Жанр: Сказка
В стране дремучих трав
...опыты
или на покупку лекарств для больных. При мне к Думчеву приходил хозяин
домика и говорил:
"Вам, доктор, ничего не остается, как броситься в море, - арендную
плату вы мне не уплатили еще за прошлый год".
Уплати же, Полина, по получении моего письма все, что причитается
хозяину. Поселитесь с мамой в этом домике. Запри на замок лабораторию.
Приеду, разберусь в записках, работах, опытах Думчева.
Заканчиваю письмо, уж пятый час ночи. Что-то странное и непонятное
есть во всей этой истории... Самоубийство? Но столько начато поисков! И
какая-то великая научная задача стояла перед Думчевым! Не мог же он сам
все оборвать. И потом: самоубийство - это трусость. А я вижу Думчева таким
спокойным, смелым, сосредоточенным, каким он стоял на помосте на
ярмарочной площади, готовый к своему безумному полету... Напиши мне, Поля
дорогая, все поподробнее и яснее. Как хочется поскорее приехать к вам,
повидать всех вас!
Твой братї Аїнїдїрїеїйї Бїуїлїаїй".
- Но ответить брату я не смогла, - тихо и горестно сказала Полина
Александровна. - Провокатор выдал брата царским жандармам. Андрей
участвовал в одном революционном деле. Он скончался, когда гнали по этапу
в ссылку. Я сделала, как просил брат, - поселилась в этом доме.
Лабораторию я заперла на замок. Все в ней осталось в таком виде, в каком
она была, когда Сергей Сергеевич бросил на нее свой последний взгляд...
Вы, может быть, хотите посмотреть лабораторию? - Старая женщина достала из
ящика столика большой ржавый ключ.
В ЛАБОРАТОРИИ ДУМЧЕВА
Я распахнул дверь, чтобы пойти вслед за Полиной Александровной в
лабораторию. Булай взяла с собой свечу в медном подсвечнике и спички.
На пороге перед нами предстала соседка Авдотья Васильевна. Она как-то
значительно посмотрела на меня, точно собиралась что-то сказать, но
промолчала.
Мы поднимались по узкой внутренней лестнице со скрипучими
ступеньками. Остановились на небольшой площадке перед лабораторией
Думчева. Булай отомкнула ржавый замок, висевший на дверях.
Огонек свечи, неровный и колеблющийся, вырывал из темноты лаборатории
всевозможные предметы: колбы, книги, склянки, ноты, скрипку в футляре,
штатив с пробирками, портреты, микроскоп, медный чайный подносик со
стаканом и блюдечком, спиртовку, лупу.
Я взял из рук Полины Александровны свечу и осторожно обошел всю
небольшую комнату. Осмотрел стены, потолок. Это был мезонин слегка
округлой формы. С улицы он-то и казался башенкой. Окна были закрыты
плотными ставнями. Полине Александровне было, наверное, тяжело и тоскливо
бывать здесь. И сразу же она оставила меня одного. Хорошо помню, как она
уходила: медленные, тихие, осторожные шаги.
На отдельном столике стояло диковинное сооружение. Это была,
по-видимому, модель насекомого в полете. Здесь же лежала записка. Смахнув
пыль, я увидел: острый, с легкой вязью, несколько старомодный почерк.
Знакомый почерк! Это была та же рука! Та, что писала микрозаписки, которые
я читал в институте под микроскопом.
Молча стоял я, держа в руках свечу, и думал: "Это он, Сергей
Сергеевич Думчев, писал о каком-то путешествии, в которое отправляется,
чтобы передать дневник открытий. Какое это путешествие? Для чего он
уменьшал текст записок? И как записки, написанные им давно, могли
оказаться теперь на цветах у беседки? Или не Думчев, а кто-то другой
уменьшал при помощи фотографии листки его старого дневника и уронил их на
цветы?
