Жанр: Триллер
Ассасины
...сегда набит под завязку. И мне не верилось, что она приехала
домой без этого портфеля. Она писала книгу. Она никуда не ходила без этого
портфеля. Она могла оставить коробки с материалами по этой книге в своем офисе в
Риме... Но портфель должен был быть с ней.
И вот теперь он исчез. Кто-то его забрал...
Было уже начало седьмого, и на улице совсем стемнело, когда я перенес телефон в
Длинную залу и разжег в камине поленья. Состояние отца не изменилось. В сознание
он так и не пришел. Врач по-прежнему не говорил ничего определенного, лишь принес
мне соболезнования в связи с гибелью Вэл. Значит, новость получила распространение.
Пламя занялось, стало лизать сухую кору, завитки его подбирались уже к мелким
веткам и толстым поленьям. Я погрузился в кресло, то самое, в котором вчера сидел
отец. И остро ощутил его присутствие. Отец был повсюду. Я вдыхал аромат его сигар,
смешанный с запахом древесного дыма из камина. В дальнем конце комнаты в тени
стоял мольберт с задрапированным полотном, над которым он работал. От
воспоминаний меня отвлек звук въехавшей во двор машины. Окна осветились фарами.
Я отворил дверь, и в нее вместе с порывом ледяного ветра вошел отец Данн. Плащ
измят, волосы взъерошены, но выглядел он спокойным и собранным, человеком,
всегда уверенным в себе лишь потому, что не слишком обращает внимание на свой
внешний вид. Была в этом столь хорошо знакомом мне лице некая внутренняя сила.
Он снял плащ. Под плащом оказалось обычное облачение священника.
- Как ваш отец?
- Без перемен, - ответил я. - Но откуда вы знаете? - Я резко остановился в
дверях Длинной залы, а он прошел мимо меня и бросил плащ на спинку деревянного
стула.
- От кардинала Клэммера. Вы ведь ему звонили, верно?
- Он как раз говорил с отцом, когда это случилось. Позвонил сообщить о
Локхарте и Хеффернане.
- Так вот, я провел несколько часов с Клэммером. Успокаивал, пытался удержать,
чтоб не выскочил нагишом на Пятую авеню с воплями, что он здесь ни при чем. Дело в
том, что его преосвященство и Локхарт, они вовсе не были друзьями. Ну, и он
вообразил себя первым подозреваемым, потому как человек страшно возбудимый.
Этот Клэммер, он вообще живет в шестнадцатом веке, когда мужчины были
мужчинами. Не нальете мне капельку этого чудесного виски? - Я достал лед и вылил
на него щедрую порцию "Лэфройга". Он схватил стакан и отпил сразу половину. -
Так что Клэммера никак нельзя причислить к скорбящей части человечества, но тот
факт, что убийство произошло практически у него в гостиной, наводит на
определенные выводы. - Данн умолк и улыбнулся, я тоже налил себе виски. - Я
рассказал ему о сестре Валентине. Должен был рассказать, и реакция последовала
незамедлительно. Наш кардинал архиепископ тут же надел новую маску, заскрежетал
зубами... Как бы сказал бессмертный Вудхаус, лицо у него было, как у овечки,
преисполнено тайной печали. И знаете, что он сказал? "Почему я, о Господи, почему
я?" Дословно. Одним словом, тевтонское ничтожество, больше никто. Кстати, у меня
новости, Бен. День выдался страшно тяжелый.
- И чем же именно вы занимались? Трудились на благо Церкви? - спросил я.
- Весь день только и делал, что слушал, Бен. Из меня вообще отменный
слушатель. После Клэммера отправился к копу, который ведет расследование этих
двух убийств в Нью-Йорке. Рэндольф Джексон. Я знаю его лет двадцать. И он
рассказал мне кое-что... - Он метнул в мою сторону пронзительный и пытливый
взгляд, глаза смотрели, точно буравчики, из-под кустистых бровей. - Не угостите ли
сигарой?... - Я нетерпеливо кивнул, он достал из коробки сигару, срезал кончик,
прикурил, выпустил длинную струю дыма. - История просто невероятная, сразу два
тела и во дворце, за что тут зацепиться? И вот Джексон начал опрашивать свидетелей.
