Жанр: Сказка
В стране дремучих трав
... ужасный ящер с зубчатым гребнем, который преследовал мой плот, -
только тритон. Питается он головастиками, червями, лягушечьей икрой. Дышит
атмосферным воздухом - совсем как лягушка. Появится из воды, выпустит
несколько пузырьков отработанного воздуха, обновит запас воздуха в легких
и уйдет под воду.
Лїиїсїтї 17
Легкая зыбь прошла по глади реки. Сильнее закачались деревья, мимо
которых плыл плот. Цвет воды стал свинцовым, скучным. Отражения деревьев
исчезли, словно потонули в воде. Ветер с шумом и свистом проносился надо
мной. Травы на берегу зловеще шумели. Их шум обрывался, чтобы начаться с
новой силой. Ветер стал играть моим плотом, как щепкой. Я уже не мог им
управлять. Только бы удержать мешок с рукописью. Еще раз я обмотал мешок
веревками и крепче привязал себя к плоту.
Зачем, зачем ступил я на этот плот, доверил свой бесценный груз -
дневник - прихотям водной стихии!
Запоздалые сожаления, как вы горьки!
Уже не летают надо мной птицы с блестящими и прозрачными крыльями.
Уже спрятались в глубинах вод, скрылись, исчезли опасные спутники моего
плота.
Только ветер не оставлял меня, свистел в ушах и гнал мой плот. Куда?
Прямо на берег. Но, увы, не на тот берег, к которому я стремился!
Ветер крутит плот, шумит, гудит.
О далеких пароходах, перекликающихся в непогоду друг с другом, - о
них вспомнил я в эту минуту,
Чтобы плот не ударился о берег, я протянул свой шест. Но ветер,
видно, сторожил каждый мой жест. Он налетал то с одной, то с другой
стороны, и напрасны были все мои попытки. Вслед за мной ветер гнал большие
зеленые поля. Они качались, окружали со всех сторон. И вот мой плот
застрял в этих полях и поплыл с ними. Плот затерялся в необозримом зеленом
плывущем поле.
Где-то далеко-далеко отсюда, в Атлантическом океане, есть Саргассово
море. Там страшнее всего для мореплавателя не ветер и не течения, а
водоросли. Они заполнили гигантский водяной бассейн. Зеленое море в
океане. Море без берегов. В этом море застряли каравеллы Колумба и
"Наутилус" капитана Немо едва прорвался сквозь толщи водорослей.
Затертый, загнанный ветром, затерянный в зеленом движущемся поле, я
вспоминал Саргассово море и с тоской глядел вдаль. Как выбраться из этого
необозримого зеленого плена?
Ветер с новой силой засвистал в ушах. Я поднял глаза; какие-то черные
тряпки закрывали небо. Мой плот качнулся. Качнулась и тьма, окружавшая
меня. Острый свет вдруг прорвался сквозь тучи и осветил все кругом, и в
этот миг зеленые поля стали еще зеленее.
Спасать груз! Успел развязать узел, который я сам крепко затянул,
прикрепляя мешок с рукописью к плоту. Качка усиливалась, плот становился
почти вертикально, и я едва успел схватить конец веревки, которой был
обвязан мешок. Сквозь вой ветра я услышал хриплое клокотание. Где-то
совсем близко мелькнула блестящая мокрая открытая пасть-коробка. Мелькнула
желтая отмель... Остров? Коса? Плот приподнялся - надо мной приподнялись
зеленые поля. Качнулось небо...
Лїиїсїтї 18
Кораблекрушение!
Наверное, история кораблекрушений:
времен, когда финикияне на своих триремах, судах с тремя рядами весел
и четырехугольными парусами, поднимавшимися только при попутном ветре,
доплывали до берегов Родезии, в далекой Африке;
времен, когда отважные мореплаватели норманны оставляли Скандинавию
и, определяя путь по звездам, доплывали на остроносых лодках до берегов
Гренландии и Исландии, до берегов того материка, который через пять
столетий был назван Америкой;
времен, когда каравеллы - высокобортные трехмачтовые парусные корабли
- в далеком океане стояли беспомощно на одном месте в штиль со сникшими
парусами, а мореплаватели с тоской смотрели в небо: скоро ли налетит
ветер, надует паруса и примчит каравеллы к той стране, где золотые слитки
и драгоценные камни валяются на земле, как опавшие листья в осеннюю
пору...
