Жанр: Триллер
Ассасины
...хитектуры. В них слишком
сильно укоренился ирландский дух. Они не доверяли всему, что привносило в жизнь
красоту и дыхание вечности. Лучше уж бродить бездомным или спрятаться в пещере,
исчезнуть, скрыться с глаз долой, вернуться в прошлое. То же в свое время произошло
и с латынью, растворившейся в других языках, уступившей место новому, который со
временем начнет вытесняться чем-то другим.
Я ехал по узкой дороге, и прошлое тащилось за мной, точно огромный труп.
Мне надо двигаться, ехать дальше. У меня есть дело.
Брата Лео я нашел в месте, которое с натяжкой можно было назвать садом.
Несколько грядок с овощами, несколько цветков, и все это находилось на вершине
утеса, под каменной стеной, разрушенной почти до основания за многие века. Он стоял
на коленях в сырой темной земле и поднял на меня глаза, когда я, преодолевая
сопротивление ветра, вошел в его владения. Весело махнул мне рукой, точно знал меня
целую вечность, и продолжил ковыряться в грядке. Я перешагнул через останки стены,
поскользнулся на мокром мху, он снова поднял на меня глаза, что-то сказал, но слова
унес ветер. Лицо его расплылось в улыбке. Лицо морщинистое, круглое, обветренное,
немного отрешенное, и еще в нем читалось твердое намерение закончить то, чем он
занимался. На нем были черные брюки с манжетами, заляпанными грязью, черный
свитер с высоким воротником, из которого торчала тонкая морщинистая шея. Руки
голые, без перчаток, тоже сплошь выпачканные землей, на щеках полоски грязи, в тех
местах, где он, по всей видимости, неосмотрительно почесывал щетину. И вот наконец
он закончил работу, выровнял и прибил ладонью землю вокруг стебля какого-то
неизвестного мне растения. Поднялся и вытер руки чудовищно грязным полотенцем.
- Брат Лео, - сказал я, - меня зовут Бен Дрискил. Приехал из Парижа
повидаться с вами. Мне о вас рассказывал Робби Хейвуд.
Он смотрел на меня и моргал, одно из тех невинных лиц, что всегда выглядят
удивленными. Потом приподнял скрюченный грязный палец, точно я произнес некое
магическое слово-заклинание.
- Робби, - пробормотал он. - И как он поживает, наш Робби?
Говорил он без ирландского акцента. По интонации и произношению я никак не
мог определить, с каким именно. Возможно, он только родился в Ирландии, а потом
жил в разных других местах. Я стал рассказывать ему, что Робби Хейвуд умер. Он
слушал меня, завязывал мешок с какими-то удобрениями, потом собрал разбросанные
по земле совки, мотыги, взял небольшую лопату. И слушая мой рассказ, все время
кивал. Я так и не понял, что он усвоил из этого моего повествования.
- Париж, - произнес он наконец. - Вы проделали весь этот путь из Парижа. Так
значит, Робби умер. Мы называли его "Викарий". Это он послал вас ко мне? Я, честно
сказать, немного удивлен. Прямо не верится. После всех этих лет... Мы здесь в глуши,
можно сказать, дорожку сюда протоптать трудно. Однако вот передо мной живой
человек из другого мира, а потому придется поверить своим глазам. Я удивлен.
Викарий! Был бы страшно рад повидаться с ним. - Он вытаращил глаза, и лицо его
приобрело еще более невинное выражение. Словно прочел недавние мои мысли. -
Радоваться здесь нам больше никто не запрещает, нет. Такое облегчение. Просто
благословение Господне. Шумный, даже буйный человек, наш Робби. Но всегда был
хорошим товарищем в самые тяжкие времена. Бог ты мой. - Он покачал головой,
приподнял пушистые брови домиком. - Умер. Это надо же. Снова наступают старые
времена. Отовсюду наползают тени, тьма сгущается. - И он весело улыбнулся мне.