И вышел на вашу сестру, Бен... Вы пристегнули ремни?
- Вышел на мою сестру, - повторил я. Вандалы и готы подбирались все ближе,
быстро обступали со всех сторон.
- Секретарша, работающая на Хеффернана, видела убийцу. - Он смотрел, как я
усаживаюсь в кресло. - Она находилась внизу, в приемной, перепрограммировала для
него компьютер. И у нее возникло несколько вопросов. И она пошла к пентхаусу. И
увидела этого человека, как он вышел из номера Хеффернана и направился к лифту.
Позвонила в дверь, никто не открыл. Тогда она позвонила по телефону, ну и тоже без
ответа. И тогда она просто открыла дверь, вошла и увидела эту жуткую сцену.
- Ну а убийца?
- Она говорит, это был священник. - Он кисло улыбнулся, так делает человек,
преподносящий скверные новости.
- Священник... Или же человек, одетый священником?
- Она утверждает, что всегда может отличить священника от обычного человека.
Даром, что ли, проработала в епархии тридцать пять лет. Она монахиня.
- Неужто в этом мире не осталось ни одного протестанта?
- Ну, боюсь, что в этой истории им места нет.
Сильный порыв ветра ударил в окна, шторы затрепетали, потянуло холодом, от
дров в камине взвились искры.
- Она абсолютно в этом уверена, - сказал Данн. - А вот узнать его не смогла.
Да и толком описать тоже. Говорит, что все священники выглядят, на ее взгляд,
одинаково. Вот только волосы... Это был пожилой человек с седыми волосами.
- Как отыскать такого в Нью-Йорке? - Я удрученно покачал головой.
Безнадежное дело.
- А он не в Нью-Йорке. Он был здесь. Вчера. Думаю, это он убил вашу сестру.
Меня прошиб пот.
- Я думал об этом сегодня. Три католика. Хэт трик. Одна и та же операция по
устранению.
- Прошлой ночью вы нашли в часовне одну улику... Держали ее в руке, сами того
не осознавая. Кусок ткани, видно, зацепился и оторвался. Я знаю, что это. Понял
сегодня.
Он достал из кармана какой-то мелкий предмет, помахал им перед моими глазами.
Клочок черной ткани.
- Что-то я не понимаю...
- Это от плаща-дождевика, - объяснил Данн. - Черный плащ. Перевидал их
миллионы. Такие плащи носят священники. Я как та старая монахиня. Везде и сразу их
узнаю.
Позвонил Персик, пригласил нас с Данном на обед к себе, в Нью-Пруденс. Не
желал слушать никаких возражений и настоял на своем.
Ехали мы с Данном в его "Ягуаре". Добравшись до города, увидели, что вдоль всех
улиц выставлены гоблины размером с пинту, всякие там привидения, чудовища и
скелеты. Родители терпеливо топтались на тротуарах, поджидая своих детей, которые
возбужденно носились из дома в дом, сжимая в ладошках батончики шоколада "Марс",
кульки с попкорном, пакетики конфет. Погода стояла холодная и ветреная, сгущался
ночной туман, отовсюду из темноты раздавались пронзительные крики и визги.
Эдна Ханранан, домоправительница Персика, отворила перед нами дверь
старинного викторианского особняка с высокими окнами и двускатной крышей. Дом
был обнесен изгородью из сварного железа. Персик только что вернулся с катания в
стогах сена, где возглавлял группу приходских ребятишек. Такого я не видел с детства.
Из подвального помещения церкви, что рядом с домом, вслед за Персиком вышла
шумная толпа мальчиков и девочек от восьми до двенадцати лет, возбужденных, с
раскрасневшимися щеками, истерически хохочущих. В волосах у Персика застряли
соломинки, он громко чихал от пыли, но смотрел довольно, как коммерсант,
совершивший удачную сделку. Подошел, положил мне руку на плечо.
- Скверный выдался день, да?
- Да нет, - ответил я, - просто еще один день.
То была наша расхожая шутка, и оба мы грустно усмехнулись. Глаза его были
полны сострадания.
