Жанр: Триллер
Ассасины
...руг них - стулья. На стене - гобелен с изображением рыцаря,
отбивающего у огнедышащего дракона прекрасную блондинку. Под гобеленом -
мольберт. Какие-то вещи не менялись здесь веками. Мольберт был пуст, но я мысленно
тут же представил на нем картину отца, на которой Константину явилось видение в
виде креста, что навеки определило судьбу западного мира. Отец всегда испытывал
тяготение к эпическим сценам. Никаких там рыцарей, драконов и прекрасных
блондинок.
Трамонте подвел меня к стене, сплошь уставленной застекленными шкафами, и
сказал, что, насколько он понял, меня интересуют бумаги, которые просматривала
здесь моя сестра. И, разумеется, он был слишком поглощен собой и своими заботами,
чтоб выразить мне соболезнование в связи с ее смертью. Просто указал на ряд
одинаковых коробок на полках. Они были датированы 1943, 1944 и 1945 годами. Да,
то, что нужно. Он вздохнул, узкая грудь при этом заходила ходуном, затем попросил
меня как можно аккуратней обращаться с материалами, укладывать их обратно в том
же порядке, а коробки ставить на прежнее место. Я взял первую, отнес ее в центр
комнаты, поставил на длинный отполированный стол темного дерева, достал блокнот и
принялся за работу.
Я провел два с половиной дня, роясь в бумагах епископа, большинство из них были
написаны на французском и итальянском, но попадались и на латыни, немецком и
английском. И вот наконец я сдался, откинулся на спинку стула и почувствовал, что
голова просто гудит, а мысли путаются. Я просмотрел несколько килограммов бумаг,
но не знал, что делать с почерпнутыми в них сведениями и куда их отнести. Шел уже
третий день моей работы в архивах, и в высокие французские окна нещадно хлестал
холодный ноябрьский дождь.
Там были дневники, памятные записки, какие-то заметки, которые Торричелли
делал для себя лично, письма, которые он писал и получал. Все равно что сложить
мозаику из совершенно не связанных между собой фрагментов, когда ты
представления не имеешь о том, какая должна получиться картина. Все это время я
думал о Вэл, пытался понять, что она здесь искала. Но что к тому времени ей было
известно?... Я этого не знал. И уже начал подумывать о том, что так никогда этого и не
пойму. Кусочки, отрывки, фрагменты, да, здесь было все что угодно, только не
целостная картина. Мое восприятие затруднялось еще и тем, что я отслеживал ее
действия и поступки как бы с конца, продвигаясь назад, к тому моменту, когда у нее
возникла необходимость начать эти исследования, и я сомневался, что когда-нибудь
узнаю, чем была вызвана эта необходимость. Все равно что бродить вслепую по
джунглям в поисках места, откуда начинается Нил.
Прочитанный материал свидетельствовал о том, что между Торричелли и молодым
амбициозным священником Джакомо Д'Амбрицци шла в те годы постоянная борьба. И
что яблоком раздора стал вопрос о поддержке Церковью движения Сопротивления.
Д'Амбрицци предоставлял убежище и помощь участникам движения Сопротивления, и
это приводило Торричелли в неописуемую ярость, поскольку именно ему приходилось
в ту пору балансировать на краю пропасти, имея дела с немецкими оккупантами.
Торричелли поддерживал отношения с абвером, гестапо, мелкими посыльными и
прихвостнями, словом, со всеми. По мнению епископа, Д'Амбрицци просто зарвался,
его интересовали лишь моральные проблемы, он не желал считаться с реальностью. Он
опасался, что именно Д'Амбрицци может навлечь на Церковь гнев немцев, а это, в
свою очередь, приведет к падению Церкви не только в Париже, но и во всех крупных
европейских странах. Торричелли даже поделился своими опасениями с Папой Пием,
на что тот попросил епископа сделать все возможное, проследить за тем, чтобы
Д'Амбрицци и любые другие представители Церкви прекратили помогать
Сопротивлению. И у меня при прочтении этих документов не осталось ни малейшего
сомнения, что намерения у Пия были весьма серьезные. Должно быть, сестру
заинтересовали именно эти скандальные материалы.
