Жанр: Триллер
Ассасины
... об отце Говерно? - Мне хотелось разговорить его, добиться его
внимания, хоть какой-то реакции. - Тебе не показалось это странным с самого
начала? Последний день жизни, и она вдруг расспрашивает об убийстве Говерно, ведь
это было именно убийство, тут и спорить не о чем. Но я никак не улавливаю связи.
Ладно, допустим, она узнала о неблаговидной деятельности Церкви в прошлом и
настоящем, и это привело ее домой... Но что она делает, едва оказавшись дома?
Начинает расспрашивать об отце Говерно. Связь должна быть. Вэл была умная
девочка, целеустремленная, никогда не отвлекалась на пустяки. Я долго думал об этом
и совсем недавно пришел к некоторым выводам...
- Неужели? Уж больно ты у меня умен, Бен. Я ни черта не понимаю, вообще не
знаю, о чем ты толкуешь. Почему бы тебе не выпить и не закончить с елкой?
Он стоял, прислонившись спиной к камину, побалтывая янтарной жидкостью в
бокале. Пламя отражалось и играло в хрустале, грани бокала вспыхивали
разноцветными искорками. Несмотря на изможденное лицо, отец выглядел так
картинно и нарядно в серых слаксах, желтом батнике и жемчужно-сером кашемировом
свитере. Прямо хоть портрет с него пиши. И глаза ожили. Плоские ледяные глаза
словно отражали мой гнев и отчаяние. Он обожал любые проявления агрессивности, он
прочел ее признаки в моем поведении. Он питался и жил этим. Любой вызов придавал
ему силы.
- Вэл приехала и стала задавать вопросы об отце Говерно потому, что вдруг
вспомнила, что говорила ей и мне об этом мама. Я понял это недавно...
- Твоя мать? Зачем тревожить ее бедную душу? Неважно, успокоившуюся или
терзаемую демонами? - В камине потрескивало пламя, в трубах завывал зимний
ветер. - Зачем влезаешь в дело, на котором можно и зубы обломать?
- Ты убил отца Говерно, - сказал я. - И Вэл это знала.
- Да, - протянул отец после долгой паузы, - он был убит. - Говорил он тихим
ровным тоном, и это почему-то пугало больше, чем крик. - Тут ты не ошибся. Но
только твой отец этого не делал. Если бы я убил несчастного ублюдка, то сразу
признался бы в этом. И стал бы героем. Меня бы все только зауважали. Героем, Бен.
Но я его не убивал. Свалял дурака, только навлек на себя нешуточные неприятности,
впрочем, другого выхода у меня, пожалуй, тогда просто не было. Вздернул его на
яблоне... Послушай, я тогда находился в полубезумном состоянии, просто голова шла
кругом... Ну а потом употребил все свои связи и влияние, чтобы скрыть правду.
Хочешь верь, хочешь нет.
Мужчине порой приходится рисковать, Бен. - Он умолк и отпил глоток виски.
- Не понимаю! Зачем скрывать то, что могло бы превратить тебя в героя?
- Дурацкое рыцарство. Какой же ты все-таки тупица, Бен! Это твоя мать убила
Говерно. Расправилась с ним, глазом не моргнув!
Я ощутил дрожь в коленях. Показалось, что елка качнулась. Он ускользал от меня,
этот человек, которого я так долго ненавидел.
- Я ничего не понимаю...
- Твоя мать была женщиной странной, если здесь вообще уместно такое слово.
Довольно долго была очень больна. И дело не только в том, что она пила, да и потом,
черт побери, я вовсе не собираюсь обсуждать все эти детали с ее сыном! Она все равно
заслуживает уважения, хотя бы потому, что она твоя мать. И то, что я тебе собираюсь
сказать, особой ценности или интереса не представляет. Но что касается обстоятельств,
при которых размозжили голову отцу Говерно, ладно, так и быть, расскажу, как это
случилось, потому что стал тому свидетелем. - Он нахмурился и вздохнул. - Лучше
бы ты оставил все это, ей-богу! Ты мой сын, Бен, и в то же время какое-то чудовище.
Прешь напролом, не понимаешь, когда надо остановиться. Это у тебя врожденное.
