Жанр: Триллер
Ассасины
... Ты сейчас в гостинице?
- Да. Я свободен. Так что в любой момент, когда тебе удобно...
- Тогда внизу, у лестницы. Через пятнадцать минут.
Я пришел чуть раньше, стоял и ждал. Но вот появилась и она, запыхавшаяся,
раскрасневшаяся. Я обнял ее за плечи.
- Стой тихо, - сказал я. Она вопросительно подняла на меня глаза. - Такое
впечатление, словно мы целый месяц не виделись. - Она улыбнулась, и я нежно
поцеловал ее в губы. Самая естественная вещь на свете... На ней был темный блейзер с
розеткой Ордена в петлице.
- Пошли, - сказала она и потянула меня за собой. - Что удалось узнать?
- Больше, чем хотелось бы, - ответил я.
- О смерти Инделикато знаешь?
- Знаю? Но Элизабет... я с Д'Амбрицци вместе переворачивал тело... и мы вместе
увидели нож...
- Нож? Какой еще нож? О чем это ты?
- Если точней, флорентийский кинжал.
Она смотрела на меня, как на полного безумца. Потом ухватила за рукав и
потащила в маленький парк. Ребятишки столпились у сцены передвижного кукольного
театра. Там шло какое-то занятное представление. Пиноккио в сутане священника с
воротничком-стойкой хвастался перед хорошенькой девочкой, какой он храбрый, от
чего его длинный нос становился еще длинней. Визгливым голоском рассказывал о
своих победах над злом, и тут за спиной у него возник огромный черный рыцарь
верхом на лошади. Он скалился в хищной улыбке. Хорошенькая девочка с кудрявыми
светлыми волосами хотела прервать болтовню, чтобы предупредить глупого Пиноккио
об опасности, но не получалось. Рыцарь подбирался все ближе. Ребятишки,
испуганные и одновременно истерически хохочущие, повскакали со своих мест и тоже
хором кричали об опасности. Мы отошли в тихую аллею и уселись на скамью под
деревьями, в кронах которых посвистывал ветер.
- Но, Бен, кардинал Инделикато умер от сердечного приступа. - Элизабет строго
взглянула на меня. - Не далее как сегодня утром меня вызвал к себе Д'Амбрицци.
Сказал, что во время разговора с Каллистием у Инделикато случился обширный
инфаркт, и он умер, но они решили придержать эти новости до завтрашнего...
- А он говорил, как воспринял это Каллистий?
- Нет, но...
- Можешь мне верить. Я был там. Кардинала Инделикато убил... только сиди
спокойно... убил Каллистий.
- Что ты такое...
Я рассказал ей все. Убийца Каллистий теперь находится в коме. Санданато погиб
от руки Хорстмана. Элизабет не спорила и не удивлялась, слишком уж много довелось
пережить ей за последнее время. Но переварить эти новости было сложно.
Когда я закончил, Пиноккио и рыцарь исчезли со сцены, а школьники в формах и
ребятишки помладше, что гуляли с мамами, начали расходиться. Небо посерело,
солнце скрылось за облаками. Ветер гнал на город холод. Рождество было уже не за
горами.
- Не могу сдержаться. Воспринимаю всю эту историю прежде всего как
журналистка. - Зеленые искрящиеся глаза Элизабет смотрели куда-то вдаль. Она
провела рукой по густым рыжевато-каштановым волосам. Пальцы у нее были длинные,
сильные, удивительно красивые. - Какая бы получилась статья! - Она усмехнулась.
- Господи, да один финал чего стоит! Папа убивает...
- Инделикато убил Сальваторе ди Мона.
- Да, наверное, ты прав. И вот теперь он в коме. Так, значит, Д'Амбрицци мне
солгал. - Она встала.
- И еще одно. Саймон велел ему сделать это. Убить Инделикато.
- Саймон... то есть Д'Амбрицци?
- Да. Он оставил записку. Напомнил Папе, что он один из ассасинов и должен
исполнить свою работу. Я видел эту записку. Лежала на постели Каллистия.