- Он умер не своей смертью, - сказал я. - Робби Хейвуда убили в Париже
неделю тому назад.
- Но кто это сделал?
- Человек, который пришел из прошлого сорокалетней давности. Человек,
которому он доверял... Человек, который выследил Робби и не дал ему шанса. А чуть
меньше месяца тому назад этот же человек убил мою сестру, монахиню Валентину.
Робби Хейвуд считал, что вы можете пролить свет на случившееся. Рассказать, кто он,
этот человек, откуда пришел, почему убивает людей. Снова.
- Могу я узнать, - невозмутимо спросил он, - почему он убил вашу сестру?
- Потому, что она занималась исследованиями для своей книги, где хотела
рассказать, что происходило в Париже во время войны. Торричелли, нацисты,
движение Сопротивления, так называемый "заговор Пия". И еще там упоминался один
человек, страшно загадочный, прямо фантом. Саймон...
- Пожалуйста, перестаньте. - И он нежно улыбнулся мне, точно желая показать
тем самым, что он выше всех земных дел, вины, греха и убийства. - Похоже, вы
неплохо информированы обо всех этих старых секретных делах. Прямо и не знаю, что
про вас думать, мистер Дрискил.
- Я проделал весь этот долгий путь, чтобы выслушать ваш рассказ. Людей
убивают...
- Мне ли не знать, - мурлыкнул он.
- Сперва отец Лебек, убит на кладбище в Париже сорок лет назад... Нет, конечно,
он не был первым. Никто не знает точно, когда все это началось. Потом моя сестра,
ваш старый друг Хейвуд, еще несколько человек. А началось все это давным-давно... И
еще у меня есть имена, вернее, кодовые клички. Возможно, вы поможете разобраться,
что это за люди. - Слова и вопросы так и хлынули из меня потоком, и он даже
отпрянул. Его испугал такой напор. Я понял это по выражению его глаз. Тут же умолк,
и последние мои слова утонули в шуме ветра.
Он устремил взор куда-то вдаль, к морскому горизонту.
- Знаете, я немного побаиваюсь вас, мистер Дрискил. Если, конечно, мистер
Дрискил ваше настоящее имя. - Я хотел было возразить, но он перебил меня: - Я
всегда знал, что случится нечто подобное. Что найдется такой человек, восстанет из
праха. Но только на этот раз все будет по-другому, пришел черед платить по счетам.
Потому, что тогда происходили вещи, которые не забываются. Никогда не забудутся,
пока хотя бы один из нас будет жив, любой из нас, тот, кто знает всю эту историю...
или хотя бы ее часть. Боюсь, что сам я знал не больше, чем любой другой из нас. И все
равно, слишком много, чтобы остаться в живых, если кто-то вдруг захочет стереть
прошлое, избавиться от него. Кто-нибудь из них вдруг вспомнит Лео, начнет думать,
уж не жив ли он до сих пор. А потом пошлет человека выяснить все это. - Он поскреб
подбородок, затем скрестил руки на груди. - Вообще-то я думал, произойдет это
много раньше. Вот смотрю на вас и думаю: что вы за человек? Может, вы один из них?
И если так, кто вас послал?
Он отвернулся и стал глядеть на волны, разбивающиеся о прибрежные скалы. Море
разбушевалось. Я окликнул его по имени, но все звуки тонули в вое ветра и грохоте
прибоя. Тогда я схватил его за плечо, развернул к себе. Сильней, чем намеревался. Он
поднял на меня глаза. Лицо невинное, так и сияет ангельской чистотой.
- Мне нужна ваша помощь, - сказал я. Торговаться я никогда особенно не умел.
Но зашел слишком далеко, чтобы отступать от своих намерений. Плотный ветер дул
прямо в лицо, не давал дышать, мною овладела слабость. Этот маленький человечек
был одним из ключей, без которого не обойтись. - Я должен узнать от вас... всю
правду.