Просто не умеешь себя вести. И Вэл тоже никогда не умела. Гены, наверное. А во всем,
оказывается, виноват я. - Он подлил себе виски. - В ту ночь я возвращаться домой
не собирался. Ездил на одну важную деловую встречу в Нью-Йорк... Господи, это ж
было полвека тому назад, а помню все так отчетливо, до мельчайших подробностей.
Встречу отменили в последний момент. Ну и я поехал домой. Был в Принстоне где-то в
половине десятого. Зима, снег, холод. У ворот был припаркован старенький "Шевви", в
часовне горел свет, но я как-то не придал этому значения. Поставил машину в гараж,
повозился там немного, ну и пошел в дом... Наверное, они услышали, что я приехал, но
в последнюю секунду. Отец Говерно красовался в одной майке и носках, прямо сцена
из дешевой дурацкой комедии. А твоя мать... была голая... Вот ты, сын, обвиняешь
меня в убийстве, а интересно, как бы ты поступил на моем месте, увидев такое. Она
отталкивала его, делала вид, что борется, сопротивляется, и все это ради меня. А он...
он стоял в Длинной зале, в полном смятении и с дымящимся членом, увидел меня в
дверях, да так и застыл. Смотрел на меня, как смотрит кролик на змею. А до этого они
явно валялись на полу, у камина... И пока он смотрел на меня и соображал, что сказать
в свое оправдание епископу, когда тот узнает, твоя мать ударила его по голове
тяжеленным графином для шерри. Лучшего оружия для укрощения волокитысвященника,
пожалуй, не придумать... Ты бы и себе подлил, сын.
Я кивнул, плеснул себе в бокал виски, отпил глоток. Услышал, как за окном
бушует ветер, как с шелестом ударяется в стекло снежная морось.
- Она пыталась убедить меня, что он ее изнасиловал. А он валялся на полу, как
бревно. Голая женщина, рыдающая и несущая какую-то чушь, черт, это уж совсем не
походило на комедийную сцену из фильма. Я велел ей одеться и забыть о том, что
именно она открыла Говерно дверь... Было совершенно ясно, что занимаются они этим
уже давно. Велел ей заткнуться и выпить. А потом позвонил Дрю Саммерхейсу в НьюЙорк,
попросил его срочно приехать к нам в Принстон. Дрю молодец, без лишних слов
вышел, сел в свой "Паккард" и был на месте происшествия в начале второго. Мама
твоя уже лежала в постели, отключилась, и я рассказал Дрю, что произошло. Я ничего
не трогал до его приезда. Мы выпили. Говерно лежал на ковре. И вот мы с Дрю
решили, что вовлекать в эту историю твою мать ни в коем случае нельзя. По
нескольким причинам. Здоровье у нее хрупкое, ну и потом, полиции вовсе не
обязательно было знать, что она развела шашни со священником или что он ее
изнасиловал, неважно. Неважно также, кто прикончил его, я или она. Полиция начала
бы задавать вопросы, и это бы окончательно ее доконало. И вот мы с Дрю одели труп,
мерзкое занятие, доложу тебе, и стали думать, что делать с ним дальше. Дрю считал,
что его надо выбросить где-нибудь подальше, но тут могли возникнуть осложнения, да
и подозрения от твоей матери это бы не отвело... Мы с Дрю были подшофе. Спорили,
выдвигали разные идеи. Сильно напились. И потом вдруг меня осенило: неплохо было
бы выдать это за самоубийство. И Дрю сказал, черт, это мысль, почему бы нет. И тогда
мы потащили тело в сад. Ну и потом повесили на дереве, как ты сам уже догадался... И
не надо укорять меня в том, что я совершил безумный поступок, Бен. Ведь это
сработало! Дрю отогнал старенький "Шевви" священника на какую-то сельскую
дорогу, там его и бросил. Я ехал следом за ним в "Паккарде", подобрал Дрю, и он
отправился домой, в Нью-Йорк. Вот, собственно, и все. И мы с твоей мамой никогда,
подчеркиваю, никогда, ни разу не заговорили об этом! Такие уж были люди, черт
побери! И все это истинная правда... И мне все равно, что ты думаешь на сей счет. Твоя
мать была очень одинока, я как муж был далек от совершенства, вот она и завела роман
со смазливым священником. И он за это поплатился. Говерно был виноват во всем, а не
твоя мать. И я не хотел, слышишь, не хотел, чтобы его похоронили, как всех
порядочных людей, на церковном кладбище! Давно это было... - Он запустил в елку
пригоршней мишуры. - Так что успокойся, Бен. Семейная тайна, скелет в шкафу. Не
без того. - Он обернулся, взглянул на меня с хитроватой обезоруживающей улыбкой.