- наверное, история кораблекрушений всех времен знает немало случаев,
когда вместе с кораблем тонул весь экипаж, а оставался в живых только один
человек. Но никогда этот уцелевший после кораблекрушения человек сам не
знал толком, как и почему он один остался в живых, не погиб. Знала об этом
только морская вода, что вынесла на берег одного, только одного человека.
Но, оставляя, покидая его на берегу, морская волна убегала поспешно назад
в море. Легкий плеск, тихий рокот, жалобный стон...
Вот и я не знаю, не умею рассказать, как случилось, что я не утонул.
Лежу на берегу. И теплый шелковый ветерок обвевает лицо, успокаивает меня.
Надо мною спокойная синева неба. Я приподнимаюсь, смотрю на реку. Широкая
- противоположный берег чуть виден. Какая тихая, спокойная, медленная! По
этим ли тихим водам ветер гонял мой плот в разные стороны, прижал к
берегу, окружил полем водорослей? В этой ли реке в бурю опрокинулся мой
плот? И чувство жалости к самому себе, столь опасное в каждом человеке,
чувство жалости, смешанное с насмешкой над собой, охватило и переполнило
меня: какое там кораблекрушение, Саргассово море, поля водорослей!.. Ведь
это качается на воде самая обыкновенная зеленая, очень зеленая болотная
ряска. Я чуть было не утонул в... болотце, в медленно текущем ручейке, в
ряске!
Но светлая мысль разогнала горькие размышления. Может быть, мешок с
рукописью не уплыл, а застрял в ряске? Я отыщу, непременно отыщу свой
дневник. И пусть обитают в этой Великой Медленной реке динозавры. И пусть
антракозавры заглушают своим криком вой и свист бури. Но все же я знаю:
Великая Медленная река - это только ручей с ряской, где обитают
обыкновенные тритоны и самые обыкновенные лягушки.
И свой дневник я найду! Он не промокнет - он залит воском, лежит в
непроницаемом мешке.
Лїиїсїтї 19
День за днем ходил я по берегу, плавал между полями ряски, смотрел,
искал мой мешок. Не нашел! Но и думать не хотел, что течение его унесло. И
поверил я в то, во что хотел верить: он здесь, непременно здесь, совсем
близко... Но где же, где? Если его нет в ряске, значит, кто-то из
обитателей реки утащил его на дно. Там, на дне, и надо искать мешок с
дневником.
Лїиїсїтї 20
Я все пытался припомнить, узнать то место, где перевернулся плот.
Надо нырять, искать дневник под водой. Но где, в каком месте искать?
Лїиїсїтї 21
Аэростаты... аэростаты... аэростаты... Иногда вдруг в голову приходит
то или иное слово, слово, не связанное ни с тем, о чем думаешь, ни с тем,
что тебя окружает. Но это слово не отстает, звучит в голове, и ты его
повторяешь и повторяешь.
Я был очень голоден, бродил по берегу, думал о том, как раздобыть
еду, но все повторял слово, которое ко мне привязалось: "аэростаты...
аэростаты..." Откуда оно пришло? Это все от голода. Как кружится голова! И
плывут высоко в небе облака, плывут, качаются в недосягаемой вышине. А под
ними плывут, качаются цветы: белые зонтики, пушистые метелки, разноцветные
шары. Кружится голова. И засело в мозгу занозой одно слово: "аэростаты".
Лїиїсїтї 22
У самого берега по воде простерлись листья какого-то растения.
Продолговатые и густо-зеленые, они были похожи на листья тропического
фикуса. Я был в несколько раз меньше каждого листа. Торжественно
покачивались над водой громадные столбики розовых цветов. Это земноводная
гречиха.
Вода ограждала гречиху от незваных пришельцев, которые вползли бы и
пробрались бы к нектару.
Голодный, усталый, я издали глядел на розовые цветы и, вздыхая,
вспоминал, как вкусны и питательны пыльца и нектар земноводной гречихи, -
глядел и не знал, что делать. Мне не доплыть, не добраться до этого куста
- не хватит сил. Я отошел от воды и скоро увидел другой куст земноводной
гречихи, на берегу. Здесь она защищалась от похитителей нектара на иной
лад: стебель был покрыт волосками, которые выделяли клейкую жидкость. В
ней барахтались жучки, муравьи. Чтобы не "влипнуть", как муравей, я
взобрался на высокий высохший куст. Он рос рядом с гречихой. Я потянул
розовые цветы гречихи к себе. Ел пыльцу, пил нектар. Цветы рвались из рук.
