Жанр: Сказка
В стране дремучих трав
...эти веревки шелковинками
гусениц. И много еще разнообразных принадлежностей моего быта было в
мешке.
Актеры бродячих театров - актеры давно прошедших лет - обычно перед
въездом в город, где давалось представление, делали привал. Надо было так
переодеться, чтобы поразить воображение, привлечь внимание горожан и
зазвать их на представление. Самые странные, неожиданные вещи доставали
актеры на привале. Но и эти актеры, много перевидавшие на своем веку,
раскрыли бы рот от изумления, если бы увидали все те вещи, которые я нес в
своем мешке.
Бережно и осторожно хранил я в мешке две пары крылышек осы. Такие же
светлые, отливающие легкой желтизной крылышки я привязал к плечам.
Нелегко было накинуть аркан на паука и заставить его идти к тому
месту, где был спрятан дневник. Но я подстерег паука, когда он пожирал
добычу. Из веревки я сделал большую петлю. Подкрался. Накинул. Затянул
осторожно вокруг головогруди паука. Держа конец длинной веревки в руке,
следил, ждал, скоро ли он кончит есть. Дождался. Попытался потащить его -
не удалось. И тогда я пошел на него. Трепетали, качались, шуршали у меня
за спиной крылья осы. Паук приподнялся, сверкнули бисеринки яда. Изо всех
сил упираясь ногами в землю, я крепко держал конец аркана. И все резче и
сильнее трепетали перед ним крылья осы. Удлинил поводок - паук бросился в
бегство. Но всюду перед ним - крылья осы. Паук притих. Перехватывая руками
туго натянутый поводок, я приблизился к нему почти вплотную, шурша и качая
крылышками. И паук подчинился. Я привел паука совсем близко к месту, где
лежал дневник. Здесь я долго и терпеливо ждал, не выпуская из рук поводка,
пока усталый паук успокоится и уснет. Быстро выкинул из его кокона яйца и
заменил их восковой пачкой - дневником. Паук проснулся и пошел. Не
выпуская из рук веревки, я осторожно повел его на северо-восток. Но паук
сразу же почувствовал, что с коконом, который он несет, что-то случилось.
Он остановился. Стал оплетать новой паутиной кокон (мой дневник), крепко
приплетать его к телу.
На северо-восток, мой "верблюд"! На северо-восток!
Лїиїсїтї 8
Мое путешествие по Стране Дремучих Трав только началось, а меня уже
тревожила и беспокоила дикая лесная даль. Паук, который нес кокон с
дневником, совсем не чувствовал, что кто-то держит его на длинном поводке
и осторожно тянет в определенном направлении.
Иногда лес становился редким. И я различал, как паук кидался, хватал
то личинку, то жука и пожирал добычу тут же на месте. Я в таких случаях не
мешал ему, отпускал поводок на всю длину. Когда на пути показался
пригорок, паук почему-то стал на него взбираться. Там он оплел куст
паутиной и повис головой вниз, ножки сложил на головогруди. Паук заснул. Я
улегся невдалеке, обмотав вокруг пояса конец длинного поводка, с
наслаждением вытянул ноги. Мое оружие - острый клинок из осколка раковины
- положил рядом.
Я шел. С каждым днем все больше привыкал к полутьме леса трав, стал
уже различать, в какие оттенки окрашивают полутьму огромные купола цветов
- синих, желтых, белых. Купола поворачивались над моей головой и следили,
следовали за солнцем. И в травах оживал древнегреческий миф о Клитии - о
трагической любви лесной нимфы Клитии к Солнцу-Гелиосу. Она неотрывно
смотрела с земли на того, кто мчится по небу в огненной колеснице.
Печальная и тоскующая нимфа превратилась в цветок. И цветок, увидя солнце
на небе, все поворачивает за ним свою головку - смотрит вслед солнцу.
Лучи солнца застревали где-то высоко над моей головой. И в первый же
день пути я то и дело останавливался и с недоумением спрашивал себя:
сколько часов я иду и который теперь час?
И вдруг - какая радость! - подняв голову, я будто услышал: "А ведь
скоро десять часов утра - пора спать!" Эти слова мне, конечно, почудились:
никто в лесу не говорил. Но зато я ясно увидел: высоко, совсем высоко надо
мной, медленно закрываясь, тяжело склонялась к земле - засыпала - голубая
корзинка дикого цикория. Да, дикий цикорий устал. Он ведь давно проснулся,
раскрыл голубую корзинку еще в пять часов утра. Теперь он засыпал. Я
видел, как в разных местах склонялись, засыпали голубые корзинки дикого
цикория: "Уже десять часов утра - пора спать..."
Так начался немой разговор цветов со мной, странником, который брел
через лес трав к людям.
Стало веселее. Идешь и сразу определяешь - теперь десять часов утра:
желтые головки козлобородника засыпают, медленно и тяжело склоняются к
земле.
Казалось, что цветы не только говорят мне, который час; но и
перекликаются друг с другом. Было три часа дня, когда я услышал (лучше
сказать - понял!), что цветок одуванчика, закрываясь, говорит рядом
растущей ястребинке: "Скоро ли ты уснешь?" - "Нет, я еще часок-другой буду
ловить солнечный луч", - отвечала ястребинка.