- Наверное, Д'Амбрицци видит во мне прежде всего журналистку, - задумчиво
произнесла она. - Поэтому и не сказал. Но должен был догадаться, что ты скажешь
мне.
- Конечно. И еще он знает, что ты умеешь хранить тайну.
- И все равно, - сказала она, - толку мне от этого никакого. Ни единого
доказательства, верно?...
Я провожал ее до редакции.
- Сколько же их еще, подобных историй? - тихо и задумчиво произнесла она. -
О которых никто никогда ничего не узнает...
- Сотни? Таятся в разных пропыленных и укромных углах. - Тут я не выдержал.
- О Господи! Как же я буду скучать по тебе, Элизабет!
- Конечно, будешь, куда денешься. Ведь ты вроде бы влюблен в меня, Бен.
- С чего это ты решила?
- Достаточно одного взгляда на твою унылую физиономию.
- Что ж, лицо - зеркало души. Слишком уж много всего случилось за последнее
время. Есть все причины грустить, если вдуматься... И да, я люблю тебя, раз уж ты об
этом заговорила.
- Тогда не печалься. Любовь - это счастье. Вэл бы то же самое тебе сказала.
- Если она взаимна, эта любовь.
- А это-то тут при чем?
Я улыбнулся.
- Да, действительно.
- Давай попрощаемся здесь, Бен.
Мы собирались перейти через площадь с оживленным движением.
- И все равно, удивительно... Это я о Саммерхейсе. Дело не только в том, что он
может купить папский трон для Д'Амбрицци, но...
- Это ты о чем?
- Почему он был тогда в Авиньоне? Что там делал? Ведь он так и не объяснил.
Почему взял с собой этого Марко?
- Какая разница? Все уже закончилось.
- Нет, такое никогда не кончается, неужели не ясно? Во всяком случае, если
Саммерхейс действительно является Архигерцогом...
Не было смысла задерживать ее и дальше.
- Что ж, Элизабет. Давай, будь умницей, не болей... просто не знаю, что еще
сказать. Мне пора.
- Передай отцу мои поздравления с Рождеством, Бен. И ты тоже будь умницей,
ладно? Мне нужно... нам обоим необходимо время, чтобы как следует подумать. Ты
меня понимаешь?
- Да.
- Скоро встретимся и поговорим.
- Когда?
- Пока еще не знаю... в том-то и дело, Бен. Не торопи меня, ладно?
Я понимал, что она права.
И провожал ее взглядом, пока она переходила через площадь.
Она лишь раз махнула мне рукой, через плечо, не оборачиваясь.
Я поднялся на борт самолета, которым предстояло лететь домой. Опустился в
кресло, и тут на меня навалилась смертельная усталость. И тогда я погрузился в
состояние между сном и бодрствованием, и единственное, что не дало мне безропотно
погрузиться в глухую тьму полного забвения, туда, где поджидали призраки, так это
лица.
Я был окружен лицами людей, из прошлого и настоящего. Лица со снимка,
спрятанного в барабане, чудесным образом ожили. А вот лицо человека, державшего
фотоаппарат, оставалось в тени... по-прежнему было тайной. Я увидел Рихтера и
подумал: интересно, кто теперь будет его партнером внутри Церкви, кто защитит его
интересы теперь, когда Инделикато умер? Я увидел Лебека, он сидел у себя в галерее в
Александрии, и лицо его окаменело от ужаса, а ужас был вызван моим появлением и
тем, что я ему сказал. С Вэл у него получилось примерно то же самое... Потом я увидел
красивую монахиню, наставившую меня на путь истинный, увидел, как мы с ней
обедаем в ресторане. И, конечно, красавицу Габриэль, с которой мы уже никогда
больше не увидимся. Лица обступали со всех сторон... вот мелькнул племянник
Торричелли, хлыщ и пустозвон. Показался Патерностер со своим невероятным носом,
бродяги, готовившие обед на костре под дождем на площади Контрескарп... Брат Лео,
скалистые берега, затянутые туманом, и волны, от которых содрогалась земля, и моя
душа снова умирала от страха... Арти Данн со своей историей о мемуарах Д'Амбрицци.
