Жанр: Триллер
анита блейк 10. Нарцисс в цепях
...наши звери
соприкасаются. Это тесный контакт, и физическое прикосновение поможет нам его
сохранить, пока мы не закончим с Грегори.
Мне даже не нужно было видеть его серьезное лицо, чтобы понять, что он говорит
правду. Метки все еще были открыты - я знала, что он не лжет.
Я взяла его руку, и он поднял меня на ноги. Это было больно, и он либо заметил по
моему лицу, либо ощутил.
- Я тебе делаю больно, - тихо сказал он.
- Мы всегда делаем больно друг другу.
У него тоже все болело, но двигался он так, будто этого и близко не было, а я -
по-человечески окостенело.
Он приподнял подол рубашки, не выпуская моей руки.
- Коснись.
Я снова посмотрела на него, и он засмеялся.
- Нужен только физический контакт, Анита. Я ничего другого не имел в виду. Но
мне нужны будут обе руки.
Я очень осторожно положила ладонь ему на бок.
Он покачал головой:
- Я должен буду снять рубашку.
Если нельзя трогать человека за руки, за плечи и предплечья и большую часть
торса, то выбор приличных мест очень ограничен. Я остановилась на том, что сунула
руку под мокрую рубашку, коснулась гладкой твердости бока. Даже кожа промокла у
него от прилипшей рубашки.
Ричард снял рубашку через голову, и я стояла в нескольких дюймах от него, от
гладкой плоскости живота, мускулистых бугров груди, когда он выгнулся, снимая
рубашку с головы. Вожделение, которое всегда овладевало мной, когда я видела его
без одежды, подтолкнуло моего зверя к его зверю. Шерстистые бока потерлись друг о
друга, осторожный перекат силы погладил, будто бархатом, самые интимные места.
Ричард застонал сквозь зубы.
Я изо всех сил постаралась это прекратить, но то, что я это сделала, не думая,
бросило меня в жар. Я огляделась. Моя рука все еще только касалась его бока, над
джинсами, но вдруг это прикосновение стало интимным. Мне хотелось убрать руку, но
его ладонь накрыла ее раньше, чем я шевельнулась. Он прижал мою руку к себе -
сильно, но без насилия.
Он тронул меня за подбородок, поднял мое лицо к себе.
- Анита, все хорошо. Я рад, что ты, когда меня видишь, все еще так реагируешь.
Я опять покраснела. Ничего не могла с собой поделать. Он засмеялся - тихо,
почти неслышно, с тем оттенком, какой бывает у мужчин, когда они думают о чем-то
интимном.
- Я очень скучал по тебе, Анита.
- Я тоже, - ответила я.
Его зверь бросился сквозь меня в вихре силы и ощущений, от которых я ахнула.
Мой зверь откликнулся, я не могла их остановить - а может быть, не хотела. Эти
силуэты теней сливались и распадались, проходили сквозь нас, и я уже не могла
дышать, не могла думать. Это Ричард сумел отпрянуть первым и произнести:
- Боже мой, я и не думал...
Я почувствовала, каких усилий стоило ему отодвинуться от меня, перестать. На его
лице появилось деловое выражение, отрешенное от любых эмоций, но я чувствовала,
что в нем вибрирует еще многое. Он заговорил резко и четко:
- Я вызову зверя Джемиля так, как это полагается делать. Постарайся ощутить,
что я делаю, как я с помощью своего зверя вызываю зверя из него.
Я ответила, чуть еще запыхавшись:
- А потом я пойду лечить Грегори.
Он кивнул и добавил:
- Или могу еще вызвать зверя Шанг-Да, если тебе нужно будет посмотреть еще
раз.
- О'кей, - кивнула я.
Он обнял меня за талию, притянул к себе. Но это не было таким интимным, как
игры зверей внутри нас. Джемиль стоял к нам лицом. Он снял рубашку и ботинки, но
штаны на себе оставил. Впервые до меня дошло, что я ни разу не видела его голым,
кроме как когда он был ранен и при смерти. Один из самых застенчивых оборотней,
каких мне приходилось знать.
- Я готов, Ульфрик.
