Жанр: Триллер
Ассасины
...священство?...
- Он может снова понадобиться.
- Кто? Но это очень опасно, особенно теперь, когда все съехались в Рим. Кто у вас
на уме?
- Тебе это не понравится. Зато поможет решить проблему...
Только тут он догадался, кого хотел назвать кардинал.
- Хорстман ни за что не согласится, ваше преосвященство.
- Сделает то, что ему скажут. Он запрограммирован на такие дела давным-давно,
причем выдающимся экспертом. Он не человек. Он всего лишь инструмент.
- Простите, ваше преосвященство, но он все же человек...
- Нечего трусить. Мы почти у цели. И наша цель - спасение Церкви, заруби себе
на носу.
Папа Каллистий уже почти не видел разницы между ночью и днем, светом и тьмой.
Тьма наваливалась со всех сторон, окружала и давила все плотней, с каждым вдохом,
каждым биением сердца. Он ощущал, как одна за другой отказывают все жизненно
важные системы. Жизнь оказалась слишком короткой, а возможно, слишком долгой.
Интересно, что ждет его дальше. Он очень устал. И разочаровался.
Все больше времени он жил прошлым, оттуда всплывали тени людей, которых он
некогда знал, с которыми был дружен. Хорстман, брат Лео, Лебек, умирающий на
кладбищенском дворе, вспомнилась также снежная ночь в горах, когда они ждали тот
поезд. Саймон... Все они, похоже, собрались теперь возле его постели, кивали,
отдавали дань уважения. Все они, живые и мертвые, пришли проводить его в
последний путь...
Теперь уже слишком поздно становиться другим Каллистием. Слишком поздно
пользоваться планом Д'Амбрицци. Он сказал об этом кардиналу, сказал, что времени
совсем не осталось. А тот кивнул тяжелой головой и сказал:
- Попробуй продержаться еще немного.
...Каллистий дремал и что-то бормотал во сне, когда вошел его секретарь и
бережно прикоснулся к плечу.
- Да, да... - пробормотал Папа. Во рту пересохло, язык еле ворочался. - Что
там? Еще таблетки?
- Нет, ваше святейшество. Вот, вам принесли.
Каллистий увидел в его руке простой конверт.
- От кого это?
- Не знаю, ваше святейшество. Передал внизу, на вахте, посыльный.
- Ладно. Включи лампу. - Он кивком указал на тумбочку. - Спасибо. Позвоню,
если что понадобится. А теперь ступай.
Оставшись один, он сунул руку в карман халата и нащупал флорентийский кинжал.
Провел пальцем по острому, как бритва, лезвию. Потом вынул кинжал и увидел на
кончике пальца каплю крови. Сунул палец в рот. Кровь была солоноватой на вкус.
Затем он аккуратно распечатал кинжалом конверт.
Там был один листок бумаги, сложенный пополам. Он развернул его и увидел
написанные от руки слова. И сразу же узнал почерк. Прочел, и на изможденном лице
медленно расцвела улыбка.
"Ты все еще один из нас. Не забывай этого...
Саймон В.".
2
Дрискил
Спокойствие казалось обманчивым. Мир словно замер в ожидании, хотя и не знал,
чего именно ждать. Но у меня возникло ощущение надвигающейся бури. Все мы ждали
нового, еще более мощного удара стихии. Пока кардинал Д'Амбрицци остается в
покоях Папы, спокойствие будет преобладать. Интересно, подумал я, действительно ли
он умирает, этот бедный старик, возглавляющий Церковь, которую, судя по всем
признакам, раздирают противоречия, или же это совсем другая история с неожиданно
счастливой развязкой? Предсказать или предвидеть что-либо определенное было
невозможно. На протяжении многих лет жизнь была столь скучна и рутинна, у меня на
столе появлялись все новые папки с делами, мелькали лица клиентов с их тревогами и
заботами, между отцом и мной продолжалась скрытая грызня. Ночами я просыпался в
поту от увиденных во сне кошмаров, чаще всего снились иезуиты, болела нога, в том
месте, где ее натерла цепь. Иногда снилась какая-нибудь женщина, встреченная на
одном из благотворительных мероприятий, с которой я вступал в недолгие и ни к чему
не обязывающие любовные отношения. Но теперь... теперь ничего предсказать было
просто невозможно. Казалось, я вовсе утратил способность предвидения. Никогда еще
в жизни не чувствовал себя таким растерянным и беспомощным. Кругом одни
мертвецы. И вооружен я лишь игрушечным револьвером. Мне хотелось лишь одного,
точнее, я был способен думать лишь об одном - о монахине.