Я не отпускал. Был ли то обед или ужин? Не все ли равно! Я сыт. Но голова
все еще кружилась. Может быть, от еды и питья, а может быть, оттого, что я
слишком высоко взобрался...
С большой осторожностью, рискуя свалиться, я спустился на землю.
Аэростаты... аэростаты...
Лїиїсїтї 23
Вечерело. Заходило солнце. Опять над большой полноводной рекой
носились птицы-стрекозы. И их блестящие длинные узкие крылья переливались
цветами радуги.
Они беспокойно провожали волны в долгий путь и исчезали за изгибами
реки.
Опять в голове неотвязно зазвучало: аэростаты...
И стало мне казаться, что где-то, когда-то я видел много-много
аэростатов. Серебристые, легкие, привязанные длинными тросами, они
чуть-чуть покачивались и рвались, тянулись, готовились взлететь. Но где и
когда я их видел? Не помню. Я взобрался на ствол, чтобы улечься на листе:
здесь спокойнее и безопаснее спать, чем на земле. Некоторое время я
ворочался: ведь по всему листу проходят жилки. Наконец я примостился,
нашел удобное положение.
Рядом со мной ярусами поднимались зеленые листы. На каждом - тысячи и
тысячи своеобразных форточек. Настежь они были открыты утром и вечером -
свежий воздух проветривал растения. Но в жару закрывались. Конечно, я
понимал, что форточки - устьица листа. Открывая и закрывая их, растение
упорядочивает испарение воды.
Лежа на чуть-чуть покачивающемся листе, я в дремоте смотрел на
прихотливые очертания листьев и думал: хоть бы во сне увидеть аэростаты.
Ведь бывает же так, что человеку приснится то, о чем он напряженно
думал. И он просыпается радостный и взволнованный: вспомнил, вс„ вспомнил.
Но нет, не слушается сон человека.
Приснилось мне совсем другое. Я лежу на верхней полке вагона медленно
движущегося поезда. И вдруг резкая остановка. Чуть было не свалился.
Падаю, руки мои хватают, цепляются за край полки. Проснулся.
Солнце уже высоко стояло в небе. Я лежал на самом краю листа. Лист,
следуя за солнцем, двигался и поворачивался всей поверхностью к солнцу, и
я все скатывался. Вот тебе и медленно движущийся поезд! Вот тебе и
аэростаты!
С реки долетали острые, тонкие звуки. Комары заводили свою музыку.
Оглянулся. Меня поразило: направо за листом чуть-чуть покачивалась
какая-то гигантская тень. Качание тени вдруг усилилось. Игра светотени! И
было такое мелькание, что у меня зарябило в глазах. Огромный гамак,
сотканный пауком-тенетником, был привязан канатами к деревьям. Ветра нет,
а мелькание, игра светотени не прекращаются. Значит, паук сам раскачивает
сеть. Так он делает в минуту опасности или при нападении на добычу: сеть
становится невидимой, словно тает, расплывается.
Но лихорадочная игра светотени и резкое мелькание постепенно
прекратились. Гигантская тень от сети спокойно легла на землю.
Я спустился с листа и стал снизу рассматривать сеть. Ни добычи паука,
ни его врага не увидел. Только сверкали на солнце капли клейкой жидкости.
Припомнил! Все припомнил! Аэростат!
В тот миг, когда опрокинулся мой плот, в тот именно миг, там, в
глубине вод, я увидел такую же сеть из паутины. Она качалась в воде и была
похожа на аэростат. Все ясно: надо искать мой потонувший мешок с дневником
там, где в воде висит такая же сеть, похожая на привязанный аэростат.
Чем больше я смотрел на сеть паутины, тем яснее становилось, почему
слово "аэростаты" неотвязно звучало в моей голове.
Лїиїсїтї 24
Надо нырять. Найду подводный аэростат - найду около него и мешок с
дневником.
В той, "большой", жизни я был неплохим пловцом и знал, что у
ныряльщиков на большую глубину бывает кровотечение из носа, ушей и рта. Я
знал, что ныряльщик может пробыть в воде около двух минут.
Тяжелый камень в руке. Совсем как у искателя жемчуга. Прыжок! Вода
сомкнулась над моей головой. Камень потянул глубоко на дно. В висках
стучит. Плохо вижу. Головокружение. Впереди мелькнуло что-то темное.
Бросил камень, всплыл наверх. На песчаном берегу едва пришел в себя. Пульс
усиленно бился. Голова все больше кружилась. Шум в ушах не переставал.
С трудом дополз до какой-то пещеры. Чья это нора? Не все ли равно -
она пуста. Кое-как подкатил к пещере большой камень, кое-как прикрыл вход.