После того, что Ричард сделал со Стивеном, я сочла, что Джемиль очень смело ему
себя вверяет. Но Ричарду доверяли все, он того стоил. Нет, здесь проблема не в
недостатке доверия.
- Чтобы это сделать, физическое прикосновение не нужно, но с ним легче.
Поэтому я коснусь Джемиля, чтобы ты лучше поняла, как это делается.
Ричард коснулся голого плеча Джемиля, и я ощутила рванувшуюся наружу силу,
как теплый ветер. Она гладила тело Джемиля, и с ней выходил зверь Ричарда,
вытаскивая с собой моего. Сила Ричарда скользила, дразня, вдоль тела Джемиля,
манила, соблазняла - лучшая аналогия, которую я могу придумать - как
подманивают кота, чтобы он слез с дерева. Его манят, уговаривают, обещают,
задабривают, угрожают - лишь бы слез. Но зверь Джемиля не слез вниз - он вышел
наружу. Он выкатился из центра его существа как бледно-золотистый туман, почти
имеющий форму. Волк вырвался из его спины длинной влажной линией, тело растаяло
в темную мохнатую форму, то есть человеческое тело превратилось в волчье, будто
перевернули монету: сменились головы, появился хвост, но монета осталась та же. Я
почувствовала правильность этого процесса, его гармонию. Джемиль вполне принимал
себя таким, как есть, между ним и его зверем не было конфликта. Я никогда не видела
его в образе волка. Волко-человека - да, но не в виде этой черной твари размером с
пони. Кошмар Красной Шапочки.
Волк встряхнулся, и я заметила, что мех у него сухой. На полу налилось еще
больше прозрачной слизи, но она почти не попала на шкуру волка. Еще одна
метафизическая загадка: как остаются вервольфы сухими, перекидываясь в такой
грязи?
Я повернулась, не говоря ни слова, увлекая за собой Ричарда, и направилась к
Грегори, все так же сидевшему на столе для пикников. Рядом с ним теперь были
только Черри и Зейн. Зейн как раз пришел посмотреть, в чем там было дело, когда мы с
Ричардом стали извиваться на полу.
Грегори посмотрел на меня. Синие глаза блестели в свете луны серебром. Я
улыбнулась, погладила его по щеке, взяла ладонью за лицо. И потянулась к его зверю
- не рукой, но той тенью, что клубилась сквозь меня и Ричарда. Я послала эту тень
сквозь кожу Грегори, и он сел, сбросив одеяло с голой груди. Черри отодвинулась,
чтобы не касаться его, будто опасалась этого прикосновения.
Я попыталась подманить его зверя, подозвать лаской и мягким убеждением, но он
упрямо прятался под поверхностью, связанный лекарствами, которые превратили тело
Грегори в тюрьму, и шоком, который сдерживал все, что я пыталась звать. Но я знала,
что мягкость здесь не обязательна. Пусть я не была едина с Ричардом, когда он вызвал
зверя Стивена, но я это видела и достаточно разбиралась в природе силы, чтобы
угадать, что он сделал.
- Я постараюсь не делать больно, - сказала я, но ударила в Грегори всей силой.
Она вошла ему в грудь как меч из плоти и меха.
Грегори ахнул, выгнул спину.
Я обнаружила зверя, свернувшегося как спящий кот, одурманенного, и я схватила
его лапой, вонзила в него когти и вытащила, вопящего, на воздух. Я вырвала зверя из
Грегори, и он перекинулся, как до того Стивен, в выплеске крови, мяса и жидкости.
Выброс залил меня с головы до ног, даже глаза пришлось протереть, чтобы видеть. Я
увидела черно-желтого человека-леопарда, лежащего на столе, сгорбленного. Стивен
подошел обнюхать дрожащее тело брата.
- Грегори! Грегори! Ты меня слышишь? - спросила я тише, чем собиралась.
Он заморгал леопардовыми глазами, из мохнатой глотки донесся рычащий, но
человеческий голос:
- Я тебя слышу.
Стивен закинул голову и завыл. Джемиль подхватил вой, и радостные вопли
леопардов заполнили ночь.
