Жанр: Сказка
В стране дремучих трав
... замахал
ребятам.
Шофер посигналил. Ребята запели песню. Машина скрылась за поворотом.
Потом Думчев пошел домой. Всю дорогу он молчал. На этот раз даже сам
с собой не разговаривал, хотя был взволнован.
Молча он прошел в лабораторию, заперся.
Потом неожиданно спустился со своей башенки и сказал Полине
Александровне:
- Я должен признаться - главного, самого главного мне самому не
понять...
Он был в большом смущении, уселся глубоко в кресло и задумался. И тут
Полина Александровна и соседка Авдотья Васильевна стали его осторожно
расспрашивать: чего же он, собственно, не понимает?
- Я смотрел, как дом строится, быстро растет, а людей там почти и не
видел. Не удивился. Увидел на улицах вместо конных экипажей и телег много
машин. Понял. Не удивился. Но вот... Скажите мне, откуда эти песни? Откуда
эта радость? И дети и взрослые... И утром и вечером... Другие люди!
- Чему ж тут удивляться? Чего ж тут не понимать, Сергей Сергеевич? -
сказала Авдотья Васильевна, всплеснув руками. - Чему ж тут удивляться,
Сергей Сергеевич? - повторила она и вскочила: - Ах, молоко на кухне
убежало!
И тут только Полина Александровна узнала, что Сергей Сергеевич
пробыл, подобно Робинзону, не встречая все эти долгие годы ни одного
человека, в какой-то неведомой стране. Но в какой? Она не решалась об этом
спросить.
О, как много, много придется ему узнать, прежде чем он поймет новую
жизнь!
Полина Александровна начала с пионеров, которых он видел в этот день,
и перешла к тому, что произошло за все годы.
Улыбка глубокой, сосредоточенной радости преобразила и осветила лицо
Сергея Сергеевича. Полина Александровна посмотрела на него и вдруг узнала,
вспомнила эту улыбку. Вот с такой радостной улыбкой Сергей Сергеевич
когда-то, давным-давно, пришел к ней и просил послушать сочиненную им
пьесу для скрипки. Перед тем как сыграть ее, он сказал:
"Представьте себе - широкая степная дорога, уходящая вдаль. Летний
полдень. Воздух зноен. Все живое умолкло, спряталось, притаилось. Такая
тишина в степи бывает, когда долго стоит сухая, жаркая погода. Но эта
тишина вся напряжена. И вот откуда-то издалека слышен гром, приближается
гроза. И, предвосхищая грозу, слышны отдельные вопрошающие голоса. Удар
колокола. Тишина взорвалась. Голоса сливаются в хор. Гроза разразилась не
на шутку. Хор голосов приветствует грозу, сливается с ней. Гроза прошла.
Остался торжествующий хор. Умылась живительным дождем степь. Все ожило.
Хор постепенно, постепенно тает. Только близко, совсем близко заливается
радостной песней степная птичка".
И Полина Александровна через много-много лет снова увидела на лице
Сергея Сергеевича ту же улыбку, с какой он некогда играл свою скрипичную
пьесу.
И все, о чем рассказывала Булай, Сергей Сергеевич слушал так
радостно, так горячо, будто он узнавал в этом очень знакомое, близкое и
родное, что жило в его воображении, с чем сроднился он в своих думах еще
тогда, давным-давно. Мягче и светлее становилось его лицо, и радостно
шептал он:
- Знаю! И все понимаю... Знаю!..
Столько было убежденности в его восклицании: "Знаю!", что Полина
Александровна подумала: "Полно, уж не пошутил ли Сергей Сергеевич, когда
говорил, что жил в какой-то необитаемой стране много лет?"
Взволнованный, вскочил он с кресла, где так долго сидел, слушая
Булай, и воскликнул:
- Теперь понимаю! Там, в Стране Дремучих Трав... где я жил много
лет... не об этом ли там хотел мне рассказать мой друг, с которым я
вернулся сюда? А я!.. Я не слушал его, не понимал, обидел там, в Стране
Дремучих Трав!
Полина Александровна всплеснула руками:
- Какая страна?
