Жанр: Триллер
Ассасины
...ит?
Знаешь, по-моему, ты скромничаешь. Или просто пытаешься запудрить мне мозги,
шельмец.
- Любопытствующий шельмец. Я искал вас, Дрю.
- Пришел сюда передохнуть от толпы. Эти похороны и то, что за ними следует...
Сознаю, что и сам скоро стану причиной примерно такого же сборища. Бедняжка Вэл.
Печальный день для всех нас...
- А вы принадлежали к числу ее сторонников?
- Я слишком много знаю, чтоб поддерживать кого бы то ни было. Но желал ей
только добра. Уважал ее взгляды и убеждения. Ну и, когда представлялся случай,
собирал деньги на ее исследования.
- Кто мог убить ее, Дрю?
- Сперва надо выяснить почему, Бен. А уж потом - кто.
- Да, я тоже так считаю. Зачем понадобилось убивать мою сестру? Неужели она
погибла из-за своих взглядов на Церковь?
- Не думаю. За философские убеждения, даже попытку насадить их, теперь вряд
ли кого станут убивать. Но это всего лишь мое личное мнение. Следует
повнимательней приглядеться к жизни Вэл... может, тогда и найдется ответ на это
почему. Его найдет тот, кто будет искать прилежно и неутомимо. Последние несколько
дней тебе, разумеется, было не до того. И потом, ты смотришь на мир как юрист, не так
ли? Собираешь свидетельства, улики, ищешь доказательства. Строишь дело, словом,
перестраиваешь слона. - Заметив недоумение у меня на лице, он поспешил объяснить:
- Знаешь, что ответил Роден, когда его спросили, как он будет создавать статую
слона? Сказал, что возьмет огромный камень и будет отсекать все, что не принадлежит
слону. Здесь же обратное. У тебя кругом полно свидетельств существования Вэл,
разных обрывков и фрагментов. Их надо сложить в одно целое, тогда и увидишь
убийцу. Вэл уже не будет рядом, но ты будешь знать, кто убил. - Он отвернулся и
поставил книгу на полку.
- Я хочу знать, что за человек Кёртис Локхарт. И Хеффернан. Ведь они погибли
почти одновременно с Вэл. Вэл подумывала покинуть Орден, чтоб выйти замуж за
Локхарта.
- О Хеффернане забудь, Бен. Его убили из-за Локхарта. Не хотели оставлять
свидетеля. Сам он в точности то, кем себя называл: обыкновенный пьянчужкасвященник.
Подай мне пальто, Бен. Давай пройдемся. И поговорим о покойном
мистере Локхарте.
Он неспешно вышагивал в черной шляпе с мягкими полями, шея обмотана черным
кашемировым шарфом, на руках черные перчатки, длинное черное пальто с бархатным
воротником, потайной застежкой и широкими накладными плечами довершало наряд.
Стрелки на брюках столь безупречны и остры, что ими, казалось, можно было
перерезать человеку глотку. Узкое лицо раскраснелось от ветра. Мы прошли по
замерзшей лужайке мимо часовни, направляясь к яблоневому саду и пруду, где в
детстве мы с Вэл катались на коньках.
- Кёртис Локхарт... - начал Саммерхейс, как только мы отошли от дома. - Я
видел его во многих ролях, он был точно актер, переходящий из одной пьесы в другую.
Но в глубине души он всегда был и оставался устроителем всяких сомнительных
делишек, и это у него наследственное, родом он из Бостона, и Локхарты еще со времен
Войны за независимость были устроителями дел. Это их дар, талант, у других людей, к
примеру, золотые руки, и они могут сколотить полку, построить лестницу, курятник,
соорудить ловушку для омара...
Саммерхейс описывал человека, обитавшего среди тех, кого называли "тайным
правительством", или "правительством внутри правительства", или же "Церковью
внутри Церкви". Локхарт выучился всему этому еще на коленях у моего отца.