Были там и упоминания о Рихтере, о семействе Лебеков, о несметных сокровищах
и произведениях искусства и о том, куда они могли отправляться. По всей видимости,
Рихтер участвовал в отборе картин для частной коллекции Геринга, а часть их
продавал Церкви. Картины и скульптуры были отобраны у евреев, которых гитлеровцы
сожгли или сгноили в лагерях. Очевидно, именно эти поиски и привели Вэл в
Александрию. Торричелли также упоминал некоего "коллекционера", который
приезжал из Рима и просматривал работы великих мастеров с целью решить, какие из
них больше подходят Церкви. Интересно, подумал я, кто же этот "коллекционер"? И
добавил этот вопрос к целому списку других.
И еще там были многочисленные и столь мучительные для меня упоминания о
Саймоне.
Этьен Лебек опасался, что меня прислал из Рима Саймон, чтобы убить его... Он так
этого боялся, что покончил жизнь самоубийством. Саймон - без сомнения, это было
вымышленное имя. И вот в разных бумагах я начал снова на него наталкиваться.
Саймон то, Саймон это. Все эти данные относились к 1943 и 1944 годам. В конце
августа 1944-го Париж был освобожден, немцы ушли, началась новая жизнь.
У меня возникли сложности с переводом материалов по этому Саймону. К чисто
лингвистическим проблемам добавились еще и графические, почерк у Торричелли был
страшно неразборчив, особенно когда заходила речь о Саймоне. Очевидно, он начинал
нервничать, торопиться и писал еще хуже. Вкратце одну из его историй можно было
свести к следующему: "Зимой 1944 - 1945-го, когда в Арденнах шли жестокие бои, я
вдруг обнаружил заговор столь гнусный и ужасный, что мне ничего не оставалось, как
вызвать Архигерцога на тайную встречу. Только он способен контролировать
Саймона! Что еще мне оставалось делать? Он мог убить меня, если я встану на его
пути. Оставалось лишь поделиться своими опасениями с Архигерцогом, а потом
надеяться, что он сумеет его остановить. Но послушается ли его Саймон? Все, больше
ни слова об этом, даже бумаге теперь доверять нельзя... Что же касается моих
политических убеждений... еще вопрос, что в таком, как наш, мире у меня вообще
могут быть какие-либо политические убеждения. Отвечу так. Я не могу сочувствовать
намерениям Саймона. Еще повезло, я просто чудом узнал об этом... Что скажет
Архигерцог? И сам Саймон, он кто, воплощение добра или зла? Что, если за всем этим
стоит Архигерцог, а Саймон лишь не что иное, как его орудие? Что, если Архигерцог
обратит свой гнев против меня, если я выступлю против Саймона? Но я должен, иначе
кровь нашей жертвы обагрит и мои руки тоже!"
Тем вечером я обедал в одиночестве в маленькой пиццерии, где подавали очень
хорошую пиццу, а к ней еще и яичницу с анчоусами, плавающими в соусе из
оливкового масла и свежих томатов, приправленных чесноком и душистыми травами.
Я пытался сосредоточиться на еде, потому что альтернатива этому была одна: ломать
голову над жестким конфликтом между информацией и разведывательными данными.
С тем же противопоставлением часто сталкиваешься в юридической практике.
Допустим, работающий на тебя человек может прийти и вывалить тебе на стол тонны
информации, где будет все - от вчерашних показаний под присягой до прецедентов
семидесятилетней давности. И ты должен превратить все это в стоящие
разведывательные данные, потому как работаешь в собственном разведывательном
бюро. И ты должен сложить в уме все эти обрывки информации таким образом, чтобы
у тебя появилась некая осмысленная их интерпретация. Ты должен отмести все не
относящееся к сути, всматриваться в даты, собирать и складывать все на протяжении
дней, недель и месяцев до тех пор, пока не начнут проступать более или менее четкие
очертания, подобные образу Спасителя на туринской плащанице или странному лицу
на поверхности планеты Марс, о котором все недавно вдруг заговорили. Тебе нужен
только намек, чтобы начать. Хотя бы маленький намек.