Глава 36
Потеками белого скользил среди деревьев рассвет, и они казались силуэтами,
вырезанными из черной бумаги на фоне неба, когда я задернула шторы, заполняя
спальню сумерками. Когда Жан-Клод стал бывать у меня часто, я завела шторы
поплотнее. После сияния восхода прикроватная лампа казалась тусклой. Натэниел
сидел под лампой на краю кровати. Он был в тех же пижамных шортах, бледноголубой
шелк, идущий к цвету его глаз, - слишком изысканный цвет для мужской
спальной одежды. Я всегда подозревала, что они были изначально предназначены для
женщины, но, в конце концов, шорты - это шорты.
Свет лампы играл красными бликами в рыжеватых волосах, рассыпавшихся по
телу как что-то живое и теплое, почти живущее своей жизнью. Странно: в образе
леопарда он был черной пантерой, и эта рыжеватость исчезала, стоило ему выйти из
образа человека.
Натэниел, единственный из леопардов, остался в этом образе, так что только ему
предстояло сегодня спать в моей кровати. В образе котов они спали в других местах,
но когда они сохраняли человеческий облик, мы старались изображать кучу щенков.
Почему-то с одним Натэниелом было более неловко, чем если бы их было несколько.
Может быть, потому, что на правом его соске еще виднелся круг моих зубов.
- А укусы не должны были бы уже зажить? - спросила я.
- У меня заживает медленнее, чем у некоторых, - ответил он негромко. - А
следы укусов оборотней или вампиров вообще заживают медленно.
- А почему?
Он пожал плечами:
- А почему серебро нас убивает, а сталь - нет?
- Поняла намек.
Я провела рукой по все еще влажным волосам. После душа я надела настоящую
пижаму, а не просторную футболку, в которой люблю спать. Хотя "пижама" - может
быть, слишком громкое слово для изумрудной кофточки-лифчика и очень коротеньких
шортов. Еще был такой же изумрудный халат до пола, который покрывал все, но
Натэниел знал, что я не вырядилась для него. То есть надеюсь, что знал.
Он внимательно смотрел, как я расхаживаю по комнате. Мы переступили черту, он
и я, и след на его груди мне об этом напоминал. Я не думала, что Ричард потерпел бы,
чтобы мы с Натэниелом делили постель вдвоем - хотя вряд ли я надеялась, что он
придет к нам третьим. Да черт его знает, на что я вообще надеялась. Надеялась, что
Ричард придет ко мне после душа. Но он предпочел скрыться, и уже был рассвет, и я
устала.
В дверь постучали - твердо.
- Войдите! - сказала я, и сердце у меня забилось чуть быстрее. Дверь открыл
Мерль - надеюсь, я смогла скрыть разочарование. На его лице не отразилось ничего,
так что не знаю, что он прочел на моем.
- Ульфрик сидит в кухне. - Какой-то у Мерля стал неуверенный вид. - Он
плачет.
Я сама почувствовала, как у меня глаза лезут на лоб.
- Он - что?
Мерль опустил глаза, потом поднял их почти с вызывающим видом.
- Он велел своему телохранителю уйти, а сам плачет. Почему - не знаю.
Я вздохнула. Как бы я ни устала, меня волновала мысль, что Ричард в доме, что он
может прийти ко мне. Оказывается, вместо секса нам предстоит сеанс держания за
ручки и плаканья в жилетку. Черт побери.
У меня опустились плечи, и я заставила себя выпрямиться. Почему Мерль решил
сказать мне, я не стала спрашивать. От кого еще Ричард примет утешение? Я не была
на сто процентов уверена, что он примет его и от меня.
- Спасибо, что сказал, Мерль.
Я направилась к двери. Мерль придержал ее, и я прошла под его рукой не
пригибаясь.
Шанг-Да стоял, прислонившись к стене возле двери, ведущей в кухню. Такого
смущенного вида я у него не наблюдала никогда. Он старался не встречаться со мной
взглядом. Что там стряслось?
Калеб устроился на кушетке с одеялом и запасной подушкой. Сейчас он сидел,
одеяло комом на коленях. Он был гол до пояса, да и ниже, наверное, если никто не
заставил его надеть штаны. Хотелось думать, что кто-нибудь догадался покрыть
кушетку простыней. Он смотрел, как я иду, и даже в тусклом свете кухни мне не
понравилось, как он следил за мной глазами.