Арти Данн, возникший тогда в Ирландии, словно джинн из бутылки... Сестра
Элизабет, рыдающая в комнате Вэл дождливым парижским вечером... Авиньон, Эрих
Кесслер, Саммерхейс и его коротышка-телохранитель, они то возникали, то пропадали,
как миражи... Вот Хорстман настиг меня в маленькой церквушке, смеется над моим
игрушечным револьвером, велит убираться домой... Элизабет открывает мне душу в
Авиньоне, и мой гнев и ненависть к Церкви портят и искажают все, все, что было так
дорого. А потом Рим...
Мы летели все дальше на запад, и за стеклами иллюминаторов сгущалась тьма.
Кончился бесконечно яркий солнечный день. Я перекусил, выпил пару рюмок и просто
не мог больше противостоять искушению. Провалился в глубокий темный сон.
И, конечно, там меня ждала она. Все то же самое действо, третий акт старой драмы.
И мама в роли призрака все та же, ничуть не изменилась.
По-прежнему зовет меня, оживляет в памяти все, что я пытался вычеркнуть. Снова
говорит о несчастном отце Говерно...
Ты сделал это!... Это был ты! Ты, ты, ты сделал это...
И указывает пальцем на меня.
Она абсолютно уверена в своей правоте.
Часть шестая
1
Дрискил
Фонари из тыкв, ведьмы на метлах, бесчисленные гоблины в масках Никсона -
все это исчезло, и на смену им явились пузатые и веселые Санта-Клаусы, снеговики,
олени с красными носами. Университетский городок был завален снегом, хрустящим и
сверкающим, дул сильный ветер, большие ворота на Нассау-стрит побелели от инея.
Необычно ранняя и суровая выдалась в этом году зима. На улице скользко, ледяной
ветер безжалостно задувает в рукава, отовсюду несутся рождественские гимны.
Радостно брякают колокольчики при входе в магазины, в нарядно украшенных
витринах разложены подарки. Рождество, самый семейный праздник, и если позволяет
судьба, каждая семья должна собраться вместе и устроить себе веселье.
Я оставил "Мерседес" во дворе и прошел в дом. Он был пуст. По состоянию дороги
было ясно, что к нему никто не подъезжал вот уже несколько дней. И дом доказывал
это: холодно, неуютно, пусто. Я бесцельно побродил по комнатам, удивляясь, что же
происходит. Никаких записок. Отец оставил следы своего пребывания. Стало быть,
после больницы он какое-то время жил дома. Я позвонил Маргарет Кордер в офис на
Манхэттене, сказал ей, что нахожусь дома и не могу найти отца.
- Но, Бен, вы должны были нас предупредить! Он в охотничьем домике, в
Адирондаксе. И если откровенно, - раздраженно добавила она, - с ним чертовски
непросто, Бен. Порой просто невыносимо. Последние несколько дней там у него жила
сиделка, а вчера звонит мне вся в слезах. Он просто вышвырнул ее из дома, и все.
Самым грубым и бесцеремонным образом. Просто не знаю, что с ним делать.
- А как он туда добирался, Маргарет? И потом, можно ли его оставлять одного?
- Вы смеетесь? Он считает, что в полном порядке, но на самом деле это, конечно,
не так. Однако попробуйте сказать ему, что делать и как себя вести. Тут же начинает
бесноваться. Его отвез туда этот ваш друг, священник по прозвищу Персик. Отвез и
оставался несколько дней, но ведь у него работа... - Она умолкла перевести дух.
- Думаю, что навещу нашего старика, Маргарет. Мне не нравится, что он там
совсем один. Завтра же поеду.
- Хорошо, но только осторожней. Завтра обещали буран. Идет к нам из Чикаго,
там уже выпало добрых два фута снега. А когда вы вернулись, Бен? И что там было?
- Ах, Маргарет, всего не расскажешь! В Нью-Йорк прилетел только вчера.
- Что ж, добро пожаловать домой. Надеюсь, все хорошо, все остались довольны?
- Скажите, Маргарет, когда это последний раз вы видели, чтобы все остались
довольны? Этого никогда не бывает.
- Да, тем более еще такая беда, кончина кардинала Инделикато. Вы с ним
встречались?