- Однако, - продолжил Дрю Саммерхейс, стоя среди яблонь с облетевшей
листвой, в саду, где отец нашел якобы повесившегося на дереве отца Говерно, -
Кёртис всегда мог похвастаться одним великим достижением. Это он превратил
маленького человека по имени Сальваторе ди Мона в Папу Каллистия IV. Обещал
прикупить нового Папу и, черт побери, сделал это. Так что в нем не ошиблись.
А началось все с того, что он занял пост в совете директоров Фонда Конвея в
Филадельфии. Там Локхарт с изумлением узнал, что Орд Конвей, или Старый Пердун,
как прозвали его сослуживцы, вдруг решил, что ему нужен собственный личный Папа.
И вот Орд обратился к Локхарту, а тот приобрел ему Папу за пять миллионов
восемьсот тысяч долларов, то есть за куда меньшую сумму, чем пришлось выложить
Нельсону Даблдею за "Метрополитен-опера" в Нью-Йорке. Фокус в том, что лишь
немногим людям известно, что Папу можно приобрести за деньги. Орд захватил всего
два года правления Папы Каллистия IV, затем жизнь его оборвалась.
Некоторое время Локхарт считал Орда Конвея заурядным старым фашистом,
эдакой паршивой овцой, затесавшейся в прославленную фамилию по чистому
недоразумению. Но Орд просто очень любил Церковь, полюбил еще с малолетства,
ребенком, когда учил катехизис. Локхарт тоже следил за процессом и угадал в
Сальваторе ди Мона стремление и способность провести несколько реформ и взять
курс на то, что принято называть "демократизацией Церкви". Орд всегда говорил, что
демократия хороша к месту, а Церковь вовсе не место для демократии. "Католики, -
ворчал он, - разве им не положено голосовать за то, во что они верят? Но они, мать их
за ногу, не желают высказывать свое мнение, в том-то вся и штука!"
Локхарт начал разрабатывать план. Он понял, что Конвей всего лишь пытается
вернуть старые добрые времена и умиротворить воспаленное сознание, и это делало
его идеальным инструментом. Тут все сошлось очень удачно. Конвей хотел увидеть
возвращение Церкви своего детства, монсеньер Энди Хеффернан хотел протоптать
дорожку к совету кардиналов. А Локхарту хотелось лишь сохранить статус-кво,
насколько это возможно. Да, понадобятся деньги, но это не проблема: Орд Конвей едва
ли не умолял о том, чтобы его облегчили на несколько миллионов. Сделку следовало
довести до ума: того требовало положение вещей. И Кёртис Локхарт развил бурную
деятельность.
Прекрасным вспомогательным инструментом послужила клиника по контролю за
рождаемостью в Боливии. Либеральное заведение, но недостаточно либеральное.
Классический пример того, как много надо менять. Большинство иерархов
католической Церкви, за исключением разве что самых консервативных членов
Ватиканской курии, считали, что создание подобной клиники было весьма
прогрессивным и социально ответственным шагом. Они не были склонны расценивать
это как отход от основ христианского учения, во всяком случае, со времен правления
Папы Павла, ставших поворотным моментом в истории современной Церкви.
А Кёртис Локхарт все продолжал складывать фрагменты головоломки. Дай ему
несколько кусочков самых причудливых конфигураций, и он всегда найдет им
подходящее место. Не случайно кардинал Сальваторе ди Мона сказал ему накануне
выборов следующее: "Вам так идет эта алая сутана, мой дорогой Локхарт, словно в ней
родились. Сутана и берет. Вас не остановить".
Локхарт был польщен. "Меня не остановить ни при каких обстоятельствах, ваше
преосвященство".
Но этот разговор состоялся задолго до того, как Локхарт увидел способ
использовать бедную измученную душу Павла VI в качестве рычага, способного
сдвинуть с мертвой точки дело Конвея.
А началось все с Иоанна XXIII. Это он занялся вопросами, связанными с контролем
над рождаемостью. А потом передал дело Павлу, который убрал этот вопрос из-под
юрисдикции Ватиканского совета. И лед тронулся. Уже в шестидесятых католики
всего мира начали пользоваться противозачаточными таблетками, десятки миллионов
католиков игнорировали каноническое учение Церкви. Задачей Павла было получить
мандат от самого понтифика, найти лазейку в официальной доктрине, чтобы честные
католики всего мира вновь с чистым сердцем и спокойной совестью начали
контролировать рождаемость. Короче, если Павел хотел изменить доктрину, ему
следовало, по образному выражению одного из кардиналов, "утопить комиссию в
Тибре".