- Хотите выслушать всю мою историю? Понимаю. - Говорил он тихо, но
отчетливо, я слышал каждое его слово. - О, все это было так давно. - Слегка склонив
голову набок, он кивнул с задумчиво философским видом. - Вам придется сильно
убеждать меня. Ведь мне еще жить и жить, нет ни малейшего желания умирать раньше,
терять годы, отпущенные Создателем. Неужели не понимаете? Я ведь уже сказал, вы
меня просто пугаете. Если пришли убить меня... если вы действительно один из них,
если вас прислали из Рима расправиться со мной, я вряд ли смогу вас остановить. Но
если вы пришли, как говорите, в поисках правды, тогда, так и быть, поведаю вам свою
историю. Идемте, и толком объясните мне еще раз, кто вы такой. Давайте обменяемся,
вы мне свою историю, я вам свою. - Он снова улыбнулся. Он сказал, что боится, но
никакого страха в его поведении не наблюдалось. Не той был породы человек. - А
если вы пришли от них, может, и получится убедить вас, что я есть не что иное, как
безобидный старик, и не представляю никакой опасности ни для вас, ни для ваших
хозяев. Как знать?... Может, у меня и получится.
- Они, для них, - сказал я. - Но кто они такие?
- Вот что, молодой человек. Кем бы вы там ни были, вы прекрасно знаете, кто они
такие. Иначе зачем было забираться в такую даль и глушь? Пошли, пошли,
прогуляемся немного. Вот там, по горам. Там я никуда не убегу. Прекрасный шанс
покончить со мной. - И он тихо усмехнулся себе под нос. Я молча последовал за ним.
Во время Второй мировой войны католическая Церковь, как, впрочем, и все
остальные европейские институты, была озабочена одним: как бы выжить.
Необходимо было выработать новую политическую линию и правила поведения и
следовать им со всей осторожностью и тщанием, с учетом особенностей и издержек
военного времени. Однако куда более сложные проблемы возникали в том, что
касалось вопросов индивидуальной морали, которая неизбежно входила в конфликт с
моралью, проповедуемой тем или иным институтом, и история Лео служила
блестящим тому подтверждением. Вся двусмысленность роли Церкви усугублялась
еще и тем, что в двадцатом веке у нее не было своей армии, не было никаких средств
для насаждения своей политики или же обретения независимости от интересов
правящего в той или иной стране режима. Во-первых, следовало считаться с развитием
военных действий, а обстановка тут могла измениться в любой момент; во-вторых,
надо было как-то исхитряться преодолевать все жестокости и ужасы, насаждаемые
нацистами. Игнорировать их было просто невозможно, как бы того ни хотелось. И,
наконец, следовало учитывать и тот факт, что Церковь тогда возглавлял Папа Пий, чьи
связи с Германией всегда были глубокими, крепкими и совершенно загадочными в
основе своей.
И вот эта обстановка всеобщего смятения, смещения моральных ценностей и
устоев породила довольно любопытную реакцию: из числа парижских католиковактивистов
- священников, монахов, некоторых мирян - некий священник по имени
Саймон Виргиний начал набирать сторонников. Он связал всех этих людей клятвой
верности, призвал на протяжении всей своей жизни строжайше хранить тайну.
Никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не должны были рассказывать они о
своем тайном братстве, не раскрывать свою принадлежность этому братству ни
единому человеку извне. Они были в безопасности ровно до тех пор, пока кто-то из
них не нарушит эту клятву.
Но, разумеется, даже при строгом соблюдении этих условий неизбежно возникали
вопросы и проблемы, заверил меня брат Лео, устало пожав плечами.
- Просто поставлю несколько вопросов и не буду пока давать на них ответы, -
сказал он. - Во-первых, кому изначально принадлежала сама идея создания такого
братства? Во всяком случае, не Саймону, это определенно. Приказы исходили от когото
из Рима, по крайней мере так считал я, тогда еще совсем молодой человек,
застигнутый этим водоворотом событий. Некто направлял Саймона, руководил им... И
доказательством тому служили конфликты. Порой Саймон восставал против них, и мы
просто бездействовали.