Но Думчев не расслышал.
- Бегу в гостиницу! Извиниться и сказать два слова.
Итак, мы разминулись.
Я шел в это время из библиотеки в гостиницу: надо взять чемодан - и
на вокзал!
"Не забыть бы переложить вещи в чемодане. Рукопись... оба
экземпляра... на самое дно", - вспомнил я, уже подходя к гостинице.
Все чаще и сильнее дождик. Надвигался с моря туман.
Гостиница. Ключа в шкафчике на обычном месте не видно. Он торчал в
двери. Я открыл дверь в свой номер и замер.
Ярко горела лампа. Было тихо. Но где же рукопись Думчева?
На столе ее не было.
Она исчезла.
ДЕВУШКА, ЧИТАЮЩАЯ РОМАНЫ
- Товарищ дежурная! Кто был в моем номере?
Молчание в ответ. Девушка продолжала читать.
Я подошел, положил руку на книгу и прикрыл страницу.
- Ах, это вы!.. - подняла наконец на меня глаза дежурная. - Если бы
вы знали, какой это чудесный роман!
- Так кто же был в моем номере?
- Ах, кто был?.. Я дала ключ от номера седьмого тому гражданину из
Москвы... Он все уезжал, уезжал и так и не уехал. Потом снова сказал: "Я
уезжаю" - и опять вернулся...
- Вы говорите обо мне! Я уходил в библиотеку. Ключ сдал вам. Только
что вернулся, а ключ в двери торчит. Кому вы давали ключ? Кто вам его не
вернул?
- Ах, значит, это были не вы?.. "Герцогиня подняла свои дивные
голубые очи: "Виконт! В звуках ваших роковых слов..."
- Так вы не знаете, кто был в моем номере?
- Простите!.. Вспомнила! Такой почтенный человек приходил к вам...
Вот я и дала ему ключ. Что ж, в коридоре ему ждать? Вежливый такой! Ничего
плохого от таких не бывает.
Я махнул рукой, вернулся в номер и тут только заметил записку на
столе:
"Мой друг!
Знаете ли Вы, с какой радостью я шел, почти бежал к Вам! Какой
светлый праздник был у меня на душе! И еще: я хотел прибавить
листок-другой к моему конспекту. Но барышня, которая дежурит в гостинице,
показалась мне весьма рассеянной особой, и я не решился оставить ей свои
листки. В номере Вашем на столе увидел свою рукопись, стал подкладывать
новые листки и тут прочел Ваши заметки на полях. На один миг пришел в
отчаяние. Но опомнился. В конспекте моем нет ошибок! Немало тайн разгадал
я и немало открытий сделал в Стране Дремучих Трав. Но из них я выбрал те,
что дороже и ближе моему сердцу и важнее всего для науки.
Ах, молодой человек! Вы, Ваше поколение, - знаете ли Вы, какое
трудное, какое невыносимое было время тогда, когда я был молодым? Каким
одиноким я чувствовал себя!
А потом Страна Дремучих Трав на долгие годы...
Жить мне осталось недолго. Я старик.
Сейчас мне очень тяжело. Я хочу остаться один. Немного побуду один.
Одиночество вернет мне душевное равновесие. Так что мы не скоро увидимся.
Да и Вам уезжать пора... Прощайте!
А я ведь Вас полюбил.
Вїаїшї Сїеїрїгїеїйї Дїуїмїчїеїв".
Я пошел, почти побежал к Думчеву. Но лаборатория была пуста. Печка
догорала. Около печки валялся обгорелый листок. Это, по-видимому, все, что
осталось от конспектов Думчева. Полина Александровна была внизу, в своей
комнате.
- Сергей Сергеевич взял зонтик и куда-то поспешно ушел. Я думала, что
он снова пошел к вам. Ведь в первый раз он вас не застал. Где же он? Такой
туман! Дождь!
ВСТРЕЧА В ТУМАНЕ
В эту ночь на море пал туман. Какая темень! Сыро, зябко, холодно. В
седой, густой сетке дождя потерялась дорога к поселку научных работников.