- Как отец?
Похоже, все уже знали.
- Без изменений. Остается только ждать. Пока, во всяком случае, еще не умер.
Он отошел и снова занялся своей паствой. Ему помогали хорошенькие молодые
мамаши, резали яблочные пироги, открывали и закрывали кастрюли, запихивали в
булочки монетки, высыпали картофельные чипсы в прозрачные емкости. Мы с Данном
встретились у лотка с хотдогами, стояли там и жевали, наблюдая за беснованием
ребятишек. Персик умел ладить с детьми, как какой-нибудь хороший учитель или
тренер. В конце концов и отец Данн не устоял, уступил просьбам какой-то белокурой
девчушки со смешными косичками, похожими на поросячьи хвостики, и они пошли
прикреплять ослу хвост. Девочка завязала ему глаза платком и заливалась смехом, пока
он безуспешно пытался отыскать этого картонного осла.
Подошел Персик и сказал:
- Давай отойдем, Бен. Мне нужен перерыв.
Мы вышли на задний двор церкви Святой Марии, прошли по лужайке к
журчащему в низине ручейку. Луна то ныряла в темные с серым ободком облака, то
снова выплывала наружу, туман холодил лицо. Персик пинал носком ботинка
облетевшие листья, полузасыпанные снегом.
- Сам я не большой любитель таких вечеринок, - признался он. -
Сумасшествие какое-то. Но старый священник, мой предшественник, всегда устраивал
этот праздник в приходе. И ребятишки очень его любили. Сам видел, как они
радуются.
- Ты умеешь с ними ладить, - заметил я.
- Да. Пожалуй, что да. - Окна церкви были освещены, из подвального
помещения доносились крики и заливистый смех. - У меня с Вэл получились бы
прекрасные дети.
Я молча кивнул. Что тут скажешь.
- Черт побери, зачем она только влезла во все это? Была бы сейчас жива.
Священник из меня не ахти, Бен, я знаю это. Служу, как могу, и до таких ребят, как
Арти Данн или шишки в Риме, мне далеко. Нет, работа мне нравится... Но из меня
получился бы хороший муж, точно тебе говорю. И просто прекрасный отец.
Проклятье!... Нам с ней было так весело вдвоем. Мы были бы счастливы вместе,
состарились бы рядом. И вот теперь ее нет, а я провожу праздник Хэллоуина для чужих
ребятишек. - Он вытер слезу, застывшую в уголке глаза. - Извини, Бен. Просто
хотел выговориться.
Мы медленно шли вдоль берега ручья, затем повернули обратно, побрели к церкви.
Я рассказал ему версию Данна о том, что убийцей был священник.
Персик покачал головой.
- Знаю я пару священников, которые в сердце своем убийцы, но это...
Маловероятно. Один и тот же священник убивает Локхарта, Хеффернана, а потом еще
и Вэл. Мы не знаем, что там удалось раскопать Вэл, но почему убили еще и Локхарта с
Хеффернаном? Может, члены какой-то секты? Нет, это просто безумие!...
- А Данн относится к этой версии вполне серьезно.
- Священники... - задумчиво пробормотал Персик. - А знаешь, я вспомнил.
Думаю, на этот счет нас может просветить миссис Ханранан. Хочу, чтоб ты послушал.
Только подожди немного, пока я буду сворачивать эту вечеринку.
Эдна Ханранан заварила целый кофейник свежего кофе. Потом поставила на
середину стола тарелку с мятным печеньем. Волосы у нее были седые, все лицо в
мелких смешливых морщинках, глаза живо смотрели из-за толстых стекол очков. При
одном взгляде на нее без труда можно было представить, какой она была в детстве и
юности. Монахиней она не была, но тридцать пять лет провела в услужении у
священников, здесь, в приходе Нью-Пруденс. В конце тридцатых окончила местную
приходскую школу, где учителем у нее был священник, о котором я прежде почему-то
не слышал, отец Винсент Говерно. Что такого нового и необычного могла сообщить
мне эта симпатичная женщина?