- Славный халатик, - заметил он.
Я оставила это без внимания и вошла в дверь. Ричард сидел за кухонным столом.
Он открыл все шторы, и свет заливал кухню. Волосы он высушил феном, и они лежали
мягкой пушистой волной. Мне никогда не удается высушить волосы феном без того,
чтобы они не превратились в подобие густой и жуткой пакли. В утреннем свете волосы
Ричарда казались еще более золотыми, чем обычно, менее каштановыми. Он поднял
голову, и я поняла, что золотистое сияние - это гало от утреннего солнца. Оно
нарисовало вокруг Ричарда сияющий нимб, а кожа посередине лица выглядела темнее,
будто была в тени.
Миг у меня был, чтобы заметить блеск слез на этом затененном лице, потом
Ричард опустил голову и отвернулся. При этом его тело оказалось на свету, но иллюзия
гало и тени пропала.
Я подошла к столу, встала поближе, почти касаясь голого плеча, не зная, надо ли
это делать.
- Ричард, что случилось?
Он замотал головой, не поднимая глаз. Я протянула руку и чуть дотронулась до
плеча. Он не велел мне убрать руку, не отодвинулся. Уже хорошо. Я тронула слезу на
ближайшей ко мне щеке, смахнула ее рукой. Вспомнилось, как приходилось утешать
Натэниела.
- Ричард, скажи, что случилось. Пожалуйста.
Он улыбнулся - быть может, в ответ на "пожалуйста". Это слово я использую
нечасто.
- Я этого еще не видел. - Он очень бережно потрогал мой рукав.
Я не хотела отвлекаться - даже на то, чтобы он заметил, что я для него надела.
- Ты устал не меньше меня, Ричард. Что же не дает тебе лечь?
Он опустил глаза, потом поднял, и такая была в них скорбь, что я чуть не сказала:
"Не говори, не надо", но ему надо было высказаться.
- Луиза в тюрьме, а Гай мертв.
- Я не знаю этих имен, - нахмурилась я.
- Луиза - одна из новеньких у нас. - Он опустил глаза, не глядя на меня. - Гай
- ее жених... то есть муж... то есть он был ее мужем.
Ричард закрыл лицо руками, затряс головой и не мог остановиться.
Я взяла его за запястья, отвела руки от лица, чтобы заглянуть в глаза.
- Ричард, рассказывай.
Его руки повернулись у меня в ладонях, схватились за мои. Вот так, держась за
руки, он стал говорить, и горе выливалось в словах.
- Луиза убила Гая в медовый месяц, вчера. Мне сказали как раз перед тем, как я
сюда приехал.
- Все равно не понимаю. Это ужас, трагедия, но...
- Я был ее спонсором. Я учил ее контролировать своего зверя, и она потеряла этот
контроль в свой медовый месяц, в момент... - Он опустил голову и поднял мои руки,
прижимая себе ко лбу.
- Она потеряла контроль в момент секса, - закончила я.
Он кивнул, прижимаясь лицом к моим рукам.
- В момент потери девственности, - сказал он придушенным голосом.
- Ты сказал - девственности?
Он отодвинулся от меня, уронил руки на колени, и я впервые обратила внимание;
что у него вокруг пояса завязано полотенце.
- Это значит, что она никогда не практиковалась контролировать зверя в процессе
сношения?
Он покачал головой.
- Они были помолвлены уже два с лишним года до того, как Луиза подверглась
нападению и стала одной из нас. Они оба хотели дождаться брачной ночи.
- Похвально, - сказала я. - Но оргазм, до некоторой степени, всегда оргазм.
Если она умела себя контролировать в оргазме без сношения, то должна была суметь
это сделать и в реальном сексе. - Я снова тронула его за плечо. - Ты сделал для нее
все, что мог.
Он отдернулся, будто я обожгла его, вскочил так, что стул треснулся об кухонный
стол и свалился на пол. Я скорее почувствовала, чем увидела стоящих в двери людей.