Прислонившись в пещере к стене, я задремал.
Лїиїсїтї 25
Пришел новый день. А с ним - другие размышления. Надо вспомнить и
отгадать тайны ныряльщиков. Какие чудо-ныряльщики были в древние времена!
Царь персов Ксеркс, воевавший с греками, предложил греку-ныряльщику
Силлиасу раздобыть сокровища с потонувшего на большой глубине корабля.
Силлиас извлек и доставил сокровища царю. Но Ксеркс, увидя замечательное
мастерство ныряльщика, задержал его на корабле, никуда не отпускал. Но в
тот час, когда налетела буря и поднялся шторм, грек-ныряльщик Силлиас
прыгнул с корабля в море. Уплыл.
История примечательная, но она вовсе не раскрывает тайны ныряльщика
грека Силлиаса.
Я стал думать о физиологии ныряльщика. По-видимому, процесс ныряния
связан не только с общеизвестным фактом, что у ныряльщика под действием
давления воды происходит процесс освобождения азота в организме. Киты и
тюлени - млекопитающие - дышат легкими. Набрав в свои легкие кислород, они
очень долго остаются под водой. Видно, что-то помогает их организму
связывать выделяющийся азот. Может быть, какие-либо микробы? Вот бы
исследовать в лаборатории.
Нет, не время вспоминать, жалеть, вызывать тени прошлых лет!
Надо учиться нырять. Снова и снова нырять.
Я медленно подошел к берегу, взял свой камень, сделал глубокий вдох и
бросился в воду. И тут мне показалось, что рука коснулась какого-то
шланга. Я даже почувствовал, что шланг отстранился, совсем как живой. Я
опускался на дно, а рядом тянулся шланг, словно кто-то с берега ловил рыбу
странной живой леской. На дне я сразу же увяз в иле и почувствовал, что
под ногой шевелится что-то живое. Инстинктивно, чтобы не упасть, схватился
за качающийся шланг, но он как-то странно сокращался, уходил вниз. Точно
кто-то там, на дне реки, тянул его к себе. Я почувствовал, что держусь за
живой отросток существа, которое закопалось в ил.
Казалось, будто "подводный" рыбак протянул свою живую леску к
поверхности воды со дна реки.
Я доплыл до берега. Уже лежа у входа в пещеру и думая о том, что
случилось со мною в воде, я догадался, что шланг, за который ухватился, -
дыхательная трубка личинки мухи-ильницы.
Личинка мухи живет на дне, закапываясь в ил, и выставляет наружу свой
хвостовой отросток - дыхательную трубку. Через эту трубку личинка дышит
свежим воздухом. А если повысится уровень воды? Удлинится дыхательная
трубка. И она же сократится, если уровень воды понизится.
Теперь я знаю, как ходить по дну и оставаться под водой не одну-две
минуты, а значительно дольше. Здесь неожиданный подсказ: дышать через
трубку, как личинка мухи-ильницы. Я буду ходить по дну реки, держа во рту
трубку-соломинку, искать мешок с дневником, искать там, где качается в
воде паутинная сеть, похожая на купол аэростата.
Лїиїсїтї 26
Утро началось с того, что я сказал себе: "Мне нужна соломинка". Я
ходил и искал колос ржи. Иногда я останавливался, закрывал глаза, и мне
чудилось, что сюда, в Страну Трав, долетает долгий шорох колосьев спелой
ржи под ветром. Тяжел созревший колос и стремительны порывы ветра, но
соломинка не ломается, только качается и гнется. И не прекращается шорох
колосьев.
Помню, к открытию Всемирной выставки в Париже была возведена Эйфелева
башня. И тогда же французский ученый Фансе указал на соломинку ржи как на
лучший пример стройного, прочного и изящного сооружения. Он писал, что
Эйфелева башня, по сравнению с большинством растений, - неуклюжа и широка.
Высота соломинки ржи с трехмиллиметровым диаметром при основании равна
примерно тысяче пятистам миллиметрам. Эйфелева же башня, чтобы сравниться
прочностью и высотой с соломинкой, должна быть в восемьдесят три раза
выше.
Все это пришло мне в голову, когда я бродил и искал соломинку. В лесу
трав я увидел уходящую в небо невероятной длины желтую трубу,
перехваченную в разных местах огромными узлами, кажется - колос ржи! И тут
я убедился: зря искал. Совсем забыл, что я во много-много раз меньше, чем
эта соломинка.