И когда доклад комиссии был завершен, лазейку найти удалось. И сформулирована
она была следующим образом: целью брачных взаимоотношений является рождение
детей, но каждый отдельный половой супружеский акт нельзя считать средством
достижения этой цели.
Это, по мнению Локхарта, являлось настоящим прорывом в доктрине и
обеспечивало Церкви достойный переход в новый век. К тому же помогало вернуть в
лоно Церкви немало заблудших душ.
Однако совесть заставила Павла проигнорировать доклад комиссии, существенную
роль сыграли тут и закулисные маневры консерваторов из Ватикана, умело играющих
на его совести. Его послание, "Humanae Vitae", полностью отрицало все изобретения
комиссии и нанесло Церкви удар, от которого она долго не могла оправиться. Локхарт
сразу понял: настал поворотный момент; послание, на его взгляд, стало началом конца
старой консервативной Церкви. Осталось два пути: или вперед, или назад. Или
Церковь останется в руках консерваторов, и тогда ей конец, или же власть в ней
захватят умеренные и либералы, готовые перестроить и адаптировать Церковь к
будущему.
Однако главной проблемы Конвея это не решало, ведь поворотный момент мог
длиться годы и десятилетия. Локхарт увидел все сразу - начало, середину и конец. И
произошло это днем, на очередном совещании совета директоров Фонда Конвея.
Сравнимо это было, очевидно, с тем моментом, когда сам я вдруг понял, уловил суть
игры в футбол. Только у Локхарта были свои игры, а у меня - свои.
Мы с Саммерхейсом стояли у пруда, затянутого льдом, и смотрели вдаль, на серую
полосу горизонта.
- Именно в этот момент, - сказал Саммерхейс, - Локхарт и решил обратиться к
двум членам совета директоров, а именно к твоему отцу и ко мне, и предложил пойти
куда-нибудь выпить, когда заседание закончится. Локхарт почему-то считал Хью
Дрискила и меня равными себе в умении улаживать дела.
И вот мы трое встретились в клубе, который Локхарт облюбовал в Филадельфии.
Хью Дрискил выслушал его внимательно и молча, а потом сказал: "Вопрос, Кёртис,
стоит так. Сможешь ты убедить старика Конвея поставить на кон этот боливийский
центр по контролю над рождаемостью и еще шесть миллионов баксов и получить
взамен достаточно консервативного Папу?" - "Смогу". - "Прекрасно, Кёртис, -
сказал Хью Дрискил и подмигнул мне. - А теперь расскажи нам, как ты это
сделаешь".
Подобно многим великим идеям, и эта оказалась простой. - Саммерхейс
приостановился и поправил шляпу.
Конвей должен был передать Локхарту шесть миллионов долларов через надежные
офисы Хеффернана в Нью-Йорке. Предназначены они будут для боливийского центра
по контролю над рождаемостью, чем Конвей привлечет на свою сторону умеренных и
прогрессивных кардиналов стран третьего мира, а также ряд европейских
интеллектуалов. Но на самом деле деньги эти будут использованы для обеспечения
займа и направятся из римского банка в банк Панамы, а уже затем, морем, -
правительству Боливии. Шесть миллионов Конвея будут существовать одновременно
на документе, подтверждающем факт займа, и в реальности, в виде наличных, и, таким
образом, превратятся в двенадцать миллионов долларов. Или даже в большую сумму.
Суть в том, что люди, подобные Локхарту, Хью Дрискилу, Саммерхейсу и кардиналу
Д'Амбрицци - последний, по поручению Папы, надзирал за Институтом религиозных
проблем (именно такой эвфемизм использовался для обозначения Банка Ватикана) -
прекрасно понимали, как следует вести дела с Ватиканом.
- И для чего, по-твоему, предназначались эти вторые шесть миллионов долларов?