- У нас все в порядке, - сказала я. Шанг-Да, Мерль и оба крысолюда неуверенно
остановились в дверях. - Все в порядке, оставьте нас.
Они вышли, но я знала, что у нас есть слушатели, потому что далеко они уходить
не станут.
Ричард стоял посередине кухни, одетый только в полотенце да в лучи утреннего
солнца. Обычно это отвлекло бы меня от всего разумного, но не сегодня. Страдание на
его лице было для меня сейчас важнее, чем его тело. Глядя на эту муку, я вдруг
догадалась. Это было страшно.
- Но ведь не может быть, чтобы она любые сексуальные контакты отложила до
свадьбы?
Он вздернул подбородок, попытался придать себе уверенный вид. Но это была
лишь маска, и теперь я это знала. Под ней был страх - и вина.
- Я учил ее контролировать зверя в гневе, в печали, в страхе, в страдании, в
любых проявлениях крайних эмоций - но не в сексе. Я уважал ее убеждения.
Я смотрела на него пристально. Да, именно в этом роде Ричард и поступил бы.
Теоретически я его даже одобряю, но теория и практика - вещи разные. В реальной
жизни это было неудачным решением, и Ричард должен был бы знать об этом лучше
меня.
У меня лицо стало непроницаемым, пустым. Лицо профессионального копа. Я не
хотела выдавать лицом ни одной из своих мыслей.
- Значит, Луиза перекинулась в процессе секса, убила мужа, и копы ее застукали.
Я не стала выражать свое удивление, что они не убили ее на месте. Вид страшного
серого волка, поедающего несчастное человеческое тело, - достаточная причина
стрелять на поражение.
- Луиза пришла с повинной. Я думаю, если бы она не считала самоубийство
грехом, то убила бы себя сама.
Он повернулся возле раздвижных дверей, прижался лбом к стеклу, как от
усталости.
Я хотела бы сказать, что это не его вина, - но не могла. Он был ее спонсором, тем,
кому полагалось ее научить, как быть оборотнем. Общаясь с леопардами, с Ричардом,
со стаей Верна в Теннеси, я узнала, что оргазм любого рода - серьезное испытание
для самоконтроля оборотня. Оргазм, по идее, это снятие всех барьеров, но полностью
отбросить контроль - значит перекинуться, а это истинный кошмар, если партнер -
человек. Ричард часто мне долдонил, когда мы встречались, что не доверяет себе в
ночь полнолуния и даже накануне. Он не боялся потерять над собой контроль и меня
убить - боялся потерять над собой контроль и меня напугать до смерти. Еще честнее
- боялся отпугнуть. Однажды он перекинулся прямо на мне, и это переживание
ничего общего с сексом не имело. От одного этого я тогда помчалась сломя голову к
Жан-Клоду. То есть от этого - и еще от того, что Ричард на моих глазах кого-то
сожрал.
Я не знала, что тут сказать. Знала только, что сказать что-то надо, что молчание
хуже всего.
Он заговорил, не поворачиваясь:
- Давай, Анита, сообщи мне, что я дурак. Что я принес их обоих в жертву своим
идеалам.
Голос его был так полон горечи, что горло перехватывало даже слушать.
- Луиза и ее муж хотели быть верными себе. Ты хотел им в этом помочь. Это
полностью укладывается в твою логику и твои правила.
Голос у меня был пустой, но, слава Богу, без упрека. На лучшее я сейчас не была
способна. Потому что это была трагедия, и произошла она потому, что и Ричард, и
девушка, и ее жених больше беспокоились о видимости, чем о реальности. А может,
это я такая циничная. Или усталая. Ох, какая усталая!
Как любая настоящая трагедия, она полностью определялась личностями
участников. Если бы Ричард был более практичен и менее идеалистичен, если бы
Луиза и ее покойный муж были не так религиозны, не так чисты, да черт возьми, уж
если ее муж ввел ее в оргазм с первого сношения - если бы он был не так талантлив!
Столько здесь сплелось, что превратило добрые намерения в кровавый ужас.
- Да, это полностью укладывается в мою логику и мои идеалы, и это моя ошибка.