- Расскажите им об отце Говерно, Эдна, - попросил ее Персик. - Ну, то, что
рассказывали мне сегодня днем.
- Вы же знаете, какими глупыми бывают порой девчонки, - начала она. - А он
был такой красавчик, ну прямо кинозвезда. - Она прикоснулась к печенью, бережно
погладила его, точно то были мощи какого-нибудь святого. - Смуглый такой,
черноволосый. И говорить с ним было интересно. Очень чувствительный был человек.
Картины, религиозные картины, вот что он у нас преподавал. Очень любил живопись и
о каждой картине рассказывал так, точно лично знал художника, который ее написал.
Показывал нам портреты разных пап и говорил о них так, словно тоже был знаком
лично. И мы слушали его, разинув рты. - Она откашлялась. - Хотите печенья?
Я взял одно, она окинула меня благодарным взглядом.
- Ну и о чем еще говорили ваши глупые девчонки? - спросил Персик,
добродушно усмехаясь. Он умел вызывать людей на откровенность.
- Короче, мы все были просто помешаны на нам. Да и сам он относился к нам
очень мило, по-доброму. Так что мы, глупышки, принимались флиртовать с ним
напропалую, сколь ни покажется это непристойным. Но больше, конечно, валяли
дурака. Никогда не видели священника, похожего на него. - Она отпила глоток кофе,
глаза смотрели мечтательно. - Ну и была у нас одна монахиня. Сестра Мария-Тереза.
Хорошенькая. Ну и вот, мы видели, как они болтают, разгуливают себе под деревьями,
такая красивая пара. И еще мы думали: как жаль, просто стыд и позор, что такие
славные молодые люди не смогут пожениться. Ну а некоторые мальчики говорили, что
у отца Говерно и Марии-Терезы... отношения, ну, сами понимаете. И все мы
удивлялись, как могла пойти на такое сестра Мария-Тереза, как, скажите на милость...
- Она смотрела жалобно, словно в надежде, что мы правильно ее поймем и не станем
осуждать. - Теперь я понимаю, нам не следовало совать носы в чужие дела. Ну а
потом мы окончили школу, и все эти счастливые дни остались позади. Я переехала в
Трентон, жизнь продолжалась.
- Ну а потом? - подначивал ее Персик.
- Я больше никогда не видела отца Говерно. - Эдна взяла еще одно печенье,
задумчиво вертела его в огрубевших пальцах. - Ну а потом увидела его снимок в
местной газете. Он умер. Я тогда просто поверить не могла...
- Священники умирают, как и все люди, - вставил я.
- Да, но не так же! Не накладывают на себя руки! Ни за что бы не поверила. До
сих пор не верю! - Она подняла на меня глаза. - А мне казалось, вы все знаете об
отце Говерно, мистер Дрискил.
- Я, Эдна? Сегодня первый раз о нем слышу.
- Ну, ведь это случилось в вашем саду, там он повесился, на старой яблоне... Я
думала, вы знаете. Нет, конечно, тогда вы были совсем еще ребенком...
- Просто у нас в доме никогда об этом не говорили, - сказал я.
Мы возвращались в Принстон, "дворники" со скрипом двигались по замерзшему
ветровому стеклу.
- Почему Вэл задавала вопросы о повесившемся священнике? - спросил я. - Да,
он покончил с собой у нас в саду, но прежде она никогда не проявляла ни малейшего
интереса к этой истории. И вдруг, спустя все эти годы, ей понадобились материалы
дела, и она звонит Сэму Тернеру.
Данн не отрывал глаз от скользкой дороги.
- Как сочинитель, могу предположить, что она намеренно вводила кого-то в
заблуждение. И все эти разговоры о священнике-висельнике...
- Да, но она просила Сэма поискать файл. Это факт. И еще один факт. Тот тип,
священник, как вы утверждаете, убивший мою сестру, украл ее портфель. Она всегда
носила его с собой. И там наверняка были наброски и материалы к новой книге. Либо
что-то еще. Короче, портфель исчез.
- С чего вы это взяли?
Я объяснил ему, он кивнул.