Потом покосился на елку. - Думаю, не хватает мишуры. - И тут я почувствовал его
руку на спине, он нежно похлопывал меня. Тут же всплыл в памяти запах сырой
шерсти, исходящий от монашеского облачения, меня снова обнимали руки той
женщины. Какое облегчение испытал я, когда она прижала меня к себе, соблазн
оказался слишком жесток и фатален, я снова был маленьким мальчиком. - Я удивил
тебя, сынок, верно?
- Да, - ответил я, - удивил.
Впервые в жизни отец поведал мне историю из нашей семейной жизни, впервые
поделился со мной тайной. Глаза наполнились слезами, я почувствовал себя полным
идиотом. И резко отвернулся. Не хотел, чтобы он видел меня в таком состоянии. Мы
снова занялись елкой, добавили игрушек, мишуры. Внезапно с улицы донесся звук,
резкий щелчок или треск. На миг он заглушил вой ветра. Я насторожился.
- Ветка обломилась от ветра, - сказал отец.
- Так насчет Вэл я был прав? Ей показалось то же, что и мне?
Он кивнул.
- Смешно... Мои дети считали меня убийцей. Оба - и сын, и дочь, слишком
много думали. Вот и додумались бог знает до чего. - Артикуляция у него была какаято
смазанная, то ли выпил лишнего, то ли давала о себе знать болезнь. На смену
спокойствию и добродушию явились раздражение и гнев. Возможно, всему виной
было виски. Или же воспоминания о той страшной ночи. Или сам я...
- А когда Вэл первый раз рассказала тебе о своих подозрениях?
- Вот что, Бен, довольно об этом. Я потерял любимую дочь, а что касается сына...
Знаешь, я часто думал, лучше в у меня вовсе не было сына. И тут являешься ты и
обвиняешь меня в убийстве! Господи! Впрочем, этого следовало ожидать. - Он тихо
выругался. Потом все же попытался подавить вспышку гнева и сказал: - Музыки нам
сейчас не хватает, вот чего, Бен. - И указал на проигрыватель. - Ступай, поставь-ка
трио Бетховена. Как раз под настроение. Знаешь, с этим трио связана одна история. В
тридцатые я встретился в Риме с Д'Амбрицци. Молодые оба тогда были, веселые. И
однажды достали билеты на концерт... Мы пошли вместе, замечательный был вечер,
музыканты играли просто потрясающе. Вот с тех пор и полюбил это произведение. До
сих пор очень люблю. А потом Д'Амбрицци подарил мне пластинку, знаешь, такую
большую, тяжелую, в специальном футляре. Трио Бетховена. Номер семь, в си-бемоль
мажор. - Он поднес бокал к губам.
Я подошел к стеллажам, где хранились пластинки, и нашел Бетховена за
скрипичным концертом Кабалевского. Она оказалась второй в ряду.
И тут меня поджидало открытие, от которого просто дыхание перехватило. Нет,
ничего общего с тем моментом, когда я увидел на полу часовни бездыханное тело Вэл,
когда присел рядом и вдыхал запах ее волос и крови. Казалось, меня обдало, опалило
зловонным дыханием ада, самого антихриста. Тогда все было просто, теперь иначе.
Мне словно пуля вонзилась в мозг. И для названия этого зла просто не находилось
слов. Нет, это было гораздо хуже, чем смерть Вэл, потому что я заглянул в бездну
мерзости человеческой, и от этого открытия вся злость и ненависть вырвались наружу.