Почему я устремился сюда в поисках Думчева? Сам не знаю! Может,
потому, что этим путем я с Думчевым возвращался в город.
Думчев хочет остаться один? Пусть! Но старый человек, не знающий ни
новых улиц этого города, ни дорог к городу, - один в тумане, под дождем...
В беспокойстве, в отчаянии, мучась, что я так ненебрежно отнесся к
рукописи Думчева, но все же в надежде, в последней надежде, что он где-то
здесь, рядом, на этой же дороге, я спешу, ищу, зову:
- Думчев! Думчев!..
Мой плащ и костюм промокли, струйки воды текли за воротник.
Но я все шел и звал:
- Думчев! Думчев!
- Эй! Кто кричит?
Телега в тумане чуть не наехала на меня. В телеге - два человека. Я
расспросил и узнал: это был Коля Сенцов, учащийся сельскохозяйственного
техникума, и санитар из городской больницы.
Спрашиваю:
- Не видели вы на этой дороге старого человека?
И вот что рассказал мне Коля:
- Часа два назад в этом тумане я чуть не наехал на человека, вот как
на вас сейчас. Стрелка - моя лошадь - сразу остановилась. Человек
посторонился. Я посветил электрическим фонариком и вижу: старый,
невысокого роста, под большим зонтиком. Похож на нашего преподавателя
химии. Только тот в очках. Я ему говорю:
"Гражданин, садитесь! Подвезу!"
Он сел. Поехали шагом. Совсем недалеко отъехали, и гражданин этот
хочет слезть с телеги. Я ему помог.
"Спасибо, - говорит, - молодой человек, я уже приехал".
"Куда, - думаю, - он приехал? Жилья здесь не видно, дождь". Гражданин
этот свернул куда-то в сторону, потом обратно возвращается на дорогу,
идет-бредет... Я поехал рядом с ним, но он меня не замечает. Громко сам с
собою говорит. Потом с дороги куда-то уходит. И опять на дорогу
возвращается.
Думаю: "Как все это понять? Что он ищет в этакую темень и в такой
дождь?"
Я снова ему:
"Гражданин, я могу еще подвезти вас!"
Сел, поехали вместе.
"Через час в поселке будем, - говорю. - Обогреетесь".
"Мне не туда. Я скоро слезу. Беседку поищу".
"Какую такую беседку в дождь он ищет?" - подумал я, хотел засмеяться,
но вспомнил.
"Так вы ту беседку ищете, что за рощей?.. Она же развалилась совсем.
Никто туда и днем не ходит. А сейчас дождь, ночь".
А он все в туман всматривается. Тут я понял: больного человека везу.
Может быть, профессора какого-то? Хорошенько укрыл ему плечи брезентом.
Поехали. Профессор долго молчал, потом заговорил сам с собой. Про каких-то
удивительных животных из какой-то небывалой страны. И опять замолчал.
Дождь сильнее. Я спрыгнул с воза, на ноги его положил мешок с сеном,
поправил брезент у него на плечах.
"Спасибо, молодой человек! Ваши родители хорошо воспитали вас".
Я говорю:
"Нет у меня родителей. Они умерли, когда я совсем маленький был".
"Но кто же воспитал вас?"
Объясняю:
"Рос в детдоме. Потом ремесленное училище, а теперь я в техникуме. В
общем, комсомол воспитал".
А он спрашивает:
"Кто, кто? Как вы сказали? Не понимаю..."
"Ну, - думаю, - надо скорей ехать. Ведь он совсем больной".
Спрыгнул с телеги. Чересседельник подтянул, подпругу и супонь
проверил. Вернулся к телеге, а гражданина моего и нету!
Тут я себе приказ даю: "Голову себе, Колька, сверни, но больного
отыщи и в больницу доставь".
Повернул я Стрелку назад в город, погнал прямо к больнице. Посадил на
телегу санитара - и обратно... Вот этого профессора мы и ищем. Кругом
обшарили. Надо в роще поискать... - заключил свой рассказ Коля Сенцов.
Туман как будто рассеялся, но дождь то прекращался, то вновь лил.