Мне надо было хотя бы заставить их с Гаем предаться первому ощущению там, где
стая могла бы наблюдать, могла бы спасти его. Но Луиза была так... чувствительна
насчет всего этого - я просто не смог настоять. Я просто не мог заставить ее раздеться
перед чужими, предаться при свидетелях самым интимным переживаниям. Я просто не
мог.
Я опять не знала, что сказать. И сделала единственное, что могла придумать ему в
утешение. Я подошла к, нему, обняла за талию, прижалась щекой к гладкой твердой
спине.
- Ричард, мне так жаль.
Его тело затряслось, и я поняла, что он снова плачет, беззвучно, но не легко. Его
сотрясали всхлипывания, но единственным звуком, который он позволял себе
издавать, было тяжелое, прерывистое дыхание.
Он медленно опустился на колени, ладони заскрежетали по стеклу двери, будто бы
кожа слезала с рук. Я осталась стоять, наклонившись над ним, прижимая его голову к
себе, держа его.
Он откинулся назад, и вдруг оказалось, что я пытаюсь удержать всю его тяжесть,
когда он повалился на пол. Я наступила на подол халата, и мы свалились на пол кучей,
его голова и плечи у меня на коленях, и я пыталась сесть. Узел на полотенце
развязался, и показалась длинная, непрерывная линия его тела от талии и бедра до
ноги. Полотенце еще держалось, но на последнем издыхании.
Рот Ричарда раскрылся в беззвучном плаче, и вдруг донесся звук. Ричард испустил
отрывистый, придушенный слезами вопль, и будто что-то освободилось в нем.
Вдруг всхлипывания полились потоком, перемежаемые тихими, страшными,
болезненными звуками. Он всхлипывал, рыдал, скулил, и вопил, и цеплялся за мои
руки таю, что должны были остаться синяки. А я могла только держать его, гладить
его, укачивать, пока он не успокоился. Наконец он улегся набок, голова и плечи до
упора вдвинуты ко мне на колени, а остальное тело скорчилось в зародышевой позе.
Полотенце кучей легло под ним на полу - я не помню, когда оно упало. И даже как-то
этим была горда, потому что обычно, когда я вижу Ричарда голым, у меня ай-кью
падает пунктов на сорок вместе со способностью рассуждать. Но сейчас так сильно
было его страдание, что оно было приоритетным. Ему сейчас нужен был не секс -
утешение.
Наконец он затих у меня на руках, дыхание замедлилось почти до нормы. Веки,
трепеща, опустились, и я на миг подумала, что он заснул. Но тут он заговорил, не
открывая глаз.
- Я назначил в стае Эрота и Эранте. - Голос его был еще хриплым от плача.
Эрот - это греческий бог любви или вожделения, а Эранте - муза эротической
поэзии. В преданиях вервольфов это были имена сексуальных заменителей. Мужчина
и женщина, которые должны делать то, что нужно, если спонсор вервольфа
оказывается слишком стеснителен. В стае Верна они были, потому что у Верна лупа
очень ревнует своего Ульфрика, а иногда нужен кто-то, кто не участвует
эмоционально.
- Это хорошо, Ричард. Я думаю, это облегчит положение.
Он открыл глаза, и они были мрачны. У меня сердце сжалось при виде такого
взгляда.
- Есть и другие должности, которые тоже сильно облегчили бы многое, - сказал
он все еще хриплым голосом.
Я сжалась - не могла ничего поделать. Я знала, что есть титулы среди ликои,
которые могли бы решать все проблемы, созданные Ричардом. Эти титулы в переводе
означают палачей, заплечных дел мастеров. История ликои переживала когда-то
весьма тяжелые времена. Сейчас эти должности заняты в очень немногих стаях. В них
нет необходимости, поскольку в большинстве стай Ульфрик сам по себе достаточный
тиран, и ему нет надобности делегировать грубую работу.
- Ты знаешь, что такое Больверк? - спросил Ричард.
- Одно из имен Одина. Означает творца зла или работника зла.
Я говорила почти так же тихо, как он.
- Этого ты не можешь знать из одного семестра сравнительного религиоведения в
колледже.