Целью создания братства было: защищать Церковь от опасностей и превратностей
войны, обогащать Церковь за счет войны, сохранить ее сильной и дееспособной во
время бойни, пожарищ, болезненных приступов чьих-то амбиций и безумия, словом,
всего того, что, собственно, и представляла собой война. Особенно остро стояли все
эти вопросы на оккупированной нацистами территории, в Париже, и неизбежно общие
цели и задачи начали вступать в противоречие с нравственными понятиями отдельных
индивидов. - Тут брат Лео сделал паузу, дал мне обдумать услышанное, а затем
продолжил свое повествование.
Члены группы знали друг друга по кличкам. Лео сказал, что забыл эти
вымышленные имена, слишком уж долго и старательно пытался похоронить их вместе
с прошлым, выбросить из памяти раз и навсегда. Тогда я решил напомнить. Кристос,
да, был такой человек по имени Кристос, сознался он, и вскоре я понял, почему. К тому
времени то была очень сплоченная группа, состоявшая из чистых католиков. В ней
царил полный авторитаризм, никто не осмеливался возражать, задавать вопросы. Мало
того, никто не смел даже помыслить о каких-либо вопросах. Приказ отдавался, приказ
следовало неукоснительно выполнять. Решения принимали другие люди. И члены
группы стали лишь орудием для исполнения этих приказов во благо Церкви. Шла
война, а Церковь еще никогда не пасовала перед армиями мирян, ну, во всяком случае,
не часто. Она собирала собственные свои армии, посылала на битву своих солдат.
Если надо, они умрут, если им прикажут - убьют. И вот в Париже во время оккупации
Церковь создала новую свою армию, готовую исполнить любой ее приказ. Брат Лео
смотрел куда-то в сторону и не уточнял, какой именно приказ. Но я понял: им отдавали
приказы убивать, и они убивали.
- Просто такое время было, - сказал он, - время исполнять приказ. Причем
любой. Какой угодно. Можете не говорить мне, мистер Дрискил, заранее с вами
согласен... следованием любому приказу без разбора зачастую оправдывали тогда даже
убийства. Достаточно вспомнить концентрационные лагеря в Треблинке или того
священника, что убил свою жертву в парижских трущобах... - Он пожал плечами и
снова долго смотрел на море, тучи над ним сгущались, ветер становился все холодней.
- Я не оправдываюсь, ни себя не оправдываю, ни всех нас остальных. Просто говорю,
как все было на самом деле. Иногда поступал приказ убить человека. Ну, ради высшего
блага, разумеется. Всегда ради Церкви. Ведь мы верили, что спасаем тем самым
Церковь.
Но чаще все обстояло по-другому. И на первый план выходил торг. Торговали
всем: преданностью, действиями, которые может совершить группа, понятиями добра
и выгоды для Церкви. Торговались с нацистами - с вермахтом, с эсэсовцами, гестапо.
И почти всегда Церковь оставалась в выигрыше, ей перепадали похищенные немцами
ценности и произведения искусства. Принадлежали они богатым евреям, которых
фашисты преследовали и уничтожали повсюду. Хозяева этих сокровищ исчезали без
следа, а их картины и скульптуры чаще всего переправлялись в Рим. Когда возникала
необходимость, в дело вступала банда Саймона, за эти операции отвечал Кристос. Он
же вел учет участников движения Сопротивления, и порой у него не было другого
выхода, кроме как бросить кость нацистам, выдать несколько своих французских
друзей. И все, опять же, с самой благой целью - поддержать хрупкий баланс в
отношениях с движением Сопротивления, с нацистами и не забыть об интересах
Церкви, всегда прежде всего Церкви. Которая, как они знали, переживет всех и вся:
фашистских захватчиков, бойцов Сопротивления и саму войну.
Но далеко не всегда дело сводилось к торгу, далеко не всегда то был простой акт
предательства Сопротивления, с одной стороны, и саботажа нацистского режима - с
другой. Порой случалось так, что нацисты хотели кого-то убрать. Так к чему было
самим пачкать руки? На этой проблеме брат Лео остановился особенно подробно.