Я оставил Колю с санитаром на проселочной дороге и велел им ждать. А
сам побежал с фонарем по аллее. Да, здесь где-то беседка. В ней мы
одевались. Ждали вечера...
Аллея! Как она в темноте бесконечно длинна!
А что, если Думчев заблудился, устал, уснул где-нибудь или упал?
Вот и акация. Она заслоняет вход в беседку. Я резко отстранил ветки,
они осыпали меня частым дождем. Мой фонарь осветил полусгнившие столбы от
стола и скамеек. Никого...
Скорее к базе Райпищеторга! Может быть, он там!
Какая тишина! Только стучат капли по дырявой крыше беседки. Но что
это? Не почудилось ли мне? Какой-то вздох.
Я оглянулся. Свет фонаря упал на столб возле акации, и за ним, за
этим столбом, Думчев...
- Сергей Сергеевич!
Он выглянул из-за столба и тотчас отвернулся от меня.
Я кинулся к нему:
- Сергей Сергеевич!
Схватил его за руку. Зябкая, холодная, ледяная рука. Он весь дрожал.
Озноб. Думчев не смотрел на меня. Я окликнул Колю Сенцова и санитара. Они
подбежали к нам. Санитар быстро снял ватник и надел на Думчева, набросил
на его плечи свой брезентовый плащ. Думчев молча всему подчинялся. Коля
взял его под руку. Мы пошли. Санитар освещал фонарем дорогу. Иногда свет
фонаря падал на Думчева: лицо усталое, бледное, но глаза строго и
пристально смотрели мимо нас куда-то вдаль. Все молчали. Так дошли до
дороги, где стояла лошадь, привязанная к придорожному дереву.
- В больницу? - спросил Коля Сенцов.
Я нагнулся к нему и тихо сказал:
- Сергею Сергеевичу будет лучше дома.
Телега тронулась. Было совсем черно. Дождик, теперь уже вялый и
долгий, шумел в листве придорожных деревьев. Все молчали. Телега спокойно
и медленно катилась по дороге в город.
ПЛОЩАДКА ЦВЕТОВ
Шумит полуденным шумом Москва. Беспрерывно мчатся машины, огибая
площадку у станции метро, мчатся вверх, к Арбату. Гудки машин, звонки
трамваев висят в воздухе. Всего миг-другой, и иссякают. И, как бы догоняя,
разыскивая эти растаявшие звуки, тут же возникают новые гудки и звонки,
возникают настойчиво и непрерывно, чтоб усилить этот гул и так же
раствориться в нем.
Шумит Москва. Машины мчатся к Арбату. У станции метро людно. В
институт на Метростроевскую и к трамваям спешат, выбегая из метро,
студенты и студентки. Им навстречу идут люди, медленно и увесисто,
проворно и быстро, чтобы спуститься в метро и через несколько минут уже
быть в магазинах на Петровке, стать со второй сменой за рабочий станок,
сесть за рабочий стол где-то в Сокольниках или на Красносельской.
Тысячи и тысячи шагов! Все слилось в один долгий многообразный гул.
Вот уже два дня, как я в Москве. Работа, заботы, встречи, дела,
звонки по телефону - все точно слилось с этим шумом и гулом. И этот гул
отодвинул от меня далеко все то, что было несколько дней назад.
Как давно это было! Да и было ли?
Телега в тумане... Коля Сенцов и санитар... Темная гладь шоссе,
полуразрушенная беседка... А в ней Думчев. Один под дождем. Потом опять
шуршание колес телеги по шоссе... Мы тогда же ночью сдали Думчева на
попечение Полины Александровны. А рано утром я узнал от нее, что Сергей
Сергеевич лишь слегка простудился. Он просил только об одном: никого к
нему в лабораторию не пускать.
Я сразу же простился с Булай. Она записала мой московский адрес.
Потом я зашел к Тарасевичу. Он еще не вернулся с областной
конференции. Я оставил у него свой адрес и в тот же вечер сел в поезд на
Москву...
Как весело, громко и ярко здесь, у метро! Полукольцом стоят продавцы
цветов.