Что ж, намеков у меня более чем достаточно. И море информации, достаточно
лишь толчка, чтобы она, эта информация, начала обретать форму.
А пока что лучше есть пиццу, запивать ее пивом, а потом прогуляться, пройти под
мелко моросящим ноябрьским дождиком мимо Люксембургских садов. Пока что нет
смысла думать о том, что узнал. Надобно время, чтобы переварить все это.
Чуть позже тем же вечером настроение у меня вдруг изменилось. Я был уверен, что
Август Хорстман идет по пятам, пытается выбрать подходящий момент, чтобы убить
меня. Ведь я занимался тем же, чем и Вэл. Ее он убил. Убил Робби Хейвуда, как только
сообразил, что я иду по следу сестры и намерен побеседовать со старым журналистом.
Должно быть, ошивается где-то поблизости и ждет своего часа. Чтобы и меня тоже
прикончить.
Но может, он решил, что, раз Робби Хейвуд убит, дело закрыто, след оборвался,
как оборвалась жизнь Вэл?... Может, я в безопасности? Может, он не догадался, что
Клайв Патерностер так много знает?...
Но что заставило Клайва подумать, что Хорстман и Хейвуд старые приятели?
Я позвонил отцу, в принстонскую больницу. Голос его звучал слабо, но отчетливо.
Шорохи, которые я прежде слышал в трубке, смолкли. Он хотел знать, где я нахожусь,
чем занимаюсь, с кем встречался. Я сказал, что следую по стопам Вэл, что нашел
людей, которые находились в Париже во время войны: Рихтера, Лебека, племянника
Торричелли, Клайва Патерностера. Я рассказал ему, что Викария убил человек по
имени Август Хорстман, что они с Викарием были знакомы, что это тот самый
священник, который убил Вэл, Локхарта и Хеффернана.
- О, нет, только не Робби, не Викарий... - слабым и жалостливым голосом
произнес отец. - Черт побери...
- Послушай, ведь ты тоже бывал в Париже во время немецкой оккупации. Когданибудь
слышал такие имена? - И я назвал Саймона и Архигерцога. Я как-то забыл,
что и мой отец тоже может быть источником информации. Он всегда помалкивал об
этих годах. Может, хоть сейчас что-то вспомнит и расскажет?
Он рассмеялся сухим каркающим смешком, который тут же перешел в кашель.
- Единственное, что помню, сын, так это то, что страшно боялся, что мне
отстрелит задницу какой-нибудь придурок. Боялся сделать ошибку, боялся не успеть
проглотить пилюлю с цианистым калием до того, как меня расколют. Одно могу
сказать наверняка: Торричелли был прав, утверждая, что Д'Амбрицци работал на
Сопротивление. Он прямо на стенку лез от страха. Не мое, конечно, это было дело, но я
кое-что слышал. И познакомился с Д'Амбрицци через своих знакомых из
Сопротивления. И попадал я туда исключительно с помощью парашюта, а иногда -
рыбацкой лодки, высаживался на берег Бретани и старался сделать все, что в моих
силах, чтобы добраться до Швейцарии целым и невредимым и...
- Я помню это кино, - вставил я.
- Кино! - Он снова закашлялся. - Возвращайся домой, сынок. Прошу тебя, Бен,
пожалуйста. Ты рискуешь своей жизнью, ты плохо представляешь, что происходит...
- Буду осторожней, обещаю.
- Осторожней, - проворчал он. - Неужели не понимаешь, что эта твоя
осторожность ни черта не стоит?
Он опять закашлялся и не мог говорить секунд десять-пятнадцать. Затем трубку
взяла медсестра и объяснила, что в целом он в порядке, вот только одно легкое
затронуто пневмонией. Мне не следует беспокоиться, все под контролем. Кашель
смолк. Я попросил медсестру передать отцу, что скоро снова ему позвоню.
- Вы сказали, моя сестра расспрашивала о Торричелли и о чем-то еще? Но о чем?