- задал чисто риторический вопрос Саммерхейс. Он не сводил глаз с собаки,
выскочившей на середину пруда. Она осторожно скребла лед лапой, а потом смешно и
брезгливо отряхивала ее. - Для покупки Папы. Мы с твоим отцом пришли к
однозначному мнению, Бен. Здесь чувствовалась рука мастера.
В те дни кардинал Октавио Фанджио возглавлял Священную конгрегацию
епископов. Собрания происходили в здании на маленькой площади, носившей имя
Папы Пия XII, спасителя города, рядом с собором Святого Петра. Фанджио был
умеренным прагматиком, довольно алчным по природе своей человеком и обладал
неслыханным в мире влиянием при выборе епископов. Папы прислушивались к его
советам, работником он считался ценным. Его фавориты выбивались не только в
епископы и архиепископы, но и в кардиналы. Фанджио всячески давал понять, что
является кандидатом в Папы, но он был слишком молод и понимал это. Вот лет через
десять или двадцать он уже не будет молод, и тогда у него заведется уйма друзей и
сторонников.
Хью Дрискил начал прощупывать почву первым:
"Хочешь передать эти шесть миллионов Фанджио?"
"Ну, в каком-то смысле да", - ответил Локхарт. Брат Фанджио Джованни был
неудачником адвокатом и проживал в Неаполе. Денег катастрофически не хватало. Он
мог потерять все - виллу в горах, родительский дом. Определенной части от шести
миллионов хватило бы, чтобы спасти виллу и дом и поставить Джованни на ноги.
"И, - пробормотал Хью Дрискил, - взамен ты ожидаешь от кардинала Фанджио
небольшой услуги?"
Недавно Папа объявил о создании новой консистории. Следовало выбрать в нее
двадцать одного кардинала, чем значительно увеличивалось число церковных судей. И
Локхарт считал, что он, Хью Дрискил и Саммерхейс могут обсудить кандидатуры
перспективных кардиналов с парой друзей из курии и кардиналом Фанджио, и тогда,
возможно, удастся назвать имена примерно пятнадцати приемлемых для обеих сторон
претендентов. Усилия Фанджио в этом направлении окупятся с лихвой, он спасет
своего брата и одновременно создаст ядро поддержки для будущей своей борьбы за
папское кресло. Что случится не скоро, только после того, как нынешний кандидат
Локхарта уйдет со сцены, но ради такой должности можно и подождать. А пока что
пятнадцать избранных в консисторию кардиналов будут голосовать так, как скажет им
Фанджио. Монсеньер Энди Хеффернан обретал в лице Фанджио весьма полезного
друга, готового поспособствовать тому, чтобы в самом скором времени на Хеффернане
красовался красный кардинальский головной убор. Выигрывают все, в том числе и Орд
Конвей, готовый назвать имя нового Папы через Локхарта.
Саммерхейс обернулся и смотрел на дом сквозь голые ветки деревьев. Быстро
смеркалось.
- Локхарт потратил на это дело около года. Люди Фанджио оказались надежными
солдатами. И вот, Бен, скромный и тихий человечек весьма умеренных взглядов по
имени Сальваторе ди Мона стал Каллистием IV. Но теперь Папа умирает в Риме, и
несколько дней тому назад Кёртис Локхарт примчался в Нью-Йорк на встречу с
Хеффернаном. Кёртис понимал: начинаются новые игры. Правда, бедняга так теперь и
не узнает, чем они кончатся. Как говорят англичане, Кёртис прожил долгую и
счастливую жизнь. - Дрю вздохнул и взглянул на часы. - Пора идти. Вот тебе, Бен,
добрый совет. Постарайся преодолеть все это как можно быстрей. Я имею в виду
смерть Вэл. Ее больше нет, и у нее тоже была счастливая жизнь. Разве не понимаешь?
Страшно опасный бизнес, на поле задействованы очень серьезные игроки. Так что
забудь и не морочь себе голову. Не пытайся сложить картину из этих разрозненных
фрагментов. Тебе это никогда не удастся, ты никогда не увидишь лица ее убийцы. Если
обобщать, скажем, что это дело рук католиков. Пусть себе продолжают играть в свои
игры. Жизнь и без того слишком коротка.