Под августовским еще жарким солнцем горят огненно-красные настурции в
низеньких глиняных кувшинах. К жердочкам, прибитым к столам, привязаны
готовые букеты цветов, обрамленные обязательным узорчатым папоротником. Из
каждого букета смотрят и гордятся своими пунцовыми, малиновыми и
оранжевыми тонами георгины. Но пытаются спрятаться в букете и стать
незаметными белые шарики жемчужин. Напрасно. Они видны и придают
ласковость и скромную прелесть букету.
Цветы августа! Ваша окраска так ярка, сильна и разнообразна! Но скоро
осень. Дождь... Желтое увядание...
И вот тут, в эту минуту, на этой площадке, у этих корзин с цветами, я
вдруг вспомнил живой огонь тех, иных красок.
Страна Дремучих Трав!.. Я тогда ждал: вот-вот раскроются ворота в
заборе из надкрыльев медного жука! И предо мной уже не забор, а гигантский
театральный занавес, горящий, блещущий совсем незнакомыми мне красками.
Да! Какая же тайна скрыта в силе, яркости, причудливости и
разнообразии тех красок? И почему Думчев говорил, что эти краски вечны и
не померкнут никогда?
А что, если... если здесь скрывается какое-то открытие? Ведь может
быть... Как знать!
Как легко и быстро я назвал конспект Думчева "конспектом ошибок"! И
вот обидел старого человека. Напрасно я убедил его писать непривычную для
него заявку. Заявка! Даже звучание этого слова было чуждо его слуху. Я
сбил его с толку. А чем же и как помог я Думчеву?
Вот, например, он показал дивные краски на сооруженном им заборе
около летнего дома. И горячо говорил о них, как о великом открытии. Кому
об этом рассказать? Проверить, спросить...
А не обратиться ли мне к Калганову? Он физик. Проблемы света, цвета и
красок - его область. О нем я часто читал в наших газетах.
Да! Сегодня же, если успею, пойду в институт к Калганову. После
киносъемки, после репетиции.
В павильоне киностудии, глядя при шумном свете юпитеров на декорации,
я продолжал думать о красках Думчева. И на репетиции в темном зрительном
зале, за режиссерским столиком, над которым горит одинокая лампа под
темным абажуром, в спокойной, чуть-чуть жесткой тишине, нарушаемой
репликами актеров на сцене, глядя, как осветители подбирали цвет софитов и
освещали декорации, я снова вспомнил слова Думчева.
"Ах, эта зелень весны, нарисованная в театре на фанере и картоне!
Меняется ли она вместе с музыкой оркестра? Нет! Краски застыли раз и
навсегда..."
Репетиция кончилась в четыре часа дня. Успею зайти к Калганову!
ПРЕЖДЕ ВСЕГО - ЭКСПЕРИМЕНТ!
Еще кипел московский день, а я уже был в кабинете физика Дмитрия
Дмитриевича Калганова. Он попросил меня подождать, пока закончит беседу со
своими сотрудниками. Разговор их был для меня непонятен - о какой-то
сложной физической проблеме.
Лицо физика мне чем-то напоминало знаменитый портрет Ермолова,
неустрашимого героя сражений с Наполеоном.
Но физик Калганов не воин, а ученый и живет не в девятнадцатом веке,
а в наши дни. Он не воин. Но этот жест, четкий и повелительный, эти
движения без всякого оттенка суеты... Какой львиный поворот головы! Черты
лица крупные, резкие, почти могучие. Голос раскатистый...
Я смотрел и думал: "Да, такой человек наведет порядок в круговороте
научных проблем, проектов, замыслов и предложений - наведет добротный
хозяйский порядок на своем ученом дворе".
- Хотите - верьте, хотите - нет и посчитайте все это фантастической
повестью... - так начал я свой рассказ о Думчеве, когда Калганов усадил
меня в кресло рядом с собой.
Сначала он слушал меня с каким-то свирепым добродушием. Но, когда я
заговорил о ярмарке, где давным-давно Думчев показал свой первый полет, а
предприимчивый купец за показ смертельного номера считал пятачки, глаза
Калганова заблестели, он резко отвернулся от меня и стал рассматривать
что-то в вечернем окне.