Намерение держаться от нее как можно дальше, заниматься только своим делом, не
думать и не вспоминать таяло на глазах. Что, наверное, было неизбежно. Авиньон
перевернул все. Жить так дальше было невозможно. Да и как? Ведь я сказал этой
женщине, что люблю ее. О чем я только тогда думал, выпалив это признание? Что ж,
просто думал о том, что влюбился в нее. Это очевидно. Влюбился впервые в жизни. В
монахиню. И вот теперь я вдруг забыл все страхи, что заставляли держаться как можно
дальше от нее. Я вдруг увидел свет. И этому было одно объяснение. Неважно, что она
монахиня. Важно, что она живая женщина и что я люблю ее.
Я позвонил ей, хотел извиниться, но не стал и вместо этого пригласил на прогулку
в Сады Боргезе.
- Просто надо поговорить с тобой, а там посмотрим, как все сложится дальше, -
сказал я. - Погуляем, и я прошу выслушать меня внимательно. Знаю, я должен
извиниться перед тобой. Но дело не только в этом.
- Хорошо, - ответила она. И я уловил в ее голосе тень сомнения.
В Садах Боргезе я чувствовал себя в безопасности, народ валит валом, полно
туристов, сроду не слышавших об ассасинах, а потому они смеются, болтают,
сверяются со своими путеводителями. Здесь же гуляют женщины с детьми, толкают
перед собой коляски. Сама вилла была построена в семнадцатом веке для кардинала
Боргезе. А вокруг раскинулся огромный зеленый парк с пологими спусками,
маленькими озерами, деревьями, цветами и лужайками. Под солнцем радостно сияла
эспланада Пьяцца ди Сьенна. И сосны повсюду.
Мы шли прямо по траве, огибая одно из озер. Кругом смеялись и верещали дети.
Элизабет не могла сдержать улыбки при виде их. Дети... Поглядывая на модников
итальянцев в их тесно приталенных костюмах, солнечных очках, с плащами, небрежно
перекинутыми через плечо, я чувствовал себя неуклюжим, нелепым, разбитым и
вконец изможденным. Только утром разглядывал в зеркале свою физиономию. Под
глазами круги, лицо осунулось, словно после тяжелой болезни. Ничего себе, хорош
красавчик!...
- Итак, - сказала она, - что такого важного ты хотел сообщить мне, чтобы я
слушала внимательно?
- Слушай, сестра, и услышишь... - Я попробовал выдавить улыбку, она смотрела
вдаль, на гладь озера. - В Ирландии я понял несколько важных вещей и хотел бы с
тобой поделиться. Они имеют отношение к нам обоим. Говорить об этом мне будет ох
как непросто, и все же...
- Может, тогда вообще не стоит говорить, - заметила она. - Подумай
хорошенько, Бен.
- Да думал, думал тысячу раз. Но легче не становится. Итак, первое... Там я
сорвался. Увидел столько страшного и безобразного, и все это происходило прямо на
глазах, и мне казалось, это происходит не со мной, а с каким-то другим, презренным и
слабым человеком. Старину Бена Дрискила выпотрошили наизнанку. Я в этой жизни
был бит не однажды, поверь, но ничего подобного тому, что было в Сент-Сикстус, со
мной еще не происходило... - Мне хотелось раскрыться перед ней полностью и
безоглядно, как раскрылась она передо мной тогда, в Авиньоне, хоть и понимал, что
это делает меня уязвимым. Хотел показать, что я доверяю ей. В том и состояло мое
извинение. - Я сбился с пути в тумане, океанские валы обрушивались на берег с такой
силой, что содрогалась земля, и вот в пещере я нашел маленького человечка с
перерезанным горлом и очень боялся выйти оттуда... но все-таки вышел.