- Да, - ответил я. - Иначе как бедой действительно не назовешь.
И я подтвердил свое намерение ехать к отцу завтра же, а Маргарет еще раз
предупредила о надвигающейся буре. Я повесил трубку. Сколько еще может
понадобиться времени, чтобы привыкнуть к мысли о том, что я не имею права
обсуждать случившееся с кем бы то ни было? Как же мне не хватало Вэл!
С той же проблемой я столкнулся за ленчем. Позвонил Персику, и мы встретились
в "Нассау Инн", в пивном баре. Там же, где случайно столкнулись снежным и
холодным вечером, когда Вэл уже лежала мертвой в часовне. Персик примчался из
Нью-Пруденса, и его распирали вопросы о том, как "там было".
На что я ответил, что было нелегко, но в конце концов это сугубо внутреннее дело
Церкви и в главных действиях и решениях обошлось без меня. Ну и так далее, в том же
духе. Персик насмешливо взглянул на меня и даже подмигнул, как бы давая тем самым
понять, что уж он он-то знает, как ведутся в Риме дела.
- Тогда скажи мне вот что, - сказал он. - Ты выяснил, кто убил Вэл? -
Похоже, эта рана у него так никогда и не заживет. И он искренне считал, что я должен
ответить ему на этот вопрос. - Тот самый тип, что напал тогда на тебя и монсеньера
из Рима?
- Тот самый. Но это только предварительное заключение. Выживший из ума
старый священник. Кто знает, что это на него нашло? Не думаю, что мы когда-либо
найдем его или увидим снова. Послушай, Персик, мне изрядно все это поднадоело.
Поговорим об этом позже, лады? А теперь... при одной мысли об этом у меня голова
трещит.
- Понял тебя, приятель. - Он улыбнулся такой знакомой мальчишеской улыбкой,
но лицо оставалось усталым и серьезным. Было три часа дня, и мы жевали бургеры и
жареную картошку. Кроме нас, посетителей в баре не было. За окнами завывал ветер.
- Тогда скажи, переменилось ли теперь твое отношение к нашей дорогой старой
римской Церкви?
В вопросе чувствовалась насмешка.
- Знаешь, Персик, сколь ни покажется странным, но Церковь не стала казаться
более человечной, чем тогда. Она настолько несовершенна, что даже начинаешь почти
любить эту почтенную старушку.
Я спросил его, что там затеял отец, но вместо этого он принялся рассказывать о
том, как нашел рукопись Д'Амбрицци и передал ее затем отцу Данну.
- Я там встречался с Данном, - заметил я. - Он рассказал мне о рукописи.
- Правда? Ты его видел? Бог ты мой, занятный он все же персонаж! Я принес эти
бумаги, и мы с ним провели вместе целый день. Видел бы ты его квартиру! Он сказал,
что вертолеты летают у него прямо под окном. А в ясный день из окон даже Принстон
можно разглядеть!
- С содержанием он меня познакомил, в самых общих чертах, - сказал я. -
Вообще, довольно загадочная история. Понимаю, рукопись была для Д'Амбрицци
своего рода страховкой, но это все в прошлом. - Говорить более определенно не
имело смысла. Мне не хотелось вовлекать Персика во все эти дела.
Глаза у него блестели, щеки порозовели.
- Все эти кодовые клички, все эти шпионские приключения... И знаешь, что здесь
самое странное? Твой отец знал об этом все! Сказал, что это не его дело, что он вообще
никогда не задумывался об этом, но он с самого начала знал, что Д'Амбрицци оставил
мемуары этому старому болтуну-священнику. И вдруг теперь вспомнил об этом, десять
дней тому назад. Странно все же устроена человеческая память, очень странно...
И Персик пересказал мне услышанную от отца историю о старом и завистливом
пьянице-священнике, который хранил бумаги Д'Амбрицци и дразнил ими отца. Это
было похоже на правду. Я помнил неопрятного полубезумного старика, от которого
всегда несло джином.
- Получается, - сказал Персик и щедро полил кетчупом последний ломтик
картофеля, - он знал об этом все. Чертовски занятно. Я даже подумал...