Что или кто ее интересовал?
Я сидел в глубоком и мягком кресле между деревянным пропеллером и столом,
уставленным фотографиями в рамочках, и пил виски, которым угощал меня Клайв
Патерностер. Сам он стоял, прислонившись спиной к каминной доске, и попыхивал
старинной трубкой, то и дело цеплявшей за кончик носа.
- Да нет, старина, тут мне нечего вам сказать. Ничего существенного. - Он
шмыгнул длинным носом и припал к стакану с виски, сильно выступающий кадык
заходил ходуном.
- Я серьезно. Вы должны что-то знать, но скрываете. Так что позвольте мне
судить, важно это или нет. Ведь Вэл как-никак была мне сестрой.
- Но все это земля фей и духов, и еще там бродят маленькие человечки в зеленых
шляпах и остроносых шлепанцах...
- О чем это вы, черт возьми?
Из окна были видны голые ветви деревьев, в витрине "Пестрой кошки" горел свет.
Именно там, внизу, под этим окном, Хорстман нечаянно встретился со своим старым
другом Хейвудом, который считал его давно умершим.
- Ну, ладно. В общем, ваша сестра приходит к Викарию и задает ему кучу
вопросов о годах войны, о Торричелли и...
- И о чем еще?
- Об ассасинах! Ну что, теперь довольны? Старый ты дурак, Клайв, больше
никто! - Он нервно запыхтел трубкой, комнату наполнил запах дешевого табака.
- Ассасинах? Что-то я не совсем понимаю, Клайв. Так называют наемных убийц.
Я видел это слово в дневниках Торричелли и...
Он провел по огромному носу курительной трубкой.
- Так вы прочли об этом в его бумагах, верно? Интересно получается, доложу я
вам. Еще одно доказательство в пользу версии Викария.
- Объясните, - терпеливо произнес я. Он не принадлежал к тому разряду людей,
которых следует торопить с ответом. Он любил рассказывать свои истории со смаком
и расстановкой.
- Ассасины, дружище! Вы ж сами сказали мне, что католик, и не знаете, кто такие
ассасины, нет, вы меня положительно удивляете! Ваше образование оставляет желать
лучшего. - Он сокрушенно покачал головой, потом провел костлявой рукой по
длинным и редким седым волосам.
- Ну, тогда просветите меня.
- Легко сказать. - Он усмехнулся, обнажив крупные желтоватые зубы. -
Ассасины, сын мой, это были разбойники и убийцы. Их нанимали папы для устранения
неугодных им личностей, давно, в период Ренессанса, во времена правления Борджиа,
когда в ходу были самые замысловатые яды. Инструмент для проведения папской
политики. Но Ренессанс, как вы могли догадаться, здесь совершенно ни при чем... Нет,
суть в том, что ваша сестра затронула весьма чувствительную тему, слухи о том, что
эти убийцы вновь возродились к жизни здесь, в Париже, во время войны. Всего лишь
слухи. Лично я никогда в это особенно не верил, разные слухи ходят обо всем и везде.
Но вот Викарий, о, он был ближе ко всем этим вещам, чем я. Викарий был
прирожденным "интриганом". Был в Вене, когда снимали эту картину, "Третий". Он
страшно любил этот фильм, видел его множество раз. Он любил интриги, верил в них,
во всем и везде видел тайну, именно поэтому, наверное, ему так нравилось писать о
Церкви, уж тут она его ни разу не подводила! Он любил говорить, что
Рейхсканцелярия и Верховный совет просто дети в сравнении с ней, говорил, что
Церковь вся состоит из сплошного интриганства. Что там все тайна, перешептывание в
темных закоулках, голоса в пустых комнатах, заговоры за закрытыми дверями и
ставнями... И считал, что ассасины... это был слишком хороший бизнес, чтобы от него
отказаться. А как-то раз Викарий сказал мне, что теперь эти люди снова затребованы,
что они действуют в Париже... хоть тогда там и без них бог знает что творилось... -
Патерностер усмехнулся каким-то своим воспоминаниям, постучал трубкой, выбил
пепел. - Говорил, что они делают за Церковь грязную работу. Но вряд ли до конца
понимал, в чем именно она состоит, эта работа. Кого они убивали? Викарий этого не
знал. Или просто не говорил мне, если даже и знал. Зато он знал, что они снова в деле.