Я знал, надо уносить ноги, и еще знал, что убийца подстерегает меня где-то в
тумане. И его не видно... Хорстмана, я имею в виду. Он меня видит, а я его нет, и я
понимал, что убить меня ему ничего не стоит. Понимал, что проиграл. И все равно
вышел из пещеры, хоть и знал, что умру. Тогда я еще не сломался. Были силы
посмотреть смерти прямо в лицо.
Я перевел дух, затем продолжил:
- И вот я блуждал в тумане, а потом увидел распятого на кресте брата Лео. Крест
был перевернут вверх ногами, и сам он весь посинел, и повсюду кровь, и еще одна рука
болталась и словно манила меня к себе. Я увидел, на что способен Хорстман, понял,
что он меня переиграл, что мне ни за что его не остановить. Что я буду следующим...
Это был не просто страх, Элизабет, нечто худшее. Я был опустошен. Чувствовал, что
уже не могу бороться. - Мне так хотелось, чтобы она поняла меня. Хотелось, чтобы
именно она освободила меня от этого невыразимо страшного греха - страха. - И мне
начало казаться, что я стал с ним единым целым, с этим убийцей. Ведь убийца и
жертва, они порой едины, точно между ними подписано обоюдное соглашение: один
убивает, другой умирает.
И тогда я сломался и бросился бежать. Как испуганный мальчишка. Он был внутри
меня, он сидел во мне, мой убийца... Я бежал и бежал, не мог остановиться и вдруг
оказался в машине. И даже отъехав от этого места на многие-многие мили, никак не
удавалось унять сердцебиение... До той поры я не знал, что человек может испытывать
такой страх.
Я шагал вдоль озера, глубоко засунув руки в карманы и низко опустив голову,
точно хотел остаться наедине со своей трусостью. А ведь тогда я был совсем один.
- Понимаю, - сказала она. - Не надо себя винить. Твоя реакция была вполне
нормальной. - Она сделала едва уловимый жест, точно хотела прикоснуться ко мне.
Но тут же отдернула руку.
- Я не просто боялся, - глухо произнес я. - Я потерял надежду и всякую волю к
жизни. Не знаю, удастся ли обрести ее снова. Не знаю, где искать. Не уверен, что от
меня будет какой-то толк дальше. Страх до сих пор сидит во мне, никак не удается от
него избавиться...
- Ты обязательно найдешь себя, - сказала она. - И все с тобой будет в порядке.
Ты сильный. Пошел в отца, такой же непобедимый. - Слова эти вылетели прежде, чем
она спохватилась. Элизабет знала: с отцом меня лучше не сравнивать.
- Я понял еще одну вещь. Я действительно очень похож на отца. И
неудивительно. Он создал меня, сформировал. Не любовью, не своим личным
примером или одобрением... но тем, что меня презирал. Презирал за то, что считал
моей слабостью, и превратил меня тем самым в черствого, злого, никого и ничего не
прощающего сукина сына. Тут уж ничего не поделаешь. Я сын своего отца, и этим все
сказано. И понял я это лишь после Ирландии... Меня от себя просто тошнило, зато я
понял, чего хочу. Что должен делать, и сделаю это... Но внутри осталась лишь пустота.
И есть только один способ заполнить эту пустоту...
- Послушай, - перебила меня Элизабет, - ты уже начал поправляться. Теперь
ты знаешь, что делать дальше, а значит, обязательно соберешься. - Она пыталась
улыбнуться, но не получилось. Предвидела, за всем этим последует нечто неприятное.
Поняла, что встретился я с ней не только для того, чтобы извиниться за поведение в
Авиньоне и восстановить дружбу. Она почувствовала, что внутренняя моя борьба
продолжается, и посылала мне предупредительные знаки. - Ты ведь прекрасно
понимаешь...
- Да, понимаю. В том-то и проблема. Есть только одно место в мире, где я хотел
бы находиться...