- А ты говорил ему, что показал бумаги Данну?
Он пожал плечами.
- Э-э, знаешь... вроде бы нет. Наверное, просто не хотелось вдаваться в
подробности и объяснения. А потом он заставил меня отвезти его в охотничий домик.
Сам знаешь, как он умеет настоять, не отвертеться. Любит командовать людьми.
- Ты это только теперь заметил?
- Я провел с ним там почти неделю, бросил службу, прихожан, все. Вообще там
замечательно. Я бродил по горам... И дом очень красивый, с этим огромным чучелом
медведя в углу...
- Чем еще занимался?
- Слепил снеговика, представляешь? Потом ездил за продуктами в Эверетт и
набил припасами кладовую. Гулял, прочел два романа, готовил, подавал и прибирал,
словом, ухаживал за твоим отцом.
- А сам отец что делал?
- Читал бумаги Д'Амбрицци, но почти не комментировал. Привез с собой целую
кучу пластинок и альбомов для эскизов. Все время ставил пластинки и слушал музыку.
Мы не слишком много говорили... держался он дружелюбно, но предпочитал
одиночество. Вообще, там было очень здорово. Мы говорили о тебе, о том, чем ты
занимаешься. Знаешь, Бен, он поправляется, он молодцом. Вот только о тебе
беспокоится. Говорит, ты сам напросился на неприятности, когда полез во внутренние
дела Церкви. И еще сказал, что ты не понимаешь Церковь. Я только кивал, пусть себе
говорит. Смерть Вэл сильно подкосила его, Бен. Однажды ночью услышал, как он
плачет... Вошел в комнату, спросил, в порядке ли он. И знаешь, что он ответил? Что
ему снилась Вэл. А потом он проснулся и вспомнил, что ее уже нет в живых. Мне
страшно жаль старика, честно тебе говорю.
- Поеду к нему завтра, - сказал я. - После тебя у него жила сиделка, но он ее
прогнал. Не хочу, чтобы он сидел там один.
- Хочешь, поедем вместе? На завтра обещали сильный буран.
- Ничего, Персик, все нормально, как-нибудь доберусь сам. Ты должен
позаботиться о своей пастве.
- О своей пастве, - пробормотал он. - Бедняги. Не повезло им со мной.
Оставшись в доме один, я никак не мог уснуть. О смерти Инделикато сообщили в
телевизионных новостях, но все в контексте ухудшения здоровья Папы, который не
появлялся на публике вот уже месяца два. В самом позднем выпуске новостей о Церкви
не сказали ничего нового, за исключением того, что архиепископ кардинал Клэммер
принял решение остаться в Риме и присутствовать на похоронах Инделикато. Я сидел в
Длинной зале, пил уже третий бокал "Лэфройга" со льдом, слушал, как завывает за
окнами ветер, как сорванные им крупинки снега барабанят по стеклам.
Я пытался не думать о том, что произошло после убийства Вэл, но это было
бесполезно. Я просто не мог думать о чем-то другом. И вот наконец я допил виски,
влез в старую дубленку и высокие сапоги и вышел на улицу.
Холодный воздух ворвался в легкие. Прочистил мозги.
Я двинулся к яблоневому саду, где в ночь, подобную этой, кто-то повесил на дереве
тело уже мертвого отца Говерно. Давно это было. Шел я той же тропинкой, что и тогда
с Санданато, и вскоре оказался у пруда. Лед блестел в лунном свете. По нему бесшумно
скользила пара конькобежцев, коньки резали лед, отсвечивая серебром.
Меня неудержимо тянуло к часовне. Нет, то вовсе не был приступ
сентиментальности, я понял это, лишь оказавшись внутри. Дверь была не заперта,
ступеньки обледенели.
Я включил свет. Что я здесь делаю? Что ожидаю увидеть? Привидений в часовне
нет, ни звука, ни голоса не доносится из полутьмы.
Я сел на скамью, где сидела Вэл в тот момент, когда Хорстман приставил ствол
пистолета ей к затылку.
А потом вдруг сделал то, чего не делал вот уже лет двадцать пять.