Возможно, таким образом немцы проверяли благонадежность членов братства,
наличие у них желания сотрудничать с оккупационным режимом? Или же просто
навязывали тем самым свою волю?
Брат Лео помнил случай, когда разногласия между Саймоном и Кристосом вдруг
всплыли на поверхность. И сразу понял: это грозит нешуточными осложнениями и
бедами, рано или поздно случится нечто непоправимое. А заварилась вся эта каша изза
священника, члена движения Сопротивления...
Священник отец Деверо особо отличился в борьбе с оккупантами. Умудрился даже
организовать похищение эсэсовского офицера, тело которого затем нашли на свалке, в
окрестностях небольшой деревушки под Парижем. Непосредственные исполнители
известны не были, но жители деревушки давно подозревались в симпатиях к
Сопротивлению благодаря разъяснительной работе отца Деверо.
Немцы решили нанести ответный удар с символическим подтекстом. Священник
должен умереть, а убить его должны католики, возглавляемые Саймоном. Своим
людям Саймон сказал, что это невозможно, что он пойдет к эсэсовцам и откажется. Но
тут ему стал возражать Кристос, высокий, похожий на привидение священник из
Парижа. Он настаивал на том, что с немцами надо сохранять хорошие отношения, что
это гораздо важнее жизни какого-то одного зарвавшегося священника. Идет война,
сказал он, а на войне всегда умирают люди, так уж заведено. И ради достижения
высшего блага отец Деверо должен умереть.
Кристос твердо стоял на своем. Главное сейчас - сохранить и защитить Церковь и
ее войско.
- Видите ли, мистер Дрискил, - эти слова брат Лео произнес тихо и самым
небрежным тоном, точно не придавал им особого значения, - мы были наемными
убийцами, возродившимися и вновь призванными на службу Церкви... Да и что
значили какие-то несколько убийств во время войны. Пожалуй, их даже нельзя было
назвать убийствами! Боевые потери, так будет точней. Кристос называл себя
реалистом, прагматиком. Но кое-кто из членов маленькой банды считал его
безжалостным и жестоким убийцей. Он настоял на своем, они повиновались, а Саймон
остался при своем мнении. Останавливать их не стал, но не принимал участия в том,
что произошло в маленькой французской деревушке в ночь, когда был убит отец
Деверо. Кристос умел подчинять людей своей воле, - заметил брат Лео. - А вот ни
Саймон, ни маленький Сэл, ни я, ни Голландец не могли. Однако все мы были тогда на
стороне Саймона. Были с ним, а не с Кристосом...
Были и другие случаи, приходилось исполнять и другую грязную работу. И все они
тогда подчинялись Саймону. Чем бы ни закончилась война, Церковь должна была
оказаться на стороне победителя. Церковь должна была выжить.
Знали ли об этом в Риме?
Знал ли Папа Пий?
Эти немыслимые по сути своей вопросы остались без ответа. Однако в Париж
Саймон попал именно из Рима...
Брат Лео излагал все это спокойно, то потирая раскрасневшиеся от холода щеки, то
приглаживая завитки мелко вьющихся седых волос, но тут же налетал порыв ветра и
портил прическу.
И вот в конце холодной зимы 1944-го настала последняя ночь.
Снова пришло время убить человека.
Но нацисты ничего об этом не знали. И члены движения Сопротивления - тоже.
Не знала ни одна живая душа, кроме ассасинов. Им предстояло убить одного очень
важного человека.
Во благо Церкви. Во имя спасения Церкви.
Задание было поручено Саймону, к нему готовились с особым тщанием. Все было
четко спланировано, потребовался транспорт, и тут пришлось положиться на
Сопротивление. Этой организации было поручено также раздобыть боеприпасы.
Динамит. Два автомата. Ручные гранаты.