- Пожалуйста, Бен, не надо, перестань. - Она даже отошла на несколько шагов,
чтобы не слышать моего голоса. - Не стоит...
- Это ты, - сказал я. - Я хотел быть с тобой... Хотел выжить и быть с тобой.
Хотел этого даже больше, чем убить Хорстмана. Проблема в тебе, Элизабет, и я ума не
приложу, что мне делать. Все между нами пошло не так, но уже тогда я понял: если мы
будем вместе, я еще смогу все исправить. И при этом я боялся тебя, опасался, как бы не
сделать еще хуже, как бы не сказать чего лишнего, и я просто не находил выхода из
этой ситуации. Католики...
Тут она развернулась и зашагала прочь.
- Черт! - крикнул я ей вслед. На миг показалось, точно я говорю на некоем
незнакомом языке. - Я люблю тебя, Элизабет.
Элизабет на секунду обернулась. Показалось, она вот-вот заплачет. Лицо бледно,
как мел, а слез не было. И еще оно выглядело каким-то опустошенным.
Я бросился следом, догнал ее, дотронулся до руки. Она отстранилась. И избегала
смотреть на меня. С нами поравнялся какой-то одинокий священник, взглянул на наши
лица, добродушно кивнул и прошел мимо, цепляя краями высоких черных ботинок за
подол сутаны.
- Ты меня удивляешь, сестра, - сказал я. - Мне почему-то казалось, что ты к
этому времени могла бы и сама догадаться... - И я медленно перевел дух.
Перед нами стоял на дорожке маленький мальчик с черной панелью управления в
руках. По озеру медленно и картинно разворачивалась большая модель яхты, пытаясь
поймать ветер в белые паруса. И вот они надулись, распрямились, и яхта полетела
вперед.
Я присел на склоне холма, взял Элизабет за руку, притянул к себе, заставил сесть
рядом. Говорить не было смысла. Я и так слишком много сказал. И терпеливо ждал.
Она не сводила взгляда с белых парусов.
- Просто ты, наверное, знаешь, - выдавил я наконец. - И не замечать этого
просто не имеет смысла. Объяснить, как это случилось, не могу. Просто влюбился в
тебя, и все... Утратил всякую волю и силы, а потом вдруг понял, что я сын своего отца.
И нашел тебя. Это все равно, что обрести надежду. Сокровище.
- Перестань, - глухим надтреснутым голосом произнесла она. - Пожалуйста,
Бен. - Глаза ее блестели. - Это все неправильно, ты не должен говорить такие вещи.
Я не для тебя, неужели не ясно? Да и как может быть иначе?... И ты не для меня тоже.
Для меня вообще не существует мужчин. Ведь я все еще монахиня. - Тут она
заплакала. - Господи, как же это больно!...
- Послушай...
- Нет, я не буду тебя слушать! - Заплаканные зеленые глаза так и вспыхнули
гневом. - Если я хоть чуточку тебе дорога, ты должен прекратить все это. И никогда,
слышишь, никогда, не смей больше так со мной говорить! Помни, кто ты и кто я... Ты
просто обязан уважать меня!...
Она встретилась со мной взглядом, слезы на лице уже почти высохли. Никогда не
забуду этот миг. Передо мной наконец-то была настоящая Элизабет. Но длилось это
всего секунду, не больше. Она менялась, удалялась от меня, точно призрак. Я снова все
испортил, довел ее до слез своим неловким прикосновением. Лицо ее побелело от
напряжения, губы дрожали, в глазах читалась тревога. И тогда я не выдержал,
притянул ее к себе и начал покрывать поцелуями это бледное лицо, мягкие, соленые от
слез губы. Я ощутил, как решимость оставляет ее, как она трепещет в моих объятиях, и
вызван этот трепет не только гневом и отрицанием, но и чем-то еще, более потаенным.
Я целовал ее в губы и щеки, вдыхал запах ее волос. Элизабет...