Он взял меня под руку. Казалось, что он невесом. Словно начал готовиться к
последнему путешествию.
По пути к дому я показал ему снимок, оставленный Вэл. Он лишь покачал головой
и сказал, что фотография не говорит ему ровным счетом ничего. Хотя и узнал на ней
Д'Амбрицци. Но видно было, что мысли его витают где-то далеко. Что толку от этого
старого снимка?
6
Дрискил
День после похорон сестры выдался холодным, но ясным и солнечным. Ночью мне
наконец удалось заснуть. Но было это нелегко. Мысли путались, почему-то все время
представлялся суд, и Дрю Саммерхейс выступал на нем последним свидетелем. Прежде
чем уснуть, я вдруг понял, что надо делать. И понял еще одну вещь: тут не должно
быть ни малейших сомнений или колебаний.
Монсеньер Санданато находился в Нью-Йорке, наносил визит вежливости
архиепископу Клэммеру. Сестра Элизабет улетала сегодня в Рим. Мне хотелось
рассказать ей о своем плане и заручиться ее поддержкой. И ошибок я на сей раз
допускать не собирался.
Мы ждали отца Данна, он должен был отвезти ее в аэропорт. Сказал, что его шофер
уже знает дорогу. В доме стояла тишина, Длинную залу оживляли вазы с живыми
цветами. В окна врывалось солнце. Такой ясный день и такой холодный, земля
насквозь промерзла и покрыта снегом. Температура приближалась к рекордно низкой
отметке для этого времени года. Гэрритисов я отослал домой, Маргарет занималась
делами у себя в офисе в "Нассау Инн". Принимала там газетчиков и телевизионщиков.
Сэм Тернер оставил у нашего дома одного охранника. Он планировал держать его там
до тех пор, пока, по его словам, все не утрясется.
- Была очень рада повидаться с тобой, Бен, - сказала сестра Элизабет. Одета она
была в точности так же, как тогда, когда неожиданно явилась в ночь Хэллоуина. -
Жаль, что приходится уезжать... бросать все незаконченным. Но надо на работу.
Каллистий может умереть в любую секунду, придется освещать это событие. Так что
надо быть там. Но я, - она положила мне руку на плечо, заглянула в глаза огромными
своими зелеными глазищами, - я беспокоюсь о тебе, Бен. Думала о том, что ты
говорил, делал вид, какой ты безжалостный, настоящий сын своего отца... и очень за
тебя тревожно. - Она отняла руку и отступила, точно внезапно смутилась,
застеснялась того, что были близки, в буквальном и фигуральном смысле этого слова.
- Но я думаю, рано или поздно ты успокоишься все придет в норму... - Голос ее
изменился, словно замер где-то в отдалении.
- И не надейся, - ответил я. - Я беру отпуск. Сегодня утром звонил своим
партнерам. Ты права, сестра. Дело не закончено. Все еще только начинается. Я им
занялся и должен довести его до конца.
Она вздрогнула, словно ее ударили.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я собираюсь найти убийцу сестры.
- Как? Как это возможно?
- Она этого хотела. Поэтому и оставила мне тот снимок, помнишь? И я не
собираюсь ее подводить. Вот и все.
- Ты не прав, - строго и со значением произнесла Элизабет. - Вэл ни за что бы
не согласилась, чтобы ты подвергал свою жизнь опасности. Нет, я тебя не виню, месть
за сестру и все такое. Но сам подумай, Бен, у тебя же нет ни единого шанса. Этот
человек исчез, никто не знает, кто он...
- Зато я знаю, что делаю.
- Прошу тебя, Бен, пожалуйста, оставь все это! Я тоже много думала. Не спала
всю ночь и думала и вдруг впервые осознала, что Вэл убита. Убиты три человека, и да,
возможно, это связано как-то с исследованиями Вэл. Убивать тебя на данной стадии им
просто не было смысла. К тому же ты ничего о них не знаешь, а вот они... они
наверняка следят за тобой, неужели не ясно? И могут убить тебя в любой момент,
когда сочтут нужным. - Она взглянула на меня немного растерянно, видно,
спохватилась, что отчитывает, как нерадивого школьника. - Если подойдешь
слишком близко, рука у них не дрогнет, они убьют тебя, Бен. Постарайся это понять...