Тишина прислушивается к этим вопросам. Она прислушивается и к скрипу
телеги, проезжающей по булыжной мостовой, к отдаленному сигналу
автомобиля, запутавшегося в переулках. Прислушивается. Молчит. Все годы
тишина хранила легкий звон колб и склянок, переставляемых Думчевым,
хранила шорох перелистываемых книг, сухой скрип пера, хранила тяжелые шаги
сосредоточенного человека, в последнюю минуту в раздумье остановившегося у
этих дверей. Тишина прислушивалась: вот шаги стали удаляться - все глуше
скрипели ступени. Неожиданно резко хлопнула наружная дверь. Тишина
вздрогнула. Жалкое трепетание колокольчика там, внизу, - вот последнее,
что услышала тишина. И человек исчез! Навсегда!
И с тех пор тишина лаборатории, сроднившаяся со своим доктором,
хранит эти звуки и чутко ждет - с каждым годом все настороженнее, - не
раздадутся ли знакомые шаги, не зазвучит ли его голос, не зашелестят ли
снова страницы книг под его рукой, не запоют ли снова струны скрипки - вот
этой скрипки, которая лежит на углу стола в запыленном футляре.
Но почему в моей голове зазвучала мазурка Венявского? Почему возник
этот мотив, возник и не уходит? Потому что на скрипке Думчев играл
мазурку, говоря о ферментах, о порошке и о человеке-микроскопе.
Где же этот порошок?
Надо осмотреть лабораторию. В записке, лежащей около сооружения,
напоминающего модель насекомого в полете, объяснялась "тема" этого
сооружения.
Привожу дословный текст.
"Искусственное воспроизведение полета насекомого.
С целью сделать более наглядными действие крыла насекомого и влияние
на него сопротивления воздуха устроен сей аппарат.
Фигура сия изображает два искусственных крыла, имеющих твердую жилку,
к которой прикреплены сзади кусочки кишечной перепонки, поддерживаемой
крепкими тонкими нитями. Плоскость этих крыльев горизонтальна; прибор из
рычагов поднимает и опускает их, не сообщая им никакого бокового движения.
Крылья приводятся в движение маленьким медным барабаном - компрессором, в
котором воздух переменно сжимается или разрежается действием насоса.
Поверхности барабана сделаны из каучуковых пластинок, сочлененных с обоими
крыльями рычагами; воздух, сжатый или разреженный в барабане, сообщает
упругим перепонкам сильные и быстрые движения, которые передаются
одновременно обоим крыльям. Горизонтальная труба, уравновешенная гирей,
позволяет аппарату вертеться вокруг горизонтальной оси и служит в то же
время для приведения воздуха из насоса в двигательный барабан. Ось состоит
из ртутного газометра, допускающего герметическое закрывание воздушных
трубок и вместе с тем позволяющего инструменту свободно вертеться в
горизонтальной плоскости.
При таком устройстве аппарата можно изучить механизм, посредством
которого сила сопротивления воздуха в сочетании с движением крыльев
обусловливает движение насекомого вперед.
Действительно, если с помощью воздушного насоса привести в движение
крылья искусственного насекомого, то можно видеть, что аппарат начинает
быстро вертеться вокруг своей оси.
Механизм движения насекомого объясняется, стало быть, этим опытом".
Удивительные записи, рисунки и пространные чертежи лежали тут же,
точно Думчев спорил, был вовсе не согласен с чужим проектом сооружения и
собирался построить по своим чертежам какую-то иную модель насекомого в
полете.
Я не очень хорошо разбираюсь в проектах, чертежах, моделях машин,
конструкций, сооружений, но никогда не оставался равнодушным к ним. Здесь
ум и сердце человека искали, находили, снова теряли, терпели поражение, но
побеждали. Здесь изобретатель горевал и радовался точно так же, как
писатель в работе над книгой, как художник - над картиной.