И вот она отстранила меня, нежно, но твердо, и руки ее скользнули вниз, и
прикрывали теперь груди, только что прижимавшиеся к моей груди. А потом она
молча покачала головой. Нет, нет, нет. И вдруг я прочел на ее лице страх. Она меня
боялась. В этот момент она словно превратилась в монахиню-еретичку, а на меня
смотрела как на инквизитора, зная, что скоро сгорит, что языки пламени будут лизать
ее, что конец уже близок.
Я все прочел на ее лице. Ее отказ. И тут же укорил себя. Я должен был предвидеть
это с самого начала. Зря только доверился ей. Я прочел это в ее глазах, плотно сжатых
губах. Она одна из них. Я доверился ей, сам виноват. Глаза ее смотрели словно сквозь
меня, точно стали частью какого-то бесконечного кошмара о невозможности,
бессмысленности любви. Она так и осталась монахиней, она не женщина, нет!
- Нам не о чем больше говорить, - прошептала она. - Ты ставишь меня в
дурацкое положение.
Я тоже не знал, что сказать.
- Дрискил... - снова шепот, на сей раз еле слышный. - Пожалуйста, не смотри
на меня так, Бен.
Я поднялся.
- Ну что, пошли? - И протянул ей руку.
Она отрицательно покачала головой. И тогда я двинулся прочь, мимо туристов и
священников. Священников тут было множество. Еще бы, поворотный момент в
истории. Папа умирает. В Рим приезжают все новые заинтересованные лица.
Ветер по-прежнему надувал паруса, мальчик визжал от радости. Отец смотрел на
него с гордостью.
- Браво, Тони! Молодец, старина! - Англичане продолжали играть в свои игры.
Я обернулся и увидел, что Элизабет стоит у самого берета и плечи у нее
вздрагивают. И что около нее стоит священник, видно, предлагает помощь или
утешение.
Оставив ее, я слепо брел вперед, мне было все равно, куда идти и что делать.
Главное теперь - взять себя в руки, и еще я изо всех сил старался понять, что у нас
пошло не так на фоне этой идиллической обстановки. А потом напомнил себе, с какой
целью приехал в Рим...
Разум подсказывал: не стоит обращать свой гнев против Элизабет, она такая, какая
есть. Там, где у других женщин гнездились теплота и желание, у нее была лишь
пустота и замкнутость. И я снова допустил ужасную ошибку, выставил себя круглым
дураком. Прямо в привычку уже вошло.
Но самое странное заключалось в следующем. Тот факт, что она разом лишила
меня всех глупых надежд и мечтаний, почему-то вызвал прилив бодрости. Вернул к
той цели, которую я преследовал еще до появления в Париже. Терять мне снова было
нечего. Осознав, какие чувства я испытываю к Элизабет, я как-то утратил решимость и
последовательность. И страх я тогда испытывал лишь потому, что у меня вдруг
появились самые веские причины жить. Еще бы, ведь я неожиданно понял, что
влюбился. Но она нанесла удар в самое сердце, с той же жестокостью и резкостью, что
и Хорстман, пытавшийся убить меня в Принстоне, и тем самым обрубила связывающие
меня с ней и самой жизнью нити. Я ощутил, что свободен от нее. Возможно, тем
самым она просто спасла меня. Теперь мне нужен был только Хорстман, никто больше.
Немного успокоившись, я вдруг понял, что одинок и что надо хоть с кем-то
поговорить. Выбор был невелик.
Отца Данна я нашел в пансионе, где он снимал комнату; в отличие от меня он
предпочел остановиться именно здесь, а не в роскошном номере отеля "Хэсслер". И
мотивировал тем, что отель - это часть Ватикана.
- Да там из-под каждой двери несет предательством, неужели не чувствуете? Нет,
Бен, "Хэсслер" не для меня, особенно сейчас. - Он сидел за простым столом у окна,
оно выходило на узкую улочку. Курил сигару и разглядывал лежавший перед ним
пакет в клеенчатой обертке. - Я видел, как вы подходите к дому, - сказал он и
выпустил длинную струю дыма.
- Получили посылку? - Я кивком указал на пакет.
- Как видите. - Он развязал бечевку, снял клеенку, под ней оказалась тряпка,
пропитанная смазкой.