Встал на колени, опустил голову и начал молиться за упокой души моей маленькой
сестренки. Я шептал слова молитвы с закрытыми глазами и, как и подобает доброму
католику, признался во всех содеянных мной грехах и молил о прошении того, кто мог
творить правосудие.
Позже той же ночью я лежал в постели, под портретом Ди Маджио, прислушивался
к свисту ветра за окном, к шорохам за наличниками и под плинтусами, чувствовал, как
тянет сквозняком. Я то погружался в сон, то выплывал из него, а потом вдруг увидел
Вэл, как она сует в барабан предназначенный для меня снимок. А потом вдруг оказался
в холле, на лестничной площадке, и увидел, как падает отец...
Я лежал и мечтал о том, чтоб хотя бы этой ночью мама избавила меня от
посещения. Дошло до того, что я просто боялся уснуть. Ведь там, во сне, она ждала
меня, чтобы снова напасть со своими обвинениями.
Я переворачивался с боку на бок, пытался пристроить подушку поудобнее, затихал,
а потом вдруг вспомнил, как однажды ночью в эту комнату ко мне пришла Вэл. Совсем
еще маленькая, в красной фланелевой рубашке, она терла кулачком заплаканные глаза.
Выяснилось, что она вдруг захотела в туалет, вышла, а в коридоре стояла мама и
набросилась на нее, стала ругаться. Сам не понимаю, почему вдруг вспомнился этот
эпизод, но я видел Вэл так отчетливо, словно наяву, как она, сонная, испуганная и
заплаканная, трет глаза. Я спросил ее, что случилось.
Она сказала, что мама вела себя с ней подло.
Я спросил, что это означает.
- Она говорит, я сделала это. - Тут уже Вэл зарыдала в полный голос. - А я
спросила, что, а она ничего не ответила, просто продолжала говорить, что я это
сделала...
- Ты можешь точно передать ее слова?
- Ты это сделала, ты, это сделала ты... там, в саду... ты забрала его, ты это
сделала... - Слезы лились ручьем. Потом она сказала: - Но, Бен, я ничего такого не
делала, точно тебе говорю, честное слово, не делала!...
И тут я обнял ее, стал гладить по голове и сказал, что она может остаться у меня на
всю ночь.
А потом сказал, что маме наверняка приснился плохой сон, что она в этом не
виновата, что не надо бояться и обижаться на нее, и все в таком роде. Больше мы об
этом никогда не говорили. Возможно, потому, что это было связано со страшной
историей, которая произошла в яблоневом саду, с тем, что там будто бы нашли
висельника на дереве...
И вот теперь, десятки лет спустя, мамин кошмар вновь ожил.
Вэл погибла, а кошмар остался жить и стал из маминого моим.
Дрискил
Дорога до охотничьего домика оказалась долгой и трудной из-за густого тумана и
снега, их гнали порывы ветра, от которых сотрясалась машина. Когда я доехал до
Эверетта и увидел запрещающий знак, снега вокруг намело просто горы. Выяснилось,
что мост не прошел специальной проверки дорожной инспекции и попасть в Эверетт
сегодня можно было только объездным путем, через еще один маленький городок под
названием Минандер. Я последовал туда, куда указывала стрелка, и вскоре увидел, что
мне предстоит подняться на довольно крутой продолговатый холм, огибающий
каменный мост слева. Я опасался, что сцепления из-за снега и льда будет
недостаточно, уж очень крутым казался подъем. Кругом простирались густо поросшие
лесом холмы, они казались черными из-за сплошных стволов и веток с облетевшей
листвой, что безнадежно приникали друг к другу. На склоне между деревьями вилась
тропка, по ней катались на санках ребятишки, наверное, из Минандера. Вершины
холмов и гор тонули в тумане. Снег на дороге становился все глубже, а под ним был
лед. Если б я выехал часом позже, то мог бы попасть в нешуточные неприятности.
Городок Минандер был разукрашен к Рождеству. На фонарных столбах развешаны
гирлянды, через улицы протянуты полотнища с поздравлениями, у церкви выстроен
целый макет. Крыша его была завалена снегом, а внутри, освещенные лампочками,
виднелись ясли, Дева Мария с младенцем Иисусом и волхвы. Я притормозил у
бакалейной лавки, некогда принадлежавшей брату и сестре по фамилии Поттервелд.