Записана была пластинка в 1966 году. Исполняло произведение трио под
названием "Сук", а именно: Джозеф Сук, Джозеф Чачро и Ян Паненка.
Официально произведение было известно под названием "Трио № 7, си-бемоль
мажор, опус 97", но здесь называлось по-другому. На футляре записи того
произведения, что Д'Амбрицци с отцом слушали в Риме еще до войны, определившей
их дальнейшие судьбы, значилось два названия. Одно официальное, а второе,
написанное наискосок от руки, гласило:
"Архигерцог. Трио".
Я поставил пластинку на проигрыватель, щелкнул рычажком, зазвучала музыка.
Только теперь заметил, как дрожат у меня руки.
Я обернулся к отцу:
- Так Вэл обо всем догадалась, верно?
- Послушай, я ведь уже говорил, Бен. Ты и твоя сестра слишком...
- Вэл знала, что это ты. Каким-то образом вычислила... Она все поняла... - Горло
у меня на миг перехватило от волнения. - Поняла, что ты - Архигерцог!
- О чем это ты, черт побери?
- Она знала, что ты был Архигерцогом. Что именно ты вместе с Инделикато
пытался помешать Д'Амбрицци стать Папой...
- Дурак ты, больше никто! Ни черта не понял!
- Она приехала домой, хотела предупредить тебя, что собирается опубликовать
это в печати. И ты виделся с ней в тот день, когда ее убили. И плевать я хотел на все
твои алиби, все эти встречи в Нью-Йорке, никто их не проверял. Еще бы, ведь ты не
кто-нибудь, а сам Хью Дрискил. Да ты с президентом можешь договориться, чтобы тот
обеспечил тебе алиби!... Она решила поговорить с тобой, надеялась, что ты убедишь
ее, что она ошибается, что этого просто не может быть, что это неправда... А ты,
чудовище, проклятый выродок, позволил Хорстману ее убить! Спасал свою задницу,
свой грязный заговор... Из-за него, - я задыхался от ярости, перед глазами
вспыхивали и плыли оранжево-красные круги, - из-за этого Вэл должна была
умереть...
Музыка продолжала играть, бокал выпал из руки отца и со звоном разбился о
каменную приступку камина.
- Я должен был спасать Церковь! - Тут лицо его побелело, он покачнулся и
тяжело рухнул на пол, прямо на битое стекло. Поднял руку, взглянул на
окровавленную ладонь, в которую впился осколок. - Я был вынужден пожертвовать
самым дорогим, что у меня было в жизни! Все ради Церкви, Бен, все исключительно
ради нее!
3
Дрискил
Говорят, что исповедь благотворна для души человеческой, но чем дольше слушал
я отца, тем больше сомневался, что у него вообще имеется душа. Он продал ее уже
очень давно, и не думаю, чтобы исповедь могла помочь вернуть ее. Он потерял свою
душу, какой бы она там ни была, и я видел перед собой лишь жалкую развалину,
словно и не человека вовсе. Существо, лишенное самого главного, души, заполнившее
эту брешь горечью, муками, способностью бесконечно предавать, и все это во имя
Господа и его готовой на все Церкви. Уместным казалось сравнение с тигром. Он
боготворил этого зверя, поклонялся, служил ему, убивал ради него, а затем и сам стал
его добычей и пищей.
Он сидел у огня на каменной приступке, нянчил окровавленную ладонь и говорил
со мной, великий Хью Дрискил, левой ногой открывавший двери в Белый дом,
ворочавший несметными состояниями, обладавший поистине огромной властью и
влиянием. Великий Хью Дрискил, который позаботился о том, чтобы дочь его убрали,
который предал старого своего друга и - ради справедливости, следовало отметить и
это - спас жизнь Папы с весьма сомнительной репутацией. Хью Дрискил,
покрывавший свою жену-убийцу, позаботившийся о том, чтобы жертва не нашла
последнего своего успокоения в освященной земле. Хью Дрискил, связавший свою
жизнь с римской католической Церковью, решивший, что ему видней, что только он
знает, как лучше. И вот он пролил реки крови, и все ради того, чтобы эта Церковь - в
его понимании, разумеется, - как можно дольше держалась на плаву. Он презирал
своего сына и сидел теперь в луже собственной крови, с израненными осколками
стекла ладонями, и исповедовался своему ненавистному сыну, который ненавидел его в
эти минуты с такой силой, что уже подумывал, хватит ли у него духу взять железную
кочергу и забить это создание до смерти...