На столе лежал пистолет-автомат 45-го калибра казенного образца. Серьезное
оружие. Не игрушка.
- Что вы за священник такой?... - пробормотал я. Во рту у меня пересохло. Он
взял пистолет, взвесил на ладони. Меня повсюду подстерегают одни неожиданности,
подумал я.
- Священник, который собирается остановить их прежде, чем они остановят его.
Я ведь вам уже говорил. Они убивают людей. Ваше оружие на Хорстмана впечатления
не произвело. Может, и о моем подумает то же самое.
И он тихо засмеялся, завернул пистолет в тряпку и клеенку, а потом убрал сверток
в чемоданчик и сунул его под кровать.
- Пошли прогуляемся, - сказал он. - Нам надо поговорить. Кстати, не люблю
огорчать людей, но выглядите вы как после автокатастрофы. Может, расскажете, в чем
дело, мальчик мой? Во всем люблю ясность. Повеселите меня.
Он неплохо знал путаную географию этого окраинного района. Я едва не испустил
вздох облегчения, когда мы прошли по мосту и оказались в более людном месте. По
пути он рассказывал мне о достопримечательностях, которые давным-давно перестали
существовать.
- А вот это площадь Святой Аполлонии. Вон там, на том конце площади, некогда
стояла церковь Святой Аполлонии. Теперь ее, разумеется, нет. Некогда там находили
приют кающиеся женщины. В августе 1520-го к ним пришла дочь пекаря, девушка по
имени Маргерита. Маргерита... теперь ее знает весь мир. Она была любовницей
Рафаэля, с нее, дочери простого пекаря, он писал свое знаменитое плотно
"Форнарина". Она же служила моделью при написании Сикстинской Мадонны. И
"Женщины под вуалью". Дерзкие маленькие груди, соски, напоминающие бутоны
розы. Через четыре месяца после смерти Рафаэля она стала монахиней... Она
присутствует даже на последней его работе, "Преображение", что находится в галерее
Ватикана. А писал он ее здесь, на этой площади. - Он продолжал шагать дальше,
указывая то на одну достопримечательность, то на другую, и вот мы вышли на Виа
делла Лунгаретта. Данн оказался прекрасным психологом, успокаивал и утешал меня
неумолчной и занимательной своей болтовней.
Мы зашли в кафе выпить по стакану холодного белого вина. В центре площади
плескал струями фонтан, играли ребятишки, и, выпив вина, я немного ожил.
- Смотрю, вы любите рассказывать разные истории, - заметил я. - Расскажите
мне об этой вашей пушке.
- О, это нечто вроде талисмана. Сувенир, оставшийся после службы в армии.
После войны я учился в Риме, ну и оставил пистолет одному своему другу. И буквально
вчера заскочил к нему. Сидели, вспоминали старые добрые времена. Ну а потом я
вдруг решил взглянуть на свой старый мушкетон. И обнаружил, что друг неплохо
заботился о моем сувенире. - Он пожал плечами. - Да не придавайте этому значения,
Бен. - Он жестом попросил официанта принести нам еще вина. Легкий ветерок
обдувал площадь. Девочки заливались серебристым смехом, туристы бросали в фонтан
монетки. - А теперь ваш черед. Расскажите, почему, придя ко мне, вы выглядели так,
словно вас грузовик переехал. В чем проблема?
Говорить с Арти Данном всегда было приятно. Возможно, потому, что ничего его,
похоже, не удивляло. И еще он застиг меня как раз в тот момент, когда мне хотелось
выговориться. И вот я рассказал ему об Элизабет и себе, всю историю, начав с того
снежного вечера в Парке Грэмерси, когда Вэл еще была жива. Рассказал и о том, как
Элизабет внезапно появилась в Принстоне, как помогала мне пережить смерть сестры,
как затем стала помогать в расследовании, где так пригодился ее живой острый ум. Как
именно она пришла к выводу, что тут не обошлось без ассасинов, обозначив тем самым
нашего врага, который до сих пор представал лишь в смутном образе пожилого
седовласого священника с кинжалом. У нее все это сложилось в связный рисунок, как
на гобелене. Она сумела выйти на Бейдел-Фаулера, ей удалось протянуть связующую
нить между прошлым и нашими днями. Когда все, казалось, зашло в тупик, она
продолжала двигаться вперед... и оказалась права. А потом я сказал ему, что влюбился
в нее, и о том, что произошло в Садах Боргезе.