это же очевидно, как в одном из романов Данна. Оставь это дело, Бен, пожалуйста!
- Не собираюсь спорить с тобой. Я все обдумаю, обещаю. Давай не будем
ссориться.
- Ладно, допустим, ты узнаешь. Что дальше? Они тут же тебя прихлопнут, как
только поймут. Послушай, Вэл знала, на что идет, понимала всю степень риска, но
считала, что дело того стоит. Ради бога, Бен, ведь ты даже не знаешь, почему она
считала все это таким важным и...
- Не трать пыл попусту, - сказал я.
- Оставь это дело полиции.
- У них ни черта нет, сама это знаешь. И потом, неужели ты всерьез думаешь, что
Вэл хотела бы, чтобы я отступился?...
- Вэл больше нет, Бен. Она вышла из игры. Послушай меня. Вэл... она вела себя
опрометчиво. Да, она была храброй девушкой, но безрассудной. А я другая. И ты,
надеюсь, тоже. Она шла грудью на баррикады, а я наблюдала и писала об этом. Она
зашла слишком далеко и поплатилась за это, но это вовсе не означает, что мы должны
следовать по ее стопам... Я слишком хорошо себя знаю, знаю, что не создана для того,
чтоб умереть за принципы. А ты? Нет, правда?
- Из-за принципов умирать не буду. Лично мне плевать, что за чертовщину нашла
там Вэл на эту чертову Церковь...
- Ну, возможно, нашла там какого-то маньяка. Но не обвинять же за это всю
Церковь! Даже слушать этого не желаю, Бен. Я просто не...
- Хорошо! Прекрасно! Бог ты мой! Кто-то убил мою сестру и должен заплатить за
это! Неужели не понимаешь, Элизабет? Ведь все просто.
- А ты разве не понимаешь, что можешь поплатиться первым?
- Значит, ты уже все решила, - пробормотал я. - Собираешься отойти от этого
дела.
- А чего еще ты от меня ждал?
Я пожал плечами.
- Да, - сказала она. - Я собираюсь отойти от этого дела, не хочу погибать. Хочу
жить дальше, своей жизнью. Этим должна заниматься полиция и сама Церковь... Когда
Санданато приедет в Рим и сообщит, они будут вынуждены принять какие-то меры.
- А ты напишешь об этом. Ведь ты была лучшей подругой Вэл. И у тебя есть
журнал.
- Напишу? О чем? О некоем таинственном священнике-убийце, об оторванном
клочке дождевика, о каких-то старых непонятных снимках, о священнике - авторе
бестселлеров, побывавшем на месте преступления? Ты думаешь, я буду писать обо
всем этом? Господь с тобой, Бен! Сейчас другие времена. Одно дело сидеть ночью за
столом, сочиняя детективные сюжеты. И совсем другое...
- Тебе просто все равно, я прав? Для тебя это стало помехой, и вот ты...
- Не стыдно тебе, Бен? Дело в том, что у меня было время подумать, оценить, так
сказать, перспективы...
- Что ж, в таком случае, - начал я и почувствовал, как к горлу подкатила
тошнота, а в животе похолодело, - нам нечего больше обсуждать, сестра.
Католики, они и есть католики, твердил я себе. Всегда стоят друг за друга горой.
Зря я доверился ей, подошел слишком близко. Поддался соблазну.
Отец Данн сам вызвался отвезти ее в аэропорт. И вот он приехал, и прощание было
не из приятных. Поджатые губы, сдержанные кивки, и она уехала. Возможно, все, что
она говорила, было правильно и справедливо. Но я не желал этого слушать.
Если б я позволил убедить себя, если б все бросил и смирился с тем, что убийство
моей сестры так и останется нераскрытым, как убийство отца Говерно полвека тому
назад, я бы не смог жить дальше. И вопрос сводился вовсе не к тому, что я хочу делать
дальше. Вопрос сводился к тому, что должен делать.