Записи Думчева производили впечатление поисков ума, своеобразного и
сильного. В самом деле, разве можно предположить, что кто-нибудь
подсчитает число взмахов крыла насекомого в одну секунду? У Думчева я
нашел вот какую таблицу:
обыкновенная муха 330 взмахов в секунду
шмель 240 " "
пчела 190 " "
оса 110 " "
хоботник 72 " "
стрекоза 28 " "
бабочка (капустница) 9 " "
Здесь же, под таблицей, было отмечено полное совпадение движений
обоих крыльев насекомого: оба крыла движутся одновременно, и оба совершают
одинаковое число движений.
В записках Думчева несколько раз повторяется: "Я найду, непременно
найду настоящую причину летательной силы насекомого!"
На отдельном листке было сделано презанятное вычисление: "Вес грудных
мускулов птицы составляет одну шестую часть всего тела, в то время как у
человека это соотношение равно одной сотой. А у насекомого?"
"Главное - исследовать силу мышц насекомого при полете. Определить,
какой груз может поднять крыло насекомого".
Затем была еще одна запись:
"Нашел! Вот! Вот причина летательной мощи насекомого!.. Вертикальные
и продольные мышцы насекомого. Энергия вертикальных мышц поднимает крыло.
Энергия продольных - опускает. Взмах крыла - отброшена струя воздуха, и
перед насекомым воздух пониженного давления. В любом направлении насекомое
может отбрасывать токи воздуха. Не поэтому ли оно может подниматься под
любым углом?"
А рядом была новая запись:
"Теперь остается найти последнее: как и почему оно (по-видимому, речь
шла о насекомом) стоит в воздухе?"
Быстрые, азартные росчерки пера. И при этом очень деловые и точные
записи, чертежи и фотографии.
Из них я мог заключить, что в своих опытах Думчев шел невероятными
путями: он применял одновременно и графический, и оптический, и даже
музыкальный метод.
И тут опять были какие-то непонятные чертежи. На одном я увидел
сопоставление дрожаний... камертона и взмахов крыла у шмеля и пчелы.
Первые две линии этого чертежа были обрывистые, почти точечные и
показывали частоту взмахов крыла у шмеля; третья линия была волнообразная,
с острыми гребнями. Она была образована дрожанием камертона, снабженного
острием. А вот пожелтевший листок нотной бумаги с записями весьма странных
"мелодий". Это напевы комаров, шмелей, мух...
На полках было расставлено множество книг и журналов. Тут же, в
деревянных библиотечных ящичках, - хорошо организованная картотека. Все в
строго алфавитном порядке. Я обратил внимание на то, что в одном ящичке
лежало всего несколько карточек не по алфавиту: Свифт - "Путешествия
Гулливера" (на английском языке), Афанасьев - "Сказки", Н. Рубакин -
"Дедушка Время", Е. Маевский - "Доктор Мухолапский" (на польском языке),
Ринер - "Человек-муравей" (на французском языке), Ласвиц - "На мыльном
пузыре" (на немецком языке).
На каждой карточке была аннотация книги. Я прочел их при свече. Все
эти столь разные книги, написанные на разных языках и в разное время, были
схожи в одной детали - в неожиданном сопоставлении масштабов героя и
окружающей его среды.
На другой полке я увидел карточку "Кибальчич". К перечню
физико-механических опытов удивительного русского человека,
самоотверженного героя-революционера и гениального изобретателя было
приписано обращение Думчева к нему: "Ты, казненный царем! Ты, начертавший
проект реактивного двигателя! Имя твое вспомнят, когда человек полетит в
мировое пространство и познает далекие миры".
И рядом с этим возгласом стояли два слова, написанных красным
карандашом: "Личинка стрекозы". Эти слова были подчеркнуты тем же красным
карандашом.
Что это - бред? Что общего между проектом Кибальчича и личинкой
стрекозы?
Или вот - на карточке Циолковского было написано: "Ты, мой дорогой
современник! Человечество реактивным двигателем покорит межпланетное
пространство".