Потом посмотрел на меня в упор и заговорил:
- Сколько уничтоженных, задавленных народных талантов! То было
проклятое время. Оно загнало Циолковского с его вычислениями на чердак,
втиснуло Мичурина на полнадела земли...
Калганов умолк.
Когда я начал рассказывать о том, как Думчев, которого я отыскал в
Стране Дремучих Трав, упорно предлагал заимствовать у насекомых разного
рода технические "целесообразности", как он выражался, Калганов в волнении
встал с кресла.
- Вот как! Вот как! - повторял он.
- Вы удивляетесь? - спросил я.
- Нет, почему! Чему тут удивляться? Человек издревле присматривался к
великой лаборатории природы, изучал ее не только праздного любопытства
ради. Он примечал все поучительное, использовал, ставил себе на службу.
Человечество и впредь будет настойчиво и пытливо исследовать, открывать
новые и новые законы природы, чтобы управлять ими. Овладевая природой,
подчиняя ее себе, изменяя ее, наука не слепо, не механически подражает
готовым образцам. И греха не вижу в том, чтобы воспользоваться подсказкой
природы. А как же иначе?!
"Надо скорее спросить Калганова о главном", - подумал я. И стал
рассказывать о том, как Думчев в Стране Дремучих Трав привел меня к своему
летнему дому, а я остановился, изумленный красками его забора. Забор был
сложен из крыльев обычных бабочек.
И этот забор переливался и горел красками необычайной яркости и
красоты, а Думчев мне сказал, что крылышки эти природой не окрашены, что
состоят они из бесцветных прозрачных чешуек и не содержат в себе красящих
пигментов в виде цветных крупинок.
- Скажите, как понять Думчева? Ведь если они бесцветны, не окрашены,
то откуда же эта игра красок? Как понять? Ведь это вздор!
- Нет, не вздор, а верное наблюдение, - сказал спокойно Калганов.
- Верное наблюдение?! И Думчев не ошибся? Разве прозрачно-бесцветное
может быть красочным?
- Для того чтобы вы поняли меня, почему прозрачные, бесцветные
крылышки бабочек переливаются яркими красками, я начну, конечно, с самого
простого. С того, что такое свет и цвет.
Любое тело излучает в пространство энергию в виде электромагнитных
волн, длина которых меняется в зависимости от температуры тела: от
десятков микрон до миллионов долей микрона.
В зависимости от частоты колебаний различаются волны: электрические,
инфракрасные, световые, ультрафиолетовые, рентгеновские и другие. Наш глаз
может воспринимать только световые волны. Ньютон доказал, что видимый нами
белый свет есть совокупность цветных лучей.
Вы, конечно, знаете, как был разложен луч света.
Ньютон поставил стеклянную призму на стол. Солнечный луч ударил в
призму и преломился на семь цветов радуги: красный, оранжевый, желтый,
зеленый, голубой, синий и фиолетовый. Между семью цветами нет резкой
границы: есть взаимные переходы от одного цвета в другой. Например, между
желтым и зеленым различают еще цвет лиственной зелени, между зеленым и
голубым - цвет морской зелени.
Разному числу колебаний световых волн соответствуют свои цветовые
тона.
Как известно, обычно предметы не имеют собственного цвета. Они
обладают способностью отражать, преломлять или поглощать лучи.
Что такое цвет черного предмета? Все световые лучи, падающие на этот
предмет, поглощены, и поверхность предмета не отразила никаких лучей.
Что такое синий цвет? Синяя краска. Поверхность предмета поглотила
все цвета спектра, а синий цвет отразила. И мы видим предмет синим.
Так физика объясняет природу света и цвета.
Тончайшая, прозрачная и совсем невидимая чешуя, покрывающая крылья
бабочек, - словно набор прозрачных пластинок, по-особому, своеобразно
пропускающих свет. Толщина этих пластинок, или чешуек, различна и
соизмерима со световыми волнами разной длины. Та или иная пластинка
окрасится в соответствующий цвет, однако зависящий от угла зрения зрителя.