Им предстояло изменить ход истории, спасти Церковь, нанести один решающий
удар.
Прятались они в хижине лесника, на холме, внизу проходило железнодорожное
полотно, саму хижину надежно скрывал от посторонних глаз густой лес. Жертва их
должна была прибыть поездом в Париж, на тайную встречу с нацистскими
чиновниками высокого ранга. По слухам, среди участников этой встречи должен был
присутствовать сам рейхсмаршал Геринг.
Они собирались взорвать железнодорожное полотно. И если важный человек не
погибнет в катастрофе, должны были расстрелять его, а также любого, кто попытается
их остановить.
Но все пошло не так, как планировалось.
Неким непостижимым образом немцы узнали о готовящемся покушении. Важного
человека сняли с поезда. Произошла утечка информации.
- Того человека в поезде не было, - продолжил брат Лео. - Нас предали...
Бойня была жуткая, лишь нескольким из наших удалось в ней выжить. Остальных или
убили прямо на месте, или захватили в плен и увезли в Париж, где казнили позже... Да,
- добавил он, удрученно качая головой, - давненько это было. Саймон понимал, что
все кончено. И знал, кто нас предал. Все наши были страшно напуганы, собирались
бежать. И тут Саймон заявил, что позаботится о нас, правда, мы не знали как. Мы
верили в него, мы ему доверяли. И вот однажды он заявил, что идет на встречу с
предателем... Им оказался Кристос. Это он заложил всех нас, он всегда был ближе
нацистам... И вот в ту ночь мы с Голландцем и маленьким Сэлом пошли следом за
Саймоном. На всякий случай, вдруг понадобимся. Потому что знали: Кристос носил
при себе оружие.
Ночь выдалась страшно холодная, ветреная, с неба сыпал снег с дождем, капли
воды молниеносно замерзали и превращались в лед. Стоял февраль 1944-го. Мы
оказались на окраине Парижа, на заброшенном маленьком кладбище с примыкавшей к
нему полуразвалившейся церковью. Тишину ночи нарушали лишь завывание ветра да
стук полуоторванной ставни. Все надгробные плиты были покрыты тонкой коркой
льда. Из-под снега и льда торчали высохшие стебли растений. Казалось, здесь даже все
мыши перемерли от холода.
Саймон и Кристос, их силуэты, смутно вырисовывающиеся на фоне надгробий.
Лео, Голландец и маленький Сэл прятались за изгородью. Лео боялся отморозить
кончик носа. Сэл бормотал какие-то молитвы, его жизнь, жизнь священника,
приобретала совсем уж неожиданный оборот. Привела среди ночи на маленькое
промерзшее кладбище, в самом воздухе которого чувствовался привкус страха.
Кристос твердил Саймону, что никого не предавал, что вообще не понимает, как
все это произошло. Да, он согласен, среди братьев завелся предатель, проник в их
ряды, это верно, но он понятия не имеет, кто этот человек...
Саймон же говорил ему, что все кончено, что он, Кристос, нацист, всегда был
нацистом, и сегодня этому будет положен конец.
- Это ты убил священника, отца Деверо, ты предал нас, заложил немцам!...
- Деверо был помехой, был нитью, ведущей к нам. Он должен был умереть!
Внезапно голос Саймона стих. Кристос отпрянул от него, и мы снова услышали
голос нашего лидера. "Ты убил порядочного, честного человека". Ветер донес до нас
эти слова. Лео обернулся к Голландцу, тот покачал головой и прижал палец к губам.
Желтоватый свет, горевший в трапезной церкви, вдруг погас. Откуда-то из-за камня
выскочила кошка, глаза сверкнули зеленым, еще одной мышке пришел конец.
- Нет, - сказал Саймон, - ради блага Церкви такие дела не делаются. Они
неугодны Господу...
- А то, что вы собирались сделать с пассажиром поезда, это, выходит, угодно
Господу Богу?...
- Ты стал сотрудничать с нацистами, а они безбожники, варвары! И после этого
ты еще смеешь утверждать, что все это делается ради блага всех нас, во благо Церкви?