- Инделикато сказал, что Вэл слишком много знает, - говорил он тихо и то
поглядывал на израненные руки, то на меня, словно ища объяснения, что же
произошло. И лицо у него было испачкано кровью. Вообще он вдруг напомнил мне
индейца, ступившего на тропу войны, хоть я и понимал, что никакого боя он уже дать
не может. Не получится, сколько бы ни старался.
- Инделикато, - пробормотал я.
Из груди кардинала торчала рукоятка кинжала, золотая, такой изящной работы. В
камине горели и потрескивали дрова, а перед глазами вновь промелькнула эта сцена.
Отец весь вспотел. Но, видно, не замечал этого. Наверное, нелегкое это занятие,
исповедоваться. Тем более что он пытался найти себе оправдание.
- Я да Инделикато, вот и все, что осталось от прежних дней. Ну и, конечно,
Д'Амбрицци. Но он не обладал здравомыслием... не понимал Церкви. Считал, что она
должна плясать под его дудку... Мы-то с Манфреди знали о Церкви все, знали, какой
она была и что представляет собой сейчас... Природа ее неизменна, мы служим ей, но
она вовсе не обязана служить нам. Д'Амбрицци никогда этого не понимал. И заразил
этим духом отрицания Вэл... Инделикато сказал мне, что Вэл собирается низвергнуть
Церковь в том ее виде, какой мы знаем. Она, Д'Амбрицци и Каллистий, который был
ставленником Д'Амбрицци. Но тут за Церковь вступился Господь, позаботился о
Каллистии. А мы продолжили борьбу, мы должны были подготовиться к уходу
Каллистия.
Он продолжал в том же духе, а я смотрел то на него, на скользкое от крови и пота
лицо, то на язычки пламени в камине, слышал вой ветра да сыпавшегося с небес снега.
Потом взглянул на елку. Прямо детская мечта, а не дерево, сияет огнями и игрушками,
круглая, совершенной формы, полна чудес.
- Она узнала обо всем этом, реконструировала события, свела концы с концами.
Задача практически невыполнимая, но ты же знаешь Вэл, всю жизнь только и
занималась тем, что выкапывала всякую грязь из...
- Не надо мне говорить, какой была Вэл, - перебил его я.
- Убийства... Во время войны, и теперь тоже, она все поняла, вычислила, что
Д'Амбрицци - это Саймон, Инделикато - Коллекционер, догадалась, что я
Архигерцог, человек, спасший Папу от покушения, вот только смотрела на это иначе, к
сожалению. Церковь пережила немало гонений и покушений, мы с Инделикато
пытались найти какой-то иной выход из создавшейся ситуации, но доказательства,
собранные Вэл, нет, это было уж слишком... Особенно в век бурного развития средств
массовой информации, в век телевидения и всех этих журналистских расследований.
Ты должен понять, Бен, впервые в истории нашелся человек, который мог реально
разрушить Церковь, выставить ее на поругание и позор на телеэкранах всего мира.
Только известная на весь мир монахиня, которую считали образцом добродетели,
ценили за ум, образованность, воспевали на каждом шагу за остроумие, всю эту ее
писанину и благотворительную деятельность, могла совершить это.
Вдумайся. На телевидении твою сестру просто обожали. Ей удалось убедить
людей, что история повторилась, ретивые журналисты приготовились копать и могли
прорыть туннель до самого Китая, короче, все грозило рухнуть, неужели не
понимаешь? Папа умирает, и тут всплывают все эти истории об убийствах Иоанна
XXIII и Иоанна Павла I. И на сей раз покойникам не отделаться, их выкопают вместе
со всей грязью, и еще все эти махинации в Банке Ватикана, самоубийства, убийства,
мошенничество. Все это снова вытащили на свет божий, только на этот раз сестра Вэл
оказалась рядом и подливала масла в огонь, и вся ситуация на глазах выходила из-под
контроля... - Он стер пот с лица и царапнул лоб осколком, застрявшим в ладони. Был
в том некий символизм, кровь на лбу, терновый венец, мученик или фанатик,
страдающий за свою веру и Церковь. - Это был триумф антихриста, конец римской
католической Церкви... и виной всему стала моя дочь, Бен. Никого в жизни я не любил
так, как ее... Я сказал ей все это, но остановить не мог, она стояла на своем, не
понимаю, как она узнала, что я и есть Архигерцог, но у нее был маленький старый
снимок, она стащила его из кабинета Рихтера. И сказала: "Я знаю, что ты Архигерцог...