Вот перед вами пример, который ясно показывает, как изменяется
окраска в зависимости от толщины пленки: мыльный пузырь. Как часто дети
очарованы прихотливой сменой окраски мыльного пузыря! Эта смена, эта игра
красок кажется случайной, неожиданной. Но здесь в чередовании цветов есть
строгая закономерность. Когда мыльный пузырь начинают надувать и пленка
его толста, он еще лишен цвета. Но вот пузырь раздувается - пленка
становится тоньше, и на его поверхности начинают играть радужные краски. А
ведь мыльная пленка не окрашена, в ней нет красящих пигментов.
Но не у всех бабочек такие крылья. Есть бабочки с пигментной
окраской, и эта окраска выцветает, выгорает. Есть даже группа бабочек с
такими крылышками, в которых сочетается пигментная окраска с прозрачностью
отдельных пластинок.
Ваш Думчев выбрал те крылышки, в которых луч света - один только луч
света! - создает чарующую окраску. Он обратил ваше внимание на ту бабочку,
в крылышках которой отсутствует пигмент красящего вещества.
И тяжелое чувство негодования на самого себя (зачем я, не зная сути
дела, так легкомысленно отнесся к человеку), смешалось во мне с волнением
и радостью.
- Так что же! - вскричал я: - Значит, мысль Думчева на верном пути?
Значит, он прав - и такие краски вечны, они никогда не выцветают!
- Да, да! - с живостью отозвался Калганов. - Его наблюдения и выводы
верны. Игра красок на таких поверхностях вечна, она не иссякнет. Луч света
всегда струится над землей и, проходя через крылышки бабочки, зажигает
гаммы красок.
Я вскочил с кресла и в волнении проговорил:
- Сегодня же напишу, обрадую Думчева! Здесь решается судьба человека,
здесь участь человека!
Калганов спокойно заметил:
- Не увлекайтесь! Конечно, луч света всегда струится над землей. Но
бабочка живет дни, недели, а чешуйки их крылышек бесконечно хрупки...
- Да! Какая уж тут вечность! - сказал я с огорчением и опустился в
кресло.
- И все же здесь правильный подсказ, тонкое наблюдение. Краски...
краски из луча света, проходящего через тончайшие, прозрачные чешуйки...
Никогда еще человек не применял таких. Я учту наблюдение Думчева. Хрупкие
крылья бабочек!.. Но наш институт поищет пленки попрочнее, чем чешуйки. Я
уже сказал: слепо, раболепно подражать природе смешно... Здесь Думчев
наивен. Но наблюдение - творчески осмысленное!.. О!.. Знаете ли вы, что
такое острое, меткое, сделанное вовремя наблюдение? Три слова выбиты на
фронтоне биологической станции в Колтушах. И слова эти: "Наблюдательность,
наблюдательность, наблюдательность". Это любимый девиз нашего Ивана
Петровича Павлова. Да, да, я испытаю, проверю! И тогда скажу. Прежде всего
- эксперимент! Звоните, осведомляйтесь. Буду рад.
НОЧЬЮ НА ВОЛХОНКЕ
Часы на кремлевской башне уже пробили полночь, а у станции метро все
еще стоит корзина с цветами. Около нее продавец.
Скоро до утра утихнет Москва, успокоится ненадолго в прохладной и
по-летнему неглубокой тишине. Тишина эта уже давно пробиралась в город, но
ее пугали тысячи восклицаний, окриков, возгласов, пугали смех, песня... А
грохот улиц и площадей заставлял ее останавливаться. И все же тишина
пробралась. Просочилась. Пришла.
Ночь.
Над входом в метро все ярче горит остроконечная буква "М". Сейчас
там, внизу, проходят последние поезда. И теперь, поздней ночью, как и
утром, как и днем, их встречает колоннада мощных многогранных мраморных
стеблей. Из каждого стебля вырывается могучий цветок. Он тянется вверх и,
подсвечиваемый скрытым
...Закладка в соц.сетях