- Как-то писал одну книгу, и вы не поверите, к ней было целое море набросков и
заметок. Бессмертный Вудхаус говорил, что наброски и материалы к одному из его
романов могли бы составить несколько томов. Восемь лет я сочинял сюжет этой книги,
переписывал ее четыре раза. - С минуту он мурлыкал какую-то мелодию. -
Священник-самоубийца. И вот через сорок с лишним лет она начинает задавать
вопросы о повесившемся священнике, а другой священник убивает ее и забирает ее
портфель. Да, мой друг, не история, а сплошные потемки. Все равно что оказаться
вдруг одному в тумане, и кругом ни души, и вы не видите, куда направляетесь, не
понимаете, где вообще находитесь, короче говоря, блуждаете во мраке... И тут самое
главное не наступить на мину. Двигаться следует очень осторожно. Иначе откуданибудь
из темноты вынырнет тот самый священник и убьет и вас тоже.
Мы выехали на аллею, ведущую к дому. Ударил резкий порыв ветра, машина
содрогнулась.
- А вы очень здорово прилепили хвост ослу, - заметил я. - Целых три раза
подряд. Как вам это удалось?
- Одним-единственным способом. Я подглядывал. Обмануть ребятишек ничего не
стоит. Они рады обманываться. Просто обожают, когда их дурят. И от священника
ожидают того же, и мне не хотелось их подводить. Это лишь часть великого соблазна...
Мы всегда поступаем так, сами знаете. Возьмем, к примеру, любое юное существо на
стадии формирования. - Он с улыбкой покосился на меня, руки продолжали крепко
держать руль, серые снежинки косо летели на фоне ветрового стекла. - Совратить его
ничего не стоит. Попробуйте хоть раз, и оно ваше навеки.
Во дворе перед домом стоял полицейский автомобиль. Навстречу нам, размахивая
красным фонариком, выбежал полицейский.
- Что происходит? - спросил я.
- А, это вы, мистер Дрискил. Шеф Тернер решил, мы должны присмотреть за
вашим домом, хотя бы несколько дней. Будем меняться через каждые четыре часа или
около того. - Выглядел он жалким и замерзшим. Нос красный, глаза слезятся от
холода.
- Почему бы вам не пройти в дом?
- Нет, спасибо, сэр. В машине тепло. Шеф велел оставаться в машине. Там у меня
термос с кофе. Так что все в порядке.
- Ну, как хотите.
Данн проводил полицейского взглядом. Тот вернулся к машине.
- Нос красный, как будто его разбили. А знаете, Бен, что говорил мне отец? Я
приходил из школы весь исцарапанный или забинтованный после очередной стычки. А
он говорил: "Вот что, Арти, от разбитого носа еще никто не умирал". Так что ступайтека
спать. Утро вечера мудреней.
Я вошел в дом. Там стояла тишина, подобная той, что царит на лодке, когда
выходишь ночью в открытое море. При каждом шаге отовсюду доносилось
поскрипывание, тихие невнятные стоны. Дрова в камине сгорели, осталась лишь кучка
слабо мерцающих угольков. Я подбросил туда пару поленьев, придвинул поближе
большое кожаное кресло, уселся и наблюдал за тем, как огонь медленно возрождается
к жизни.
Эти ремарки отца Данна об обмане ребятишек. Как все легко и просто получается.
В точности так же Церковь соблазняет юные умы. Эта мысль вызвала у меня улыбку.
Да, тот еще шельмец! И никогда не говорил мне, в чем состоит его работа. Однако
имеет доступ к самому архиепископу Клэммеру. И к какому-то важному копу, который
поделился с ним информацией. И что там еще говорил Персик? Что будто бы у Данна
большие связи в Риме...
Я чувствовал это притяжение Церкви, этот ее манящий палец, которым она
подавала мне знаки. Соблазн... Мысли путались, перескакивали с исчезнувшего
портфеля Вэл к священнику, болтающемуся на ветке яблони в нашем саду, потом к
другому священнику, спокойно приставившему ствол к затылку моей сестры и
спустившему курок. Был и еще один священник, ловко приладивший хвост ослу целых
три раза подряд. Но я слишком устал, чтоб выбраться из этого хаоса. Не видел ни
выхода, ни путей к отступлению.