всегда им был, старый агент УСС, герой войны, вечный слуга Церкви..." - Я слушал
отца, но слышал голос Вэл. Она была настоящим борцом, мужественным и
непреклонным, готовым наносить все новые удары, от которых дух выходил вон. В
ней, несомненно, жил инстинкт убийцы, он был заложен в генах, и я слышал, как она
говорила, готовясь к смертельной схватке: "А ты, дорогой папочка, и сделал этот
снимок, ведь так? И именно ты предал старого своего друга Д'Амбрицци этому
слизняку Инделикато". - Она посмела назвать Манфреди Инделикато слизняком, Бен!
Что происходит? Чтоб монахиня посмела сказать такое, что это означает?
- Это означает, что Инделикато и был слизняком. Она права. - Мне показалось, я
даже улыбнулся. Вэл было бы приятно слышать это, уверен. - Она еще слишком
слабо выразилась.
- Она не понимала, что люди, подобные Инделикато и Пию, я ведь знал этого
человека, Бен, они понимали, что есть добро, а что зло, они заботились о Церкви, не
думали о сиюминутной нравственной выгоде, не выставляли себя... Господи, да что
там говорить, Бен, ведь Д'Амбрицци покушался на самого Папу! Его надо было
остановить. И я, будучи его близким другом... я мог просто убить его! Надо было
убить. Но я не смог, я слишком любил его, а потому и предал!... А она, видите ли,
заявляет, что зря я спасал Пия! Она просто обезумела, Бен, вот что, и сеяла вокруг себя
безумие. Она презрела все свои обеты! Она стала подстилкой Локхарта! Она
собиралась разрушить все, неужели ты этого не понимаешь? Нет, ни черта ты не понял
из того, что я тут говорил... Я сделал то, что должен был сделать. Днем выехал из дома,
Хорстман ждал меня на дороге в Принстон. Мой отъезд служил ему сигналом... -
Отец заплакал. - Это был самый страшный момент в моей жизни. Это и есть сердце
тьмы, Бен, и ты не знаешь, не понимаешь, что это такое...
- Да, отец, тебе пришлось нелегко. Ты прошел через настоящий ад. - В глазах
помутилось, мне хотелось убить его сейчас же, сию минуту...
- Я и есть в аду! Господи, неужели не видишь? Я в аду, и мне из него уже никогда
не выбраться...
- А люди говорят, что нет на свете справедливости, - заметил я. - Так, давай
разберемся... ты дал Инделикато или Хорстману сигнал убить собственную дочь. Мне
плевать, когда и как... но в чем ее преступление? Разве Вэл кого-нибудь убила? Разве
на дороге или там, в часовне, осталось чье-то другое тело, а не ее? Она была
монахиней, она любила свою Церковь, она верила в изначальное ее добро и правоту.
Она хотела избавить Церковь от зла и не была при этом фанатичкой или сумасшедшей.
У нее были доказательства, что Церковью правят безумцы. Между Вэл и тобой
существует огромная разница. Ты не веришь в саму сущность Церкви, а она верила!
Она верила в справедливость, порядочность, доброту и силу Церкви, она знала, что
стоит Церкви очиститься, и она будет жить и процветать снова!
- Но я спас тебя, Бен! Они и тебя хотели убить, когда я лежал в больнице... и так
хотел умереть, все из-за Вэл... Они на тебя напали, и тогда я передал Инделикато, что
если ты погибнешь, я все расскажу, обращусь в газеты, потому что тогда у меня ничего
не останется... Потому что Церковь и без того уже заставила меня заглянуть в бездну...
