропыленное и побитое молью чучело медведя, что стояло в углу столовой,
или львиная и носорожья головы, украшавшие наш загородный дом в Адирондаксе?...
И мы с Вэл, которой тогда было всего четыре, почему-то по-детски решили, что отец
Д'Амбрицци принадлежит исключительно нам. Да и ему вроде бы нравилось
проводить время с нами. Не счесть всех игр, в которые он с нами переиграл тем летом,
начиная от скачек на спине, шашек, лото с картинками животных и заканчивая
крокетом. А осенью мы вместе ходили за сеном, собирали яблоки, учились вырезать
фонари из тыквы, а потом, с наступлением зимы, катались на коньках на замерзшем
пруду, что находился за фруктовым садом. Он был невинен, как дитя, как мы с Вэл. И
если б все другие священники, которых мне довелось знать, обладали его
добродетелями, я бы наверняка был теперь священником. Но что толку говорить о
вещах несбыточных и невозможных.
Отец Д'Амбрицци очень любил мастерить разные поделки своими руками, и я
часами просиживал рядом, наблюдая за его работой. В саду он устроил тарзанку, сам
выпилил дощечку и привязал веревкой к толстому суку старой яблони. В жизни не
видывал более чудесной вещицы, но затем он превзошел все мои ожидания: устроил в
ветвях большого дерева домик, в который можно было подниматься по веревочной
лестнице. Я видел его и за другой работой, завороженно наблюдал за тем, как он
кладет кирпичи, ловко и уверенно орудует мастерком, выравнивает кладку. Он
отремонтировал нашу старую часовню, которая к тому времени начала разваливаться.
Я ходил за ним по пятам. Я прислушивался к его шаркающим шагам, когда он
направлялся в свой кабинет, затворял за собой дверь, чтоб никто не мешал "делать
работу". Наверное, работа у него была очень важная. Во всяком случае, никто не
осмеливался беспокоить его, когда он находился в кабинете.
Но вот он выходил, а я уже поджидал его. Он подхватывал меня длинными и
сильными волосатыми руками, легко, как куклу. И на голове волосы были густые,
черные и вьющиеся и плотно прилегали к черепу, точно шапочка. Нос у него
напоминал банан, а рот был слегка искривлен, как на портрете какого-нибудь принца
времен Ренессанса. Он был на добрых шесть дюймов ниже отца. А сложен, по словам
мамы, как Эдвард Дж. Робинсон. Однажды я спросил ее, что это за человек, Эдвард
Робинсон, и она, немного помявшись, ответила: "Ну, Бенджи, милый, это был... один
такой мужчина... Ну, словом, гангстер".
Отцу общение с нами давалось не так легко, как Д'Амбрицци. Должно быть, он
временами даже ревновал нас с Вэл к этому экзотическому созданию. Мы не
задумывались, почему Д'Амбрицци живет с нами, мы принимали его присутствие как
должное, нам достаточно было просто обожать его. А потом однажды он вдруг ушел.
Исчез, растворился в ночи, точно его никогда здесь и не было, точно он нам приснился.
Но каждому из нас оставил подарок: крестик из кости. У Вэл он был покрыт
кружевной резьбой, мой был побольше, потяжелей и попроще.
Вэл до сих пор носит свой крестик. А мой исчез, наверное, потерялся.
Отец заговорил с нами о Д'Амбрицци много позже, подобная тактика была для
него характерна. Он даже не стал упоминать имени Д'Амбрицци, но мы с Вэл
обменялись многозначительными взглядами. Мы поняли, о ком идет речь. Отец
принялся объяснять нам, почему мы не должны путать священников, "божьих людей",
с Самим Господом Богом. В то время как первые являются колоссами на глиняных
ногах, ног у второго, насколько известно, нет вовсе. Ну и так далее, в том же духе.
Говорил он очень долго и туманно. Помню, после этого разговора я украдкой
поглядывал на ноги священников, пивших в библиотеке виски с отцом или идущих к
церкви произносить проповедь. И, разумеется, никакой глины не увидел, что немало
меня разочаровало. Вэл же в чисто девчоночьей манере тихо принялась за работу со
своим конструктором и соорудила нечто высокое и непонятное. И когда мама зашла к
нам в комнату и спросила, как дела, Вэл выкрикнула звонким чистым голоском:
"Глиняные ноги!" Мама почему-то нашла это забавным и позвала отца посмотреть.
Позже она даже пригласила подругу из церкви взглянуть на это сооружение, но Вэл
сказала, что все разобрала и теперь строит что-то новое. Я знал, что она врет. Она
запрятала "глиняные ноги" под большой барабан, на боку которого был нарисован
клоун. Потом отодрала одну из боковых панелей и использовала пространство внутри
как тайник. И лишь через много лет узнала, что мне было прекрасно известно об этом.
Сам я тайников не устраивал, наверное, просто потому, что никаких больших секретов
у меня не было.
Я помню Вэл совсем маленькой девочкой. Она учится кататься на коньках на пруду
и делает это с такой природной грацией, а я ковыляю поблизости как дурак, ноги
заплетаются, весь продрогший, промокший, в синяках. И злюсь на Вэл. С зимними
видами спорта я всегда был не в ладах, более того, они казались мне наказанием за
какие-то прегрешения, но Вэл считала меня просто увальнем.
Наверное, я им и был.
Я как раз думал о Вэл, когда вошла мисс Эстербрук, моя секретарша. Остановилась
в дверях и деликатно кашлянула. Я тут же вынырнул из тумана воспоминаний.
- Ваша сестра звонит, мистер Дрискил.
Она ушла, а я сидел перед телефоном еще секунду-другую, прежде чем снять
трубку. Я не верю в совпадения.
- Привет! Это ты, Вэл? Где ты? Что происходит?
Голос сестры звучал как-то странно, и я сказал ей об этом. В ответ она рассмеялась
и обозвала меня увальнем, но вполне беззлобно. С ней явно что-то было не так, но она
сказала, что хочет, чтоб я сегодня же приехал в Принстон. И ждал бы ее дома. К вечеру
она будет. Сказала, что хочет кое-что со мной обсудить. Я сказал, что думал, что она в
Париже или где-то еще.
- Нет, с поездками пока все. Потом объясню, длинная история. Прилетела сегодня
днем. Вместе с Кёртисом. Так ты приедешь вечером, Бен? Это очень важно.
- Ты что, заболела?
- Нет, я не больна. Просто немного напугана. Давай не будем сейчас об этом,
хорошо, Бен?
- Ладно, договорились. Отец тоже будет?
- Нет, у него деловая встреча на Манхэттене...
- Хорошо.
- И как прикажете это понимать?
- Да как обычно. Просто желательно всегда предупреждать, если он засел гденибудь
в засаде, чтобы напасть на меня.
- Ладно. Значит, в восемь тридцать, Бен. И знаешь еще что, Бен? Я очень люблю
тебя, хоть ты у нас и увалень.
- Сегодня, только чуть раньше, Винни Халлоран обозвал меня антихристом.
- Винни всегда был склонен к преувеличениям.
- Я тоже люблю тебя, сестренка. Пусть даже ты и монахиня.
Я услышал, как она тихонько вздохнула и повесила трубку. Потом сидел и пытался
вспомнить, когда в последний раз видел ее напуганной, когда в ее голосе столь же
отчетливо звучал страх. И никак не мог припомнить.
Из офиса в тот день я вышел раньше, чем обычно, хотелось немного проветриться
перед встреч
...Поділитися у соцмережах