Вот уже много лет я не думал о себе как о католике. Католиком я был очень давно.
Черт... Быть католиком... это значило любить и ненавидеть, с самого начала.
Это меньше походило на сон, чем на воспоминания, вдруг выплывшие на
поверхность. Где-то между сном и явью я вдруг увидел птицу, ощутил запах сырого
дерева, и время повернуло вспять, и я оказался в том памятном мартовском дне.
Погода стояла сырая, холодная, весна все не решалась заявить о себе. Из окна
классной комнаты я видел горы подтаявшего грязного снега и лужи грязи. Вдалеке,
сквозь строй деревьев с голыми ветками, поблескивала мокрым гравием улица. Серые
тучи низко нависали над городом. В классной комнате было страшно жарко, но я
чувствовал запах дождя и ветра.
Мне было восемь лет, и я умирал от страха. Я плохо выучил отрывок из катехизиса,
и на меня грозно надвигалась сестра Мария-Ангелина, шла по проходу между партами,
губы плотно поджаты, глаза сощурены, а в бледной костлявой руке зажат
металлический треугольник-линейка. Я не мог оторвать взгляда от этих тонких
бескровных губ, от бледного гладкого лица, а она, шурша своим облачением, все
приближалась. В радиаторах отопления булькало, мои однокашники мрачно опустили
глаза, избегая смотреть на меня. А про себя наверняка радовались, что объектом гнева
стал я, а не они.
Я слышал ее голос, но был слишком напуган, чтоб вникнуть в смысл этих слов. Я
мямлил нечто нечленораздельное, забыл все, что учил так старательно только накануне
вечером. На глаза навернулись слезы. В воздухе сверкнула металлическая линейка,
между костяшками пальцев порвалась кожа. По руке поползла тонкая красная струйка
крови. И я почувствовал, как жаркие слезы так и хлынули потоком и щекам стало
горячо. Я плакал. Я изо всех сил сдерживался, чтоб не завыть во весь голос, а вокруг
уже шелестел презрительный шепоток.
Весь остаток дня я просидел тихо, опустив глаза, избегал даже смотреть на сестру
Марию-Ангелину. Но страх остался, и еще я чувствовал, как во мне вскипает ярость,
сотрясает все мое маленькое тело. На перемене, весь дрожа, я бросился в уборную для
мальчиков и долго лил холодную воду на рану. После обеда вернулся в класс, и план
мой уже созрел. Нет, с Бенджи Дрискила хватит, это точно. Я все обдумал, старался
предусмотреть все возможные последствия, и в сравнении с ними не было ничего
хуже, чем эта бесконечная конфронтация с сестрой Марией-Ангелиной.
На большой перемене я прошел на задний двор за зданием школы. Крылечки,
водосточные трубы, узенькие оконца в нишах. Дом был выстроен из темно-красных
кирпичей с черной окантовкой, за тусклыми стеклами окон слабо просвечивал
желтоватый свет. Настоящая крепость, из которой я должен бежать.
Я отсиживался в кустах возле старой заброшенной конюшни. Время шло страшно
медленно, никто, похоже, меня не искал. Но вот занятия окончились, из дверей школы
высыпали детишки. Одни бежали домой, другие - к поджидавшим их автомобилям.
План мой не простирался дальше "непоявления" в классе. И когда вокруг стало
безлюдно и тихо, я вдруг почувствовал, что свободен. Восхитительное ощущение.
Туман стлался низко, прилипал к мокрой траве, окутывал ветви деревьев.
Я уже весь дрожал от холода и сырости. Прошел, наверное, целый час, начало
смеркаться, и только тут я понял, что просто убежать от сестры Марии-Ангелины
недостаточно. Торжество и возбуждение сменились унынием. Пора идти домой, где
меня ждет новая взбучка. Я крался вдоль высокой и черной металлической изгороди и
вдруг увидел птицу.
Она была насажена на заостренный в форме стрелы прут ограды. Мертвая птица,
уже разлагающаяся, жалкий комок перьев, забрызганных кровью, липнущих к тонким
косточкам скелета. Она висела на этом колышке, и один глаз был открыт. Блестящий и
черный, он смотрел на меня немигающим взглядом.