Теперь на вывеске красовалось имя нового владельца или владельцев: "Рекселл". Я
позвонил домой и услышал голос отца. Куда более бодрый, чем тогда, когда мы с ним
говорили по междугородней. Я сказал, что скоро у него буду.
- Давно пора, - ответил он. - Мне бы следовало догадаться, что на Рождество
ты будешь дома. Не захочешь остаться без подарков. Я тебя знаю, Бен! - Он
хохотнул, давая понять, что это шутка, а не продолжение старой распри. - Советую
поторопиться. Скоро стемнеет, да и снег все валит и валит.
- Буду через час, - ответил я.
Теперь я вел машину еще осторожней, уж очень опасный, извилистый и скользкий
выдался участок дороги. И удивлялся тому, что на душе отчего-то потеплело, стоило
только услышать голос отца. Почему-то вспомнилась сцена столетней давности: сияет
солнце, Гари Купер сидит на веранде и беседует с отцом о кино. Для меня вновь ожили
экранные похождения агентов УСС, я увидел отца великим и непобедимым героем,
увидел, как он бежит по взлетной полосе, а вокруг свистят фашистские пули,
вонзаются в землю прямо у его ног, вздымая фонтанчики пыли... Солнечный день,
малышка Вэл танцует в струях фонтанчика, Купер нас рисует... просто волшебство.
Почему-то от этих воспоминаний снова потеплело на душе. Но Купер давным-давно
умер, Вэл убита, от героических дней отца на службе в УСС остались одни лишь
воспоминания... история... кино... все превратилось в пыль и прах.
Охотничий домик примостился на плоской вершине горы, в окружении
облетевших деревьев, вечнозеленых елей, сосен и мхов. Лучи заходящего солнца
бросали розоватые отсветы на холмы и леса. Я съехал с дороги, по обе стороны
высились сугробы, пышные, как взбитые сливки на торте. Сквозь ветви слетали на
землю редкие снежинки. Охотничий домик был сооружением весьма основательным,
сложен из толстенных бревен. Снегу на крыше навалило на добрый фут. Из одной из
каминных труб приветливо вился дымок. Одна из наклонных крыш с большими
окнами начиналась у самой земли, и главная гостиная в доме располагалась на первом
этаже. Эта крыша была обращена к северу. И отец использовал гостиную как
мастерскую. В окнах горел свет; как только я притормозил у вымощенной плитками
дорожки, что вела к дому, дверь распахнулась, на пороге появился отец и махнул мне
рукой. Он похудел, но в целом выглядел неплохо, широкие плечи обтягивал толстый
темно-синий свитер грубой вязки. Не помню, чтобы когда-нибудь отец встречал меня
так приветливо.
В тот первый вечер отец был на удивление мил со мной, ну, во всяком случае,
совсем не агрессивен. Очевидно, сказалась болезнь, немного усмирила его крутой нрав,
однако мне хотелось верить, что мы, возможно, вступаем в какую-то новую стадию
взаимоотношений. Что ж, лучше поздно, чем никогда.
Вскоре мы перешли на кухню и уселись за поздний обед из стейков, запеченных на
углях, печеного картофеля, салата. А запивали все это изумительным кларетом, а
потом - кофе. Очевидно, многих тем просто нельзя было избежать, но подбирались
мы к ним медленно и осторожно, особенно когда заговорили об убийстве Вэл. В конце
концов я все же рассказал ему, что произошло, в самых общих чертах. И вечер
получился долгим, однако отец слушал меня с неослабевающим интересом.
Имена, которые я упоминал при этом, разбудили его память, и время от времени он
перебивал меня историями из жизни этих людей. Торричелли, Робби Хейвуд и Клаус
Рихтер, бесконечные воспоминания о Д'Амбрицци, о войне, приключениях, участниках
движения Сопротивления. Он рассказывал мне истории, о которых никогда не
упоминал прежде. О том, как совершалась ночная выса
...Поділитися у соцмережах