И еще я просто уверен, он знал некоторых из них...
- Лично? - спросил я. - Он знал их лично?
- Да, знал. И знал, что все они принадлежат к духовенству. А потому, когда ваша
сестра начала расспрашивать об ассасинах, она, что называется, попала в точку,
нанесла, как говорится, удар под дых! Да, он рассказал мне о разговоре с ней... Его
трудно винить, верно? За то, что он ей сказал?... Сам он не считал, что причинит ей
какой-то вред, рассказав о событиях сорокалетней давности... Ну и, наверное, потому
даже назвал одно имя, еще одного старого своего приятеля, брата Лео.
- И кто такой был этот брат Лео? - осведомился я.
- Сам я никогда с ним не встречался. Но Викарий говорил, что он один из них...
Из ассасинов. - Он снова шмыгнул носом. Потом громко высморкался в большой
грязный платок. - Не знаю, но может, ваша сестра, бедняжка, отправилась на поиски
этого типа, и до добра это ее не довело. Но Викарий думал, ей будет это интересно, раз
она пишет книгу.
- А она могла встретиться с этим братом Лео? Или он умер?
- Чего не знаю, того не знаю. Знаю только, что он жил в заброшенном маленьком
монастыре на побережье Ирландии... Сент-Сикстус, кажется, так он назывался. Не
думаю, чтобы там обрадовались появлению вашей сестры... - Он вопросительно
взглянул на меня и снова вытер огромный широкий нос грязным платком.
- Занятно, Клайв, - задумчиво протянул я. - Действительно, какой вред мог
причинить ей Викарий, рассказав об ассасинах сорокалетней давности? Никакого.
Вроде бы совсем никакого. Но я скажу вам, что произошло. Думаю, она после этого
решила, что ассасины существуют до сих пор. Я все время думал: что она могла знать
такого, из-за чего ее решили убить? Как-то не слишком верится, чтобы события
сорокалетней давности могли стать поводом для убийства. А вот обнаружение гнезда
этих наемных убийц или по крайней мере хотя бы одного из них - вот это уже другое
дело. Это веский мотив. Будь он проклят, этот Хорстман! - Патерностер удивленно
уставился на меня. - Хорстман - один из них, Клайв, - объяснил я. - Викарий знал
его давно, как и брата Лео, еще сорок лет тому назад. И этот Хорстман до сих пор в
деле. Это он убил Викария, он вернулся в Париж ради того, чтоб убить его. Боялся, что
я могу от него узнать то, что узнала Вэл. Это он убил мою сестру и едва не прикончил
меня в Принстоне. Но он совершил одну ошибку, этот дьявол. Он забыл или просто не
подумал о вас, Клайв. - Я поднялся и похлопал его по плечу.
- Ну, дела... - протянул бедняга, не в силах сразу переварить всю эту
информацию.
- Сестра каким-то образом узнала об ассасинах, и некто не захотел рисковать.
Решил убрать ее прежде, чем она успеет поделиться этой информацией... Именно
поэтому Хорстман решил убить и меня тоже...
- Что-то я не совсем понимаю, друг.
- Но самое занимательное во всем этом деле... так это тот факт, что Хорстман
получал приказы из Рима.
- И пытался убить вас? Не понимаю...
Я принялся объяснять, пил виски и много чего ему наговорил в тот вечер, и,
наверное, зря это сделал. Но я завелся, меня, что называется, занесло.
Перед тем как распрощаться со мной, Клайв Патерностер достал из книжного
шкафа старый атлас Британских островов. Отрыл его и ткнул грязным обгрызенным
ногтем в маленькую точку на карте, обозначавшую местонахождение монастыря СентСикстус.
2
Дрю Саммерхейс позвонил отцу Данну утром, а встреча у них была назначена на
два часа дня.