Но опять рядом с этим обращением к Циолковскому была красная,
подчеркнутая надпись: "Личинка стрекозы".
"Какая странная приписка!" - решил я. Необычайная лаборатория, где
записываются мелодии комаров, где подсчитываются взмахи крыльев осы... Где
на карточках трудов Кибальчича и Циолковского вспоминают о личинке
стрекозы... Да, о ней упоминалось и в микрозаписке...
Какой хоровод нелепостей в одном маленьком доме тихого городка! И как
загадочны микрозаписки, в которых Думчев дает людям ненужные запоздалые
советы, как лечить туберкулез, или пишет о том, что мир вырос перед ним в
"сто - двести раз"...
Горит свеча. Закрыты ставнями окна лаборатории. Молчат книги. Молчат
колбы, склянки и пробирки. Молчит старенький микроскоп, устало наклонив
свой окуляр над запыленным предметным стеклышком.
Где же он теперь, Думчев? Что с ним случилось?
Я оглядываю в последний раз лабораторию. Смотрю на пыльный футляр, в
котором лежит скрипка Думчева, вспоминаю мазурку Венявского - ее исполнял
он, говоря о ферментах, о порошке, о человеке-микроскопе... Да! Я так и не
нашел порошка в лаборатории! Разве можно что-либо найти в пыли, при свече
и закрытых ставнях?
ЛАМПА С РЕФЛЕКТОРОМ
И снова скрипящие ступени, свеча в руке - как бы не оступиться на
темной лестнице; недоумевающий взгляд соседки с веничком в руке: "Какая
вам, гражданин, выгода будет из всего этого?"
Я спросил Полину Александровну, где порошок, о котором упоминает в
своем письме ее брат Андрей. Хорошо бы сделать химический анализ.
- Не знаю, - произнесла она с горечью и болью в голосе, - не знаю,
где порошок. Чужие люди обшарили лабораторию, искали, вс„ пересмотрели, но
не нашли никаких порошков.
С наивной беспомощностью она стала перебирать пальцами бахрому
салфетки на небольшом столике и с грустью смотрела в окно, за которым уже
разгорался летний день. И вдруг точно вспомнила:
- Да, одну записку Сергея Сергеевича я никому не показывала. В
последний раз я видела Сергея Сергеевича в субботу вечером...
Я слушал внимательно, не перебивая, и, только когда рассказ кончился,
понял, как много в нем связано с этой запиской.
- ...Я зашла к Сергею Сергеевичу с горничной Дуняшей, чтобы передать
книги, которые у него взял брат и не успел сам занести перед отъездом. И,
когда мне было пора идти домой, он вдруг задумался, взял скрипку и запел
"Буря мглою небо кроет". Он всегда был задумчив, у него было большое
грустное сердце. Но в этот вечер улыбка и взгляд были радостны. Я стала
подпевать. Музыка захватывала его все больше и больше. Где-то далеко
прогрохотал гром. На небе собирались тучи. Мне надо было поскорее
вернуться домой. Но я не решалась прервать скрипку. Сергей Сергеевич все
играл и играл. Гром ударил совсем близко.
"Барышня, барышня! - вбежала моя горничная. - Я вам из дому зонтик,
калоши и шаль принесла".
Думчев опустил скрипку. Я поспешно попрощалась, просила не провожать
меня. Он сказал, что всю ночь будет играть. Мы с Дуняшей побежали домой.
На повороте улицы, под дождем, я оглянулась. В последний раз! Ах, какая
гроза была! Ливень...
Я слушал Полину Александровну и припоминал голос, прерываемый кашлем,
там, в поезде... "Помню, большая гроза была. С ливнем. И вдруг скрипка...
совсем близко стала слышна".
- Ночью дождь то стихал, переставал, то снова начинал лить. Дул
ветер. Деревья шумели под окном. Все в доме рано легли спать. Задремала и
я. Вдруг слышу тихий частый стук в мое окно. Прислушалась. Стук по стеклу
повторился. Кто-то стучал все настойчивее. Собака на дворе было залаяла.