Лїиїсїтї 27
Сухой стебель растения был полым и тонким. Я его срезал острым
осколком раковины. И вот настала минута: держа стебель во рту, я нырнул и
опустился на дно реки.
Осторожно и медленно сделал первые шаги по дну; один конец стебля во
рту, другой - над поверхностью воды. Дышать ртом было трудно, тростинка
мешала каждому движению. Над моей головой толща воды. Но не следует об
этом думать. Надо все время помнить: как бы не оступиться, не упасть, не
выпустить изо рта стебель, не погрузить его верхний конец в воду. Я сделал
несколько неуверенных шагов. Дорогу мне загородил какой-то странно
поблескивающий большой холм. Надо обойти.
Но стало страшно. Холм приподнялся, раздвинулся в основании, и из
него показался отросток. Странное живое существо, упираясь на выступивший
наружу отросток, двинулось прямо на меня и ударило сильной струей воды.
Вода - в воде! Я упал, но трубки не выпустил. Холм снова окатил меня
водой. Как из брандспойта, как из металлического наконечника, надетого на
кишку пожарной машины, била в меня струя. Я лежал на дне реки, не выпуская
трубки изо рта, дышал. Удары струй прекратились. Поднялся. Увидел: это
"живое сооружение" придвинулось совсем близко и тянет меня к себе,
всасывает. Я схватился за ствол подводного растения. Трубка вырвалась изо
рта. Захлебываясь, я попытался всплыть...
Лїиїсїтї 28
Аэростат! Серебристый аэростат в воде! Я сидел под куполом и свободно
дышал. Как я в нем очутился? Какой случай спас меня?
Упустив трубку, захлебываясь, я сделал какое-то движение, чтобы
подняться на поверхность, и оказался в аэростате. Он висел на ветвях того
подводного дерева, за которое я ухватился, когда упал. Кто здесь повесил
аэростат? Кто наполнил его воздухом? Об этом потом.
Здесь же сразу скажу - очутившись в аэростате, я сообразил: холм,
который тянул меня, всасывал, бил в меня струей, был обыкновенной
беззубкой, двухстворчатой ракушкой. Этот моллюск полузарывается в мягкий
грунт водоемов. Створки его медленно раскрываются, и через щель
высовывается нога - мягкий желтоватый тупой отросток. Моллюск ползет по
дну. Скорость двадцать - тридцать сантиметров в час. У беззубки два
сифона: вводной и выводной. Приходит в действие вводной сифон - и мелкие
живые существа, плавающие в воде, втягиваются с большой силой. И роговые
лопасти загоняют попавшуюся живую пищу в рот. Ненужная, отработанная вода
вытесняется, выбрасывается через выводной сифон.
Беззубка насытилась - сомкнулись створки, она превратилась в
неподвижный холм...
Течение чуть-чуть покачивало подводный аэростат, в котором я сидел.
Его прозрачная сферическая оболочка, прочно и ловко натянутая на густую
веревочную сетку (надежный каркас!), была прикреплена к стволам подводных
деревьев.
Не этот ли аэростат я увидел в тот миг, когда плот перевернулся?
Возможно, что где-то здесь, под деревом, к которому привязан этот
аэростат, лежит мой дневник... Совсем близко!
Сидя на одной из веревок сети, упираясь ногой в другую, я отдыхал.
Легкие тени появлялись, скользили, исчезали в глубине вод. Слышались
неясные звуки. Возникали и таяли. Полусумрак. Там, над рекой, высоко -
солнце. И его теплые лучи, преломляясь в воде, тянулись в этот призрачный
мир.
Пора! Скорее на берег! Раздобыть новый полый стебель и сразу
вернуться и нырнуть под этот аэростат.
Надо покинуть тихий хрустальный прозрачный дом, пока не вернулся тот,
кто его построил...
Восемь глаз, горя фосфорическим блеском, глянули на меня из-за ствола
соседнего подводного растения. Он! Хозяин и строитель дома под водой.
Водяной паук! Серебрянка - аргиронета!
Этот подводный колокол - его гнездо - я принял за аэростат.
Лїиїсїтї 29
"Бежать!" - мелькнуло у меня в голове. И тут же другая мысль: "Я не
на земле! Надо вынырнуть. Уплыть!"
Секунды растерянности и смятения. И в эти секунды я увидел, как от
серебрянки потянулся канат. Но не к моему пристанищу, а куда-то в сторону.
Неожиданно канат обвился вокруг какого-то растения. Потом водяной паук
потянул его снова вперед и снова назад.