- Нет.
У меня зачастил пульс. Больверк - так называют того, кто совершает злые деяния
вместо Ульфрика. От хитростей и лжи до убийств.
- Ты спрашивала Верна?
- Да.
Я боялась говорить громко, боялась, что он замолчит. Кажется, я знала, к чему
клонится разговор, и боялась спугнуть.
- Джейкоб собирается бросить вызов Сильвии, - сказал Ричард, и голос его
окреп. - И он убьет ее. Она умеет драться, но я видел Джейкоба в бою. Ей не
выстоять.
- Я его не видела в бою, но думаю, что ты прав.
- Если бы я сделал тебя Больверком...
Он замолчал. Я хотела завопить, чтобы он договорил, но не смела. Я могла только
сидеть и стараться не сделать ничего такого, чтобы он передумал. Он начал снова:
- Если бы я сделал тебя Больверком, что бы ты предприняла? - Последние слова
он снова сказал тихо, будто не мог сам поверить, что их произнес.
Я выдохнула, заметив только теперь, что задержала дыхание, и попыталась
подумать. Подумать, а потом говорить, потому что второй попытки не будет. Я знала
Ричарда, и если мои слова не встретят у него одобрения, предложение будет снято, и
он, быть может, никогда больше не попросит меня о помощи. Редко когда мне так
хотелось говорить и так было страшно это сделать. Я помолилась о мудрости,
дипломатичности, искусности.
- Прежде всего тебе надо было бы объявить стае мой новый титул, а потом я бы
выбрала помощников. Мне дозволено три: Бауги, Суттунг и Гуунлод.
- Два великана, у которых Больверк обманом выудил мед поэзии, и Гуунлод, дочь
великана, которую он для этого соблазнил, - сказал Ричард.
- Да.
Он перевернулся, чтобы посмотреть на меня.
- Ты почти все выходные за последние полгода проводила в Теннеси. Я думал, ты
только учишься у Марианны, но ты и ликои изучала?
Я постаралась ответить как можно осторожнее:
- В стае Верна дела идут очень гладко. Он помог мне превратить моих леопардов
в настоящий пард.
- Тебе не нужны были Больверк или Гуунлод, чтобы этого добиться. - Взгляд
его был очень прям, и я не могла солгать в ответ.
- Я все еще была твоей лупой, хотя и не вервольфом. Самое меньшее, что я могла
сделать, - изучить вашу культуру.
Тут он улыбнулся, и улыбка даже дошла до глаз - почти, прогнав выражение
потерянности.
- Тебя культура не интересует.
Это меня разозлило:
- А вот и нет, интересует.
Он улыбнулся шире, в глазах заиграл свет, как солнце наполняет небо, выходя изза
края мира.
- Хорошо, тебя интересует культура, но не поэтому ты хотела узнать о Больверке,
делателе зла.
Я опустила глаза, несколько смутившись:
- Может быть.
Он коснулся моего лица, повернул его к себе.
- Ты говорила, что не знала про Джейкоба до вашего телефонного разговора.
- Не знала.
- Так зачем ты спрашивала Верна насчет Больверка?
Я посмотрела в эти невозможно карие глаза и сказала правду:
- Потому что ты добр, и честен, и справедлив, и это прекрасные качества для
царя, но мир не добр, не честен и не справедлив. Причина, по которой все гладко в стае
Верна, по которой все гладко у меня в парде, состоит в том, что и я, и Берн
беспощадны, когда это нужно. Я не знаю, сможешь ли ты быть беспощадным, если
придется, но думаю, что тебя сломает, если сможешь.
- А если ты будешь беспощадной вместо меня, - сказал он, - у меня внутри
тоже что-то сломается. Что-то для меня важное.
Я погладила его волосы, наслаждаясь их густой мягкостью.
- Но не столько сломает, и не так сильно, как если ты будешь делать это сам.
Он медленно кивнул:
- Я знаю, и презираю себя за это.
Наклонившись, я очень нежно поцеловала его в лоб и заговорила, не отрывая губ
от его кожи.
- Единственное истинное счастье, Ричард, - это знать, кто т
...Закладка в соц.сетях