Сразу же стихла, заскулила под окном - словно знакомого узнала. Я
подбежала к окну. Прильнула лицом к стеклу. Приставила ладони. На меня
сквозь мокрое стекло смотрят знакомые глаза: Сергей Сергеевич! Я
вскрикнула. Тут Дуняша со свечой вбежала из другой комнаты:
"Барышня! Барышня! Что с вами?"
"Ничего, иди спать!" - ответила я. Она ушла. Я распахнула окно.
Тревожно и глухо шумел за окном мокрый сад. Дождь шел все сильнее. И мне
почудились чьи-то тяжелые удаляющиеся шаги. Это был Думчев. Он, наверное,
приходил к моему дому, хотел что-то передать, но не посмел, а Дуняша со
свечой спугнула его.
Наступило утро, серое, туманное. Небо не прояснялось. И было странно
слышать, как весело чирикают мокрые воробьи. И я увидела под моим окном на
сырой земле след. Он был полон воды. Я сразу послала Дуняшу к Сергею
Сергеевичу. Она вернулась и говорит:
"Пропал наш доктор!"
А в городе уже пошли нехорошие слухи. Говорили, что доктор утонул и
даже одежду нашли.
Как-то, проходя через кухню, я увидела, что Дуняша разжигает какой-то
бумажкой лучину для самовара. Мне бросился в глаза знакомый почерк... Я
выхватила, затушила, расправила скомканную обгоревшую бумагу. Да, это был
почерк Сергея Сергеевича. Легкомысленная Дуняша не смогла толком
рассказать, где и как она взяла бумажку.
Полина Александровна подошла к дубовому резному шкафчику с
опускающимися и поднимающимися решеточками, собранными и составленными из
хорошо отполированных планочек - свидетельство неторопливой мысли столяров
девятнадцатого века, - и стала что-то искать.
- Я ищу, все ищу, - говорила она, - и все никак не найду. Где же она,
где эта записка?.. Ах, вот она!
Бережно и осторожно положила она на стол бархатную папку, открыла ее:
- Читайте!
На обгорелой бумаге я прочел следующее:
"Глубокоуважаемая Полина Александровна! На время вынужден уехать.
Прошу Вас, зажигайте по вечерам лампу с рефлектором в моей лаборатории. .
читайте . . . . . . . . Дарвина и Фабра . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .".
Все тот же почерк: на всех записях в лаборатории, на листках,
прочитанных под микроскопом, и на обгорелой потускневшей бумажке.
И, чем внимательнее я всматривался в разрозненные слова, тем больше
овладевало мной тревожное чувство, тяжелое беспокойство. Эти отдельные
слова, едва уцелевшие от огня, такие заброшенные и одинокие, придвинули
меня к судьбе того неизвестного человека, который когда-то вложил в них
столько надежд. Что с ним случилось? "На время вынужден уехать"... Может,
он и не утонул?
- Я поступила так, как писал мне брат: переехала в домик, где жил и
откуда ушел Сергей Сергеевич, - сказала Полина Александровна и с большой
горечью продолжала: - Тогда, давно, сразу после ухода Думчева сюда
приходили люди, смотрели, удивлялись. И я примечала столько недоверчивых
улыбок, столько иронических взглядов! Но я не обращала на это внимания.
Никому не позволяла тронуть ни один предмет в его доме. Но, наверное, один
из любопытствующих посетителей был злым шутником.
В провинциальном юмористическом журнале этот случай был описан как
курьез и даже с карикатурой. Вот у меня сохранился этот журнальчик. Не
правда ли, у него такое легкое название - "Мотылек", а так тяжело он
обидел меня. Вот, вот, читайте на семнадцатой странице...