- Если я ошибаюсь, поправьте меня, - произнес Саммерхейс тонким и
пронзительным голосом. - Но вроде бы вы хотели обсудить со мной дела сугубо
личного характера? Я не ошибаюсь?
Отец Данн хмыкнул. Звонок застиг его у окна, он пытался разглядеть в бинокль
уток в Центральном парке.
- Ну, давайте скажем так. Счета через час я не потребую.
- Тогда, значит, по сугубо личному вопросу. И в таком случае, может, вы
заскочите ко мне, в мой маленький скромный домик? Там нам будет удобнее. Это
возможно, святой отец?
- С радостью.
- Вот и хорошо. Едете по Пятой авеню почти до Вашингтон-сквер. А там рядом и
мои скромные владения. - Он назвал номер дома. - Жду вас в два. До встречи.
Данн вышел из такси, перешел через Пятую авеню и увидел старинную каменную
ограду вокруг строения, подъезд к которому преграждали встроенные в асфальт
столбы. Утро выдалось холодное, но солнечное, каждая деталь выделялась с особой
резкостью. Небольшой домик был выкрашен в веселый желтый цвет с оливковой и
белой окантовкой, казалось, буквально вчера его покрыли слоем свежей краски. В
желтых ящиках для цветов росли миниатюрные вечнозеленые растения, тянули из
черной почвы к небу заостренные верхушки. Данн постучал в дверь, взявшись за
медное кольцо с горгульей, точной копией одной из тех, что украшали собор НотрДам.
Медная горгулья щерила пасть в приветливой улыбке.
Дверь отворил слуга Саммерхейса по имени Эджкомб и проводил Данна в светлую
и уютную гостиную, обставленную мягкой мебелью в радостную бело-желтую
полоску. Обстановку довершали книжные шкафы, небольшой камин с аккуратной
кучкой поленьев, вазы с живыми цветами, а через стеклянные двери был виден
маленький ухоженный сад, залитый солнечным светом. Из спрятанных непонятно где
динамиков лилась музыка, каждая нота падала, точно драгоценный камень, в
неподвижную гладь царившей здесь тишины. Данн подивился тому, как гармонично и
продуманно может быть устроено жилье человека. Наверное, именно эта обстановка
помогала старику Саммерхейсу так долго сохранять бодрость духа и тела. Хозяину
такого прекрасного дома особенно обидно будет умирать, расставаться с этим уютным
и замечательным мирком.
Он смотрел в сад, как вдруг за спиной раздался тонкий пронзительный голос.
- Отец Данн! Очень рад, очень. Надеюсь, легко меня нашли.
В дверях стоял Саммерхейс. Высокий, с прямой, как палка, спиной, гладко
выбритый и пахнущий туалетной водой и еще немного ромом. На нем был серый
костюм в елочку, накрахмаленная белая рубашка, клубный галстук в оливково-красную
полоску, на ногах замшевые туфли. Весь его облик дышал такой законченностью и
безупречностью, что Данн не сдержал улыбки. И еще заметил про себя: не мешало бы
запомнить все это. Может пригодиться для следующей книги.
Саммерхейс уселся в одно из кресел, Данн из скромности, что обычно было для
него не характерно, примостился на краешке дивана. За спиной у Саммерхейса висело
на белой стене большое полотно Джаспера Джонса. Сплошные американские флаги,
видимо, они были призваны напомнить, что это дом патриота.
Эджкомб внес серебряный поднос с кофейным прибором, поставил на низенький
столик и бесшумно удалился.
- Я очень рад видеть вас, святой отец, - сказал Саммерхейс, - и одновременно
сгораю от любопытства. Ведь вы вроде бы связаны с семьей Дрискилов, я не
ошибаюсь?
- Ничуть. И знаете что, не люблю ходить вокруг да около. Если не возражаете,
готов сразу перейти к делу. Даже не буду комментировать наличие полотна Джаспера
Джонса.
Саммерхейс весело сощурился.
- Мистер Джонс ничего не узнает, обещаю.