Ты меня слышишь? Я спас тебя, я спас Церковь!
- Мои поздравления, отец.
- И потом она занялась этой историей с Говерно. Сказала, что убийство - это
вполне в моем стиле... что и это выплывет наружу... Она посмела заглянуть в бездну и
тащила меня за собой...
- Я знаю, что такое сердце тьмы. Я тоже заглянул в эту бездну. - Я увидел Вэл,
маленькую девчушку в красном купальнике, она танцевала в струях фонтана, солнце
зажигало искры в каплях влаги на коже, и казалось, что крохотное ее тельце усыпано
бриллиантами. И я шагнул к отцу. Пришло время положить конец этим страданиям.
Пришло время уничтожить бешеного пса.
Он резко отпрянул. Он понял, что его ждет. Отцеубийство... что ж, и это
преступление прекрасно вписывалось в семейное досье.
Он приподнял руку, пытаясь защититься. Рукава свитера были в крови.
И тут я услышал шум. Стук, а потом и сдавленный крик. Обернулся. В комнате
никого не было, кроме нас двоих. Елка насмешливо подмигивала разноцветными
огоньками. Они отражались в глазах медведя, точно чучело вдруг ожило. Стук
превратился в грохот, и что-то треснуло, прямо над головой.
На стекле, в окне на скате крыши, лежал человек. Руки раскинуты, кулаки бьют по
стеклу, а само стекло и рама вот-вот вылетят.
И тут обрушилось само небо. Ворвалось в комнату под весом тела. Алюминиевая
рама изогнулась и лопнула, по стеклу побежали трещины, а потом на нас просыпался
целый ливень битого стекла и алюминиевых планок, переливающихся, сверкающих в
свете огня и лампочек. В лицо ударил ледяной ветер, миллионы снежинок закружили
по комнате, отец что-то кричал, и в вихре стекла, снега и металла прямо на нас, точно
метеорит с неба, падал человек.
Тело ударилось о спинку дивана, врезалось в журнальный столик и распростерлось
на полу, прямо под елкой. Он лежал лицом вниз. Потом вдруг задрыгал ногами, силясь
перевернуться на спину. Руки в перчатках пытались стащить черную лыжную маску,
точно он задыхался.
Я опустился перед ним на колени. Перевернул. Весь перед белой парки был залит
кровью. В нижней левой части туловища, прямо над поясом, виднелось аккуратное
входное отверстие от пули, а переворачивая его, я заметил и выходное, в нижней части
спины. Было очень много крови. Стало ясно, что мы слышали вовсе не треск
сломанной ветки. Он продолжал цепляться за маску. И парка, и маска были усеяны
мелкими осколками стекла. Он глухо кашлял, пытался что-то сказать.
Я помог снять маску. Лицо исцарапано и все в крови. Это был Арти Данн.
Он поднял на меня глаза, слизнул с губы кровь.
- Паршивый выдался денек, - пробормотал он и зашелся в хриплом смехе. -
Этот ублюдок в меня стрелял. В меня... Я следил за вами... Сидел у костра... Я знал, что
он придет за вашим отцом... Он здесь.
- Знали?...
- Знал, что Саммерхейс никакой не Архигерцог... Что это ваш отец, больше
просто некому... Боялся, что вы никогда этого не поймете... о, черт, какже больно...
Извините за крышу, но я должен был... предупредить вас. - Глаза его немного
затуманились. Он задвигал головой, пытаясь оглядеться. - А ваш отец скверно
выглядит... Вам нужен защитник, Бен, ей-богу... - Он закашлялся, облизал губы.
Слюна была розовой. Возможно, от порезов во рту. - Мне уже лучше... Послушайте,
он здесь. Он вернулся, и здесь... Я знал, что он придет. - Я обнял отца Данна за плечи,
немного приподнял, чтоб было легче дышать. - Я знал, что он придет... ждал... -
Силы покидали его с каждой секундой.
Отец сидел перед камином, обхватив голову руками. Вытирал глаза, размазывал
рукавом кровь по лицу. Под разводами крови лицо было пепельно-сер
...Поділитися у соцмережах