"В связи с продолжающимися разговорами, - прочел я в пожелтевшем
юмористическом журнальчике, - о таинственном исчезновении жителя города
Ченска Доктора Думчева наш журнал не остановился перед затратами и
направил в сей город своего корреспондента господина Петрушина, который
любезно предоставил редакции достоверный художественный рассказ об этом
событии в виде драматической пьесы в четырех картинах.
Кїаїрїтїиїнїаї I. На улице Ченска. Воскресенье. Полдень. Звонят
колокола. Двери церкви настежь открыты. Подъезжают фаэтоны, дрожки,
коляски. А за рессоры колясок цепляются босоногие мальчишки. И, когда
извозчик вспугивает их кнутом, они бегут рядом с колесами и кричат:
- Женится! Доктор-стрекоза сегодня женится!
Кїаїрїтїиїнїаї II. Дом жениха. Вбегает соседка. Кричит прислуге
доктора:
- Арсеньевна! Скорей! Скорей! Певчие в храм уж пошли! Жених-то твой
готов?
Арсеньевна стучит в дверь:
- Сергей Сергеевич, пора! Скоро венчание! Вот возьмите накрахмаленную
сорочку.
Дверь открывается, из-за двери высовывается рука доктора за сорочкой.
Дверь захлопывается.
Вскоре Арсеньевна снова стучит в дверь:
- Не желаете ли, Сергей Сергеевич, выпить стакан чаю и откушать моего
слоеного пирога перед венчанием? А то день-деньской - ни маковой росинки.
- Пожалуй! - говорит доктор, подойдя к двери. И опять из-за двери
высовывается рука и берет поднос со стаканом чаю и пирогом.
- Сергей Сергеевич! Шафер прибыл за вами!
Дверь закрывается.
- Пора, Сергей Сергеевич! - кричит шафер.
- Простите! Не могу вам открыть дверь - я еще не одет. Сейчас!
Сейчас!
Шафер ждет немного, снова стучит:
- Скорее!
- Иду! - слышится из-за двери.
Кїаїрїтїиїнїаї III. В доме невесты. В подвенечном наряде сидит
невеста. Ждет. Никто за ней не приезжает. Она восклицает:
- Ничего не понимаю! Ничего не понимаю!
Кїаїрїтїиїнїаї IV. Снова в доме жениха. Стучат в дверь. Ответа нет.
Открывают дверь. Комната пуста! На столе, на полу в неописуемом беспорядке
валяются свадебный фрак... накрахмаленный воротничок... сорочка...
галстук... брюки... ботинки...
- Доктор, доктор!.. Где вы?
Смотрят под стол, открывают шкафы, даже в открытое окно глядят. Но
под окном все время стоят любопытные ребята.
Они кричат:
- Сюда не смотри! Из окна никто не прыгал.
- Доктор! Где вы? Где вы?..
Молчание.
- Истратился! Как будто истратился человек! - всплескивает руками
старушка Арсеньевна. - И дни и ночи работал, работал, тратился, тратился -
и истратился!
Соседки и кумушки ее поддерживают:
- Истраченный человек!"
Я прочел этот нелепый фельетон - порождение скуки, безделья и злобы
давно прошедших времен. На лице Булай, когда она брала из моих рук
журнальчик, отражалось такое отчаяние, словно все вокруг нее рушилось.
Видно, бывают обиды-раны, которые слишком долго ноют.
Я заговорил:
- Стоит ли пустая злая шутка, написанная в бесцветное старое время,
стоит ли она того, чтобы живые чувства и мысли застыли на ней, как это
случилось с диккенсовской героиней, которая сама в минуту отчаяния
навсегда остановила свои часы в столовой - "остановила часы своей
жизни"?..