Он слушал внимательно и молча, потягивая вино. Ветер усилился, в воздухе
запахло дождем. Ребятишки продолжали резвиться в брызгах воды от фонтана.
- Не горюйте, - сказал он. - Она женщина. Лорд Байрон сказал о женщинах
одну очень мудрую вещь: "Чувства женщины подобны приливу и отливу, и когда
приходит большая волна... только Господу известно, чем это может кончиться". Боюсь,
тут нечего добавить.
- Но в данных обстоятельствах она монахиня, а я законченный идиот.
- Чепуха. Наша сестра Элизабет современная женщина. Просто она выбрала себе
путь, который накладывает на человека определенные обязательства. А все остальное
просто выбросите из головы. Церковь теперь другая, совсем не такая, как в нашем
детстве. Даже когда вы были иезуитом, она была не такой. Она изменилась. Почти до
полной неузнаваемости.
- Призвание есть призвание, - упрямо возразил я.
- Вот что, дорогой мой, - заявил отец Данн. - Речь у нас идет об очень умной,
высокоинтеллектуальной женщине. Не о какой-то там неграмотной крестьянке, не о
наивной дурочке, которой вдруг привиделся Христос, сидящий на дереве, и она вбила
себе в голову, что должна стать Христовой невестой. Элизабет полна сомнений, и речь
тут не о ее религиозности, она сомневается в правильности своего образа жизни, в
своей способности принимать верные решения. - Он окинул меня взглядом, на губах
играла терпеливая улыбка. - Она очень современная женщина, а потому пребывает
сейчас в смятении и растерянности. И еще она обладает повышенной
чувствительностью. Будь она деловой женщиной, ученым или домохозяйкой, все было
бы проще. Но она монахиня, а это немного другой коленкор. Различия не так велики,
но они есть. В наши дни Орден старается привлечь именно таких женщин. Они хотят
уединения. А Ордену нужны активистки, элита, таланты. Зачем я говорю вам все это,
Дрискил... вы же умный малый, могли бы и сами догадаться.
Он начал раскуривать сигару, я же пытался примерить все им сказанное к
Элизабет.
- Женщины, которых привлекает в свои ряды Орден... Так вот, Орден не может
удержать их всех. Да и не считает нужным. Теперь игра идет по новым правилам. И
сестра Элизабет испытает на себе все вызовы нового времени. Она размышляет о
любви, мужчинах, мечтает о детях, думает о своем истинном предназначении, своих
страхах, своей слабости и уязвимости. Ее страшит не только то, что она может пасть в
глазах Церкви, но и в своих собственных. Господи, Бен, вы же сами проходили через
все это! Вспомните. И еще признайте, друг мой, быть настоящей женщиной в наши
дни ох как непросто. Вы же неглупый человек, должны это понимать. - Он раскурил
сигару и смотрел на меня, как смотрит профессор на ученика в ожидании ответа.
- Позвольте узнать, с чего это вы вдруг решили, что являетесь таким экспертом по
части женской души? Все равно что монахиня будет рассказывать людям о контроле
над рождаемостью, абортах и браке. Возможно, вы, черт возьми, вообще не имеете
никакого понятия о том, что говорите.
- Хотите, расскажу вам одну историю? Историю о священниках и женщинах.
Надо прочистить от паутины вашу несчастную забитую голову, друг мой. - Он
выпустил безупречное ровное кольцо сигарного дыма, потом проткнул его в центре
сигарой. - Выпейте-ка еще вина.
...Он поведал мне мучительно горькую историю о романе, который случился у него
с замужней француженкой в Париже после войны. Он любил ее, она - его, мало того,
у нее была дочь, к которой он успел привязаться. Все закончилось весьма плачевно.
Мать и дочь трагически погиб
...Поділитися у соцмережах