- Вот и хорошо. Вы вроде бы были старым другом Хью и Мэри Дрискилов, я не
ошибся? Вы не против воспоминаний? Они могут далеко завести.
- Дальше этого места не получится, - с улыбкой заметил Саммерхейс.
- Вспоминать бывает нелегко.
- Вы же священник. И, полагаю, обладаете опытом и умеете выслушивать самые
деликатные признания. Я тоже. Вот уже почти сто лет только и делаю, что говорю о
самых неприятных вещах. Спрашивайте, не стесняйтесь.
- Недавно услышал я одну замечательную историю, - начал Данн. - Вполне, на
мой взгляд, правдивую, но было бы лучше подкрепить ее доказательствами. История
давняя, немного притянутая за уши, повествует о превратностях жизни...
- Не слишком хочется иметь дело с притянутыми за уши историями, - холодно
вставил Саммерхейс.
- Ну, в этом я не совсем уверен. Героями этой истории являются священник,
умерший пятьдесят лет тому назад, женщина, умершая тридцать лет тому назад, и один
из ваших ближайших друзей...
Саммерхейс понимающе улыбнулся.
- Уже догадался, куда вы гнете. Не удивлен, что это всплыло. Впрочем, прошло
слишком много времени. - Он наклонился, налил две чашки кофе. - Сливки?
- Нет, привык последнее время пить без них. - Данн обжег язык густой
коричневой жидкостью. - И все же, одна дама поведала мне весьма любопытную
историю. Почти полвека ждала, когда появится человек, которому можно рассказать
все это.
- И кто же она такая?
- Старая монахиня, подруга семейства Дрискилов. Некогда учила Бена и Вэл.
Была очень дружна с Мэри Дрискил. Сестра Мария-Ангелина...
- А, ну да, конечно. Я ее знал. Была потрясающе привлекательной женщиной.
- Скажите, мне всегда было интересно... какая она была внешне, Мэри Дрискил?
- Мэри? О, очень красивая, высокая, стройная, врожденное чувство достоинства.
Волосы светло-каштановые, цвет лица просто чудесный, обладала прекрасным
чувством юмора. Могла запросто высмеять любого. С ней не так-то просто было
подружиться. Да, вот такой она была, Мэри Дрискил. У нее была всего одна слабость, а
во всем остальном такая порядочная, прекрасно воспитанная, сдержанная особа. Порой
даже слишком сдержанная, немного отстраненная. - Он пил кофе, придерживая
блюдце другой рукой, затем поставил чашку с блюдцем на широкий подлокотник
кресла. - Мэри и Хью вообще были хорошей парой, во многих отношениях. Не
слишком эмоциональной.
- Но они любили друг друга? - спросил Данн.
- Ну, любовь не самое главное в отношениях между подобными людьми. То был
скорее дружеский союз. Правда, первая роль в нем всегда принадлежала Дрискилу. Ну
и его огромное состояние тоже сыграло свою роль. Я бы сказал, то был брак по
рассудку...
- Может, по расчету?
- Как хотите, так и говорите, отец. Это вы у нас мастер художественного слова.
Так о чем мы говорили? Ах, да, сестра Мария-Ангелина надеялась, что появится
человек, которому все можно будет рассказать. О чем же именно?
- О смерти отца Винсента Говерно.
- А, это...
- Сестра Мария-Ангелина была очень дружна с Мэри Дрискил. Была ее
конфиденткой, советчиком. Тем человеком, с которым она могла говорить откровенно.
- Мне говорили, что в те дни многие дамы предпочитали услуги женщингинекологов.
Полагаю, что в основе лежал тот же принцип.
- Мэри Дрискил пришла к сестре Марии-Ангелине через несколько лет после
смерти отца Говерно, которого, как вы, наверное, знаете, нашли болтающимся на ветке
дерева в яблоневом саду, неподалеку от пруда, где зимой заливали каток.
- Да, хорошо это помню. В ту пору я был советником и поверенным в делах Хью
Дрискила, и он позвонил мне первому. - Он снова холодно улыб
...Поділитися у соцмережах