Не знаю, мои ли слова помогли старой женщине отодвинуть от себя
подальше обиду или это сделали ее душевные движения - те движения, которые
ни на миг не покидают человека и, беспрестанно меняясь, переливаясь,
толкают мысли и чувства к надежде, к уверенности, что его ждет впереди
что-то радостное, - но старая женщина посмотрела светло и ясно на записку:
- Ах, если вам, Григорий Александрович, удастся разгадать смысл
обгорелой записки! Отгадать теперь, через много-много лет, то, что никто
не мог сделать до сих пор. Здесь написано: "Читайте... Дарвина и Фабра..."
Я прочла и Дарвина и всего Фабра. Но все сотни и тысячи страниц, которые я
читала и перечитывала, не восстановили для меня тех нескольких слов, что
были уничтожены спичкой при разжигании самовара. Или вот: "Зажигайте мою
лампу с рефлектором"... Вы видели - у самого окна лаборатории, выходящего
на запад, на деревянной подножке стоит зеркало. Оно прикрыто материей.
Когда-то она была белой. Рядом стоит лампа с рефлектором. Рефлектор
направлен на зеркало. Вечерами я открывала окно, зажигала лампу и
направляла рефлектор на эту белую материю. Так лето и прошло. Наступили
дни осени, холодные и ненастные. Рано стало темнеть. Хлопали ставни. Я
закрыла окна, забила ставни в башенке-лаборатории.
- Но я не заметил, Полина Александровна, не разглядел при свече в
лаборатории ни лампы с рефлектором, ни белой материи, натянутой на
зеркало. Нельзя ли открыть ставни?
Дверь в комнату, где мы сидели, приоткрылась, и соседка Авдотья
Васильевна сказала:
- Я лестницу на улицу уже вынесла, ставни сейчас открою. Галерея-то
ветхая, ступить на нее страшно.
Дневной свет хлынул в лабораторию. И я увидел на окне обыкновенную
керосиновую лампу с металлическим потускневшим отражателем, увидел и
зеркало, на котором была натянута когда-то белая материя. Но поразило меня
то, что на вещах, на книгах, на скрипке, на полу - одним словом, всюду -
лежали мертвые насекомые.
Странное кладбище! Бабочки, комары, жуки валялись в самых различных
положениях в толстом слое пыли. Кругом была пыль. Пыль и пыль!..
НАПРАСНЫЕ УСИЛИЯ
Наблюдательность, наблюдательность!.. Аристотель свыше двух тысяч лет
назад по рассеянности сделал описку в одном трактате. Он написал, что у
мухи четыре пары ног. Описка. Только смешная описка. Но вот что
действительно удивительно: многие столетия ученые отгоняли от себя
надоедавших им мух, но не потрудились проверить Аристотеля! Из одной
рукописи в другую переносили они это недоразумение: муху с четырьмя парами
ног.
Я брожу по берегу моря. Волны, набегая на берег, повторяют:
"Наблюдательность, наблюдательность..."
Вот осмотрел я лабораторию. Думчев пишет в своей записке, которая
случайно обгорела, о лампе с рефлектором. Видел я и эту лампу. Но что с
того? Только пыль на пальцах осталась. Побывал я и на том месте, где
Белянкин с цветами подобрал первые записки Думчева. Смотрел, наблюдал...
Но увидел росистую траву. Ничего примечательного там не обнаружил, и
только случайно развязавшийся шнурок помог подобрать дохлого паука и с ним
- еще одну записку.
Чтобы решить трудную задачу, связанную с исчезновением Думчева, надо
было в лаборатории что-то исследовать, подметить какую-то мелочь,
разглядеть какую-нибудь незаметную деталь. И такая деталь подсказала бы,
как дальше вести поиски Думчева.
Только подлинно наблюдательный человек увидит обычное, простое
явление жизни в новом значении, в неожиданном свете.
Я ставлю себе в пример десятилетнего мальчика. Это было давно и
связано с изобретением парового насоса для откачки воды из рудничных шахт.
Мальчика поставили на работу: он обязан был целый день стоять у
машины и попеременно то открывать кран с горячим паром - для заполнения
цилиндра, чтобы поршень дав
...Закладка в соц.сетях