Я смотрел, наблюдал. И совсем забыл, что сижу в доме другого такого
же паука, забыл, что и мой водяной хозяин - паук - может вдруг вернуться
домой и застать меня - непрошеного гостя.
Не отрываясь следил я, как серебрянка прикрепляла канат то к стволам
у самого дна, то к камням. Канат двигался в разные стороны и казался
совсем живым. И все время горели в воде фосфорическим огнем восемь глаз,
глядевших в разные стороны. Ни на один миг ни в одном месте канат не
запутался, не оборвался. Он лег на дно реки, образовав ломаный
многоугольник. Я заметил, что в тех местах, где серебрянка прикрепляла его
к стволам растений или к другим неподвижным предметам, там канат был
толще. С каждой минутой увеличивалось число линий в многоугольнике, и
постепенно линии образовали частую сеть.
Но вдруг строитель оставил свою сеть и проплыл мимо моего аэростата:
пара челюстей и целая поросль щетинок. Уплыл. Но мне казалось, что вместе
с сетью на дне реки остались восемь фосфорических глаз.
Вскоре паук-строитель вновь показался. Блеснула серебряная одежда из
воздушных пузырьков, которую он одел на себя там, на поверхности воды.
Серебрянка опустилась около сети на дно реки. Она чуть-чуть приподняла
сеть, залезла под нее и стала касаться лапками своей блестящей одежды.
Пузырьки воздуха отделялись от щетинок и, цепляясь за нити сети, тянулись
вверх, приподнимали ее. Снова и снова серебрянка уплывала, приносила с
поверхности воды пузырьки воздуха, оставляла их под сетью. Затем она снова
принялась прясть свою пряжу. Переплет сети становился все более частым,
густым.
И скоро пузырьки воздуха, принесенные пауком, начали раздувать не
сеть, а серебряное полотно шатра, в котором будет жить водяной паук.
Серебряный полотняный шар - аэростат, распираемый воздухом, пытался
взлететь, но канаты, прикреплявшие его к стволам подводных деревьев и к
неподвижным предметам, не отпускали, крепко держали.
Мой плот опрокинулся возле аэростата. Но под водой я увидел, как
серебрянка сооружает новый аэростат. Постепенно я привык к легкому
подводному полусумраку и начал различать: поодаль и надо мной висели
другие аэростаты. Серебристые, легкие, все они были похожи один на другой.
Их много.
Становилось все труднее дышать, кружилась голова - не хватало
воздуха. Пора, давно пора выбраться на поверхность. Но я все еще медлил,
рассматривал качающиеся в разных местах аэростаты. Хорошо вглядевшись, я
увидел, как в одних подводных колоколах пауки-серебрянки отдыхали,
подобрав ножки, в других - пожирали пойманную добычу.
Сколько же серебрянок здесь? Сколько серебристых аэростатов
понастроено и привешено к подводным растениям? И где, под каким из них,
около какого аэростата искать мой мешок с дневником?
Лїиїсїтї 30
Кто там бродит по дну Великой Медленной реки, кто ходит, вдруг
останавливается, нагибается, берет что-то в руки, поднимает, вглядывается,
озирается и вновь бредет?
Маленький человечек со скафандром на голове, с осколком острой
раковинки в руке и со связкой канатов, перекинутой через плечо.
Он ищет свой дневник, который надо передать людям, - дневник опытов,
наблюдений и открытий, сделанных в Стране Дремучих Трав, дневник, полный
сведений, которые обогатят науку и жизнь людей.
Вынырнув из жилища серебрянки и вернувшись на берег, я уже иначе,
спокойно и смело, смотрел на Великую Медленную реку. Разве не для меня в
ее глубинах серебрянки строят и наполняют воздухом свои жилища? Я подплыву
к одному из них, самому маленькому, и острым осколком ракушки перережу
канаты. Этот колокол, полный воздуха, я надену на себя и спокойно пойду по
дну реки на поиски своего дневника. А когда иссякнет воздух в скафандре, я
заменю его другим. Обшарю, осмотрю все закоулки дна реки.
Аэростат, наполненный воздухом, должен взлететь, когда я перережу
канаты. Но камней на дне реки много - я их подвяжу, как грузила, к
канатам, и аэростат не всплывет.
Каждый день менял я скафандры, шарил вдоль берега, осматривал
подводные кусты, стволы, ветви, листья... Приключения? Их было много.
Однажды я сделал шаг-другой в скафандре и вдруг почувствовал
...Закладка в соц.сетях