В глазах ребенка, не выучившего отрывка из катехизиса, опозорившегося перед
сестрой Марией-Ангелиной, погибшая таким страшным образом птица показалась
символом зла, неизбежным и закономерным концом столь неудачно начавшегося дня.
И я понял, что просто больше не могу, не силах видеть сестру Марию-Ангелину,
эти ее горящие черные глаза под белыми полукружьями век, это бледное, как у клоуна,
лицо, которое не раз являлось мне во сне...
Я сорвался с места и бросился бежать, оскальзываясь на мокрой обледенелой траве.
Добежал до покрытой гравием дорожки и помчался дальше, к чернеющим впереди
воротам и свободе, что ждала меня за ними. Прочь, как можно дальше от всех этих
монахинь и мертвых птиц.
Запыхавшись и обливаясь потом, я поднял глаза и увидел у ворот маму. Выражение
ее лица не предвещало ничего хорошего.
И тогда я развернулся и слепо помчался назад, к зданию школы.
И вдруг попал в облако тяжелой и отсыревшей черной шерсти. Этот запах обнимал
со всех сторон, окружал, точно газовое облако или туман. Я барахтался, отбивался,
пытался высвободиться, но чьи-то сильные руки держали крепко, не отпускали. И
тогда я заплакал, испуганный, отчаявшийся вконец от чувства стыда и собственного
бессилия.
Это была сестра Мария-Ангелина.
Когда я сквозь слезы разглядел ее лицо, то поначалу ничего не видел, кроме
пронзительно черных глаз за стеклами очков. Глаз мертвой птицы, жалкое тельце,
распятое на изгороди, Иисус, обливающийся кровью, темные и мрачные коридоры
школы... Ненависть и страх, вот что сосредоточилось для меня в образе этой женщины
в черных одеяниях и с мертвенно-белым, точно напудренным лицом, а над головой
слетались черные вороны...
- Бенджи, Бенджи, все в порядке, дорогой, все хорошо, успокойся, не плачь, не
надо...
Голос у сестры Марии-Ангелины был мягок и тих, и она опустилась передо мной
на колени, стояла прямо на грязных камнях. Руки обнимали меня за плечи, сам я
прижимал кулачки к глазам, а потом вдруг сквозь маленькую щелку заметил, что она
улыбается. И глаза у нее такие сияющие и добрые. Я пытался что-то сказать, но
закашлялся, потом меня одолела икота, а она все обнимала меня, кутала в шаль, нежно
похлопывала по спине и ворковала на ухо:
- Не плачь, Бенджи, для слез нет причины, не о чем тебе плакать...
Вся моя маленькая вселенная вдруг встала с ног на голову, все перевернулось,
смешалось, ничто не имело смысла, кроме бережных ее прикосновений и голоса, в
котором звучала любовь.
И еще она оказалась совсем молодой, никакой не старухой. Какая-то другая,
совершенно новая сестра Мария-Ангелина. Вот она знаком руки подозвала маму.
Снова зашептала мне что-то на ухо. А подол черного плаща волочился по грязи и
совсем испачкался. Но она этого не замечала.
Я уткнулся носом ей в плечо, зарылся лицом в сырую пахучую шерсть. И вдруг
понял, что все в порядке.
Сестра тоже была человеком. Личностью. Стоило мне понять это, и весь
бунтарский порыв против Церкви иссяк.
Все выглядело совсем иначе.
На смену ненависти пришла доброта. Сестра Мария-Ангелина чудесным образом
преобразилась. Стала совсем другой. Человеком, с которым можно иметь дело.
Никто не объяснил мне, как такое могло произойти. Но мне захотелось быть ближе
к ней. Хотелось приникнуть к ее плечу и чувствовать, как обнимают меня сильные и
нежные руки.
И мне понадобилось очень много времени, чтобы понять: совращение началось.
Я все еще пребывал в полудремотном состоянии, как вдруг услышал громкий стук
в дверь. Вырвался из прошлого, зевну
...Поділитися у соцмережах