Ладно, может, оно и так... - Саймон говорил медленно и тихо, глядя прямо в глаза
Кристосу, но Лео различал каждое его слово. - Но, убив отца Деверо, ты предал
Церковь. Предал Бога. Предал всех нас. А потом предал еще раз. Тот человек с поезда
должен был умереть... А вместо него погибли наши люди. И все из-за тебя. Но теперь
все кончено, это последняя твоя ночь...
Кристос выхватил пистолет из кармана потертого пальто, которое носил поверх
сутаны. Лео отпрянул от изгороди, наступил на кошку.
Если бы она не заорала, выпустив при этом из пасти полумертвую мышь, если бы с
криком не отпрыгнула в сторону, эдакий комок грязной клочковатой шерсти с
круглыми голодными глазами, то Кристос, наверное, пристрелил бы Саймона на месте.
И тело последнего осталось бы лежать на заброшенном кладбище.
Но он обернулся на этот пронзительный крик, и Саймон с проворством,
удивительным для человека столь крепкого телосложения, набросился на него.
Обхватил мощными своими руками, и на какое-то время оба они, казалось, слились
в объятиях, стояли, слегка раскачиваясь, словно танцующая парочка, среди могильных
плит, надгробий, среди голодных кошек и мышей. Казалось, объятие это будет длиться
вечно, их блестевшие от пота, искаженные от напряжения лица почти соприкасались.
То были самые страстные на свете объятия, танец смерти, и вдруг послышался
страшный характерный треск или хруст переломанных костей, Саймон разжал
смертельные объятия, и соперник его медленно осел на землю.
Кристос был мертв.
Саймон задушил его голыми руками.
Он оттащил тело к изгороди, а затем затолкал его ногой в углубление между
надгробным камнем и темными мокрыми зарослями. Потом убрал ноги с тропинки и
спокойно ушел в холодную ветреную ночь. Через несколько секунд его поглотила
тьма.
Со смертью Кристоса умерли и ассасины. Так, во всяком случае, утверждал брат
Лео. Летом Париж заняли войска союзников, немцев прогнали. Люди высыпали на
улицы, радостно встречая своих освободителей, хотя до полной и окончательной
победы было еще далеко. Союзников еще ждали тяжелые дни. Но для маленького
братства убийц война тогда закончилась.
Лео протянул руки навстречу лучам заходящего солнца, точно выполнял какое-то
упражнение. Снизу облака были подсвечены пурпурно-золотистым сиянием, дальше, к
горизонту, они темнели, сливались в сплошную черно-синюю полосу.
- После той ночи, когда убили Кристоса, я больше ни разу не говорил с
Саймоном... никогда больше не видел его.
Брат Лео брел среди скромных могил, то и дело наклонялся поправить корзину с
цветами, или убрать с плиты опавшую листву, которую он называл мертвой, или же
выдернуть выросший не на месте особенно упорный сорняк. Солнце опускалось все
ниже, заметно похолодало. Я поежился, но не только от холода. Из головы не выходил
Саймон. Где он, что с ним сталось? Зато теперь я знал о Кристосе, знал, что он был
священником и сотрудничал с фашистами. Правда, мне было известно и его настоящее
имя. И то, как он умер.
- И что вы делали потом? После того, как умер Кристос, а Саймон ушел? И
кстати, нельзя сказать, что мне уж совсем ничего не известно. К примеру, я знаю, кем
был этот Кристос. Священником по имени отец Лебек, сыном известного торговца
произведениями искусства. Но Саймон... кто такой был этот Саймон?
Он словно не слышал этого моего вопроса. Какое-то время молча шагал вперед,
затем сменил тему.
- После той ночи я вернулся к обычной своей работе в Париже. Ну и все
кончилось. По крайней мере на время. До тех пор, пока из Рима не приехал
Коллекционер.
- Ах, да, Коллекционер. Вам и
...Поділитися у соцмережах