И если я не сделаю этого, кто замолвит слово за мертвых?
Весь остаток дня настроение у меня было просто отвратительное. Споры с
Элизабет отрезвили и одновременно подстегнули. И оба мы были по-своему правы. Я
верил в реальность того, что произошло с Вэл; для Элизабет же реальность сводилась к
будущей ее жизни. К жизни в Риме, ее работе, реальности существования и значимости
Церкви. Я надеялся, я, черт побери, был уверен, что любовь к Вэл объединит нас и
сделает союзниками в поисках убийцы Я с самого начала уловил в ней это стремление
и знал, что оно мне не привиделось. Но мне не следовало обольщаться. Никогда не
обольщайся насчет монахинь, насчет любого из них. Потому что, когда дело доходит
до Церкви, все это превращается в пустопорожнюю болтовню; когда есть шанс, что
Церковь замешана в этом, сестра Элизабет умывает руки.
Санданато вернулся из Нью-Йорка и застал меня у картины отца, его освещали
лучи заходящего солнца. Я поднял голову. Он бросил пальто на спинку стула, подошел
к камину и стал греть руки. Сам не знаю почему, но я не сдержался и заметил, что
выглядит он просто как сам не свой. Он не понял этой идиомы, тогда я объяснил ее
значение. Санданато кивнул и опустился в кресло с печальной улыбкой на смуглом
измученном лице.
- Клэммер, - начал он, - вот кто выглядит как сам не свой. Не понимаю, как
отец Данн может все это выносить. С таким человеком просто невозможно
разговаривать. Любое его высказывание находится в логическом противоречии с
предыдущим. Голова идет кругом. И еще я очень замерз. Мерзну постоянно, как только
сюда прилетел. А он вытащил меня на прогулку. Осматривали Пятую авеню,
Рокфеллеровский центр, каток возле него. Очень красиво, но холодно. - Он зябко
поежился и придвинулся поближе к огню. - Да и вы выглядите тоже не очень...
- Паршивый выдался день, - сказал я.
Я отчаянно нуждался в друге, товарище. В обществе Санданато я чувствовал себя
вполне комфортно, что несколько удивляло. Одно дело чувствовать себя легко и
раскованно с Данном, все в нем располагало к этому. А вот исходящая от Санданато
аура нервного напряга до сих пор вынуждала меня держать дистанцию. И вдруг все
изменилось. Не знаю, в чем причина, возможно, я вновь начал мыслить и чувствовать
как католик. А может, просто потому, что и у самого меня нервы были на взводе.
- А где сестра Элизабет? Весь день мечтал, как мы соберемся втроем за
коктейлем.
Я помнил, что сказал о Санданато Элизабет. И теперь задавался вопросом: может,
он не просто влюблен? Может, он по-настоящему любит ее?
- Уехала. - Улыбка его тотчас увяла. - Данн отвез ее в аэропорт Кеннеди.
Наверное, уже летит в Рим.
- А-а. Да, конечно, полно дел, обязанностей. Тирания журнала.
- Это из-за нее я расстроился.
- Вот как? А мне казалось, вы такие друзья.
- Ну, после сегодняшнего уже вряд ли.
Он смотрел на меня с нескрываемым любопытством, мне же хотелось излить душу.
И вот я рассказал Санданато все, что произошло между мной и Элизабет, о том, как
она реагировала на мое намерение выяснить, почему была убита Вэл. Он слушал
терпеливо и сочувственно. Когда я наконец иссяк и сидел молча, уставившись на
огонь, он решил меня утешить. Приготовил два виски с содовой, один стакан протянул
мне, а сам принялся расхаживать по комнате и вот остановился перед картиной отца.
- Женщины, - вздохнул он. - Они видят все по-иному, не так ли? Мы мстители,
они целительницы. Так и должно быть. Сестра Элизабет хочет продолжать свое дело и
увидела в смерти вашей сестры потенциальную угрозу этому делу. И не хочет
вмешиваться. Другое дело мужчина. Он обязан
...Поділитися у соцмережах