Да, нелегкое дело поймать солнечный луч. С какой сказочной быстротой
летит он! В одну секунду обегает земной шар восемь раз. Только сказочник
Андерсен смог серьезно рассказать, как человек отправился ловить солнечный
луч.
И еще мне показалось в первые дни путешествия, что травы
сопротивляются силе земного притяжения и тянутся, тянутся вслед за
солнечным лучом.
Я шел по лесу и, глядя на цветочные часы, подсчитывал, сколько шагов
я делаю в час, через сколько дней я выйду из леса. Я установил по
цветочным часам, когда мой паук засыпает, когда просыпается. И, чтобы
скорее закончить свое путешествие, я стал подергиванием поводка будить
пораньше мое вьючное животное.
Я видел, как некоторые цветы превращают день в ночь: днем спят, а к
вечеру просыпаются; видел, что иные цветы любят поменьше поспать, а другие
- побольше.
Но ночью и я и мое вьючное животное всегда отдыхали.
Лїиїсїтї 9
Остался позади лес трав. Я шел по пустыне. Ветер проносился над ней,
взметая песок, пыль. Вдали, направо, виднелись кручи гор. Местность была
вся изрыта оврагами. Там и здесь неожиданно возникали скалы. Их странная
форма и разнообразная окраска меня удивляли, поражали. Обойдя одну такую
круглую скалу, я спустился в овраг, а когда стал подниматься, услышал
чьи-то голоса, сливавшиеся в однообразный гул. Я выбрался из оврага,
привязал к дереву вьючное животное и побежал к горе, откуда доносились
голоса. Ветер со свистом врывался в глубокое ущелье. А там слышался
тяжкий, скорбный гул голосов, долгий стон, нестройный шум. Мгновениями
казалось - играет орган необычайной мощи, мгновениями - звучит
тысячеголосый хор. Я улучил минуту, когда ветер немного стих, и ползком
пробрался в ущелье. Гул и гуд сразу окружили меня. В полутьме я нащупал
высокий гладкий уступ, за ним другой, третий. Где-то между этими уступами
нарастал водопад звуков, голосов, шумов. Я остановился, перевел дыхание,
прислушался. Нет, это все не снилось мне. И ясно различал, как
человеческие голоса сливались в один гулкий зов. И я невольно крикнул:
"Иду на помощь!"
Лїиїсїтї 10
Вперед, мой "верблюд"! На северо-восток!
Я только что побывал... в раковине, в обыкновенной раковине -
фарфорке, или ужовке, которую ставят на стол для украшения и для того,
чтоб засовывать в нее потухшие папиросы-окурки. Какая нелепость! Эту
раковину-пепельницу кто-то выбросил в траву, а мне она показалась горой с
ущельем.
Как часто в годы детства я пробирался в строгий кабинет отца, брал
раковину и прикладывал ее к уху. Разве знал я тогда, в те ребяческие годы,
что раковина - только хороший резонатор, усиливающий те слабые шумы,
которые обычно никто не замечает? Нет, в разноголосом гуле раковины
чудился мне тогда плеск морских волн и вой ветра в парусах каравеллы,
заблудившейся в океане, чудились долгие вздохи Колумба: до земли не
доплыть, уж не верят матросы ему, как не верил там, в Испании, король
Фердинанд.
Привет тебе, фарфорка, житель зыби морской, странник волн голубых! Я
иду на северо-восток.
Не скоро я в детстве узнал, что ты, раковина, - домик обыкновенной
морской улитки и что эта улитка относится к огромной группе живых существ,
называемых мягкотелыми, или моллюсками. Но день, когда я об этом узнал,
вовсе не был скучным днем. В тот же день я узнал, что маленькая раковина,
найденная древнегреческим ученым Пифагором очень далеко от моря, глубоко в
земле, подсказала ему открытие, столь же великое, сколь и простое: там,
где теперь суша, когда-то бушевало море. Ведь так глубоко в землю раковину
не стал бы зарывать человек. Странное же ощущение я испытал здесь - в
Стране Дремучих Трав - после того как обыкновенную морскую раковину,
которая когда-то у кого-то была пепельницей, я принял за говорящую гору и
пробирался в ущелье, в которое когда-то люди засовывали окурки папирос и
стряхивали пепел.
Вперед! На северо-восток! Через рытвины, впадины, пропасти, обходя
их, перепрыгивая, переползая. Мимо скал и нагроможденных уступов, - на
северо-восток! Да... Ведь эти скалы - только галька, камешки... Дети легко
подбрасывают эти камешки в воздух и ловят...
Лїиїсїтї 11
Был полдень. Солнце припекало. Был горяч песок. Острые камни резали
ноги. Стояла та полдневная тишина, когда каждый звук отдается с особой
четкостью и слышен далеко. Тени скал были черны и коротки. Вдруг странный
однообразный скрип возник в пустыне. Я остановился. Прислушался. На миг
стало тихо. А потом снова с той же монотонностью потянулся этот скрип. Он
становился все громче и резче: с каждым шагом я приближался к тому месту,
откуда он раздавался. И вдруг - воронка! Я оказался на самом ее краю. Одно
неосторожное движение, и я покатился бы, свалился в нее. Кто-то с большой
ловкостью построил в пустыне неожиданную западню, и любое живое существо
может туда свалиться.
Скрип отчетливо доносился из глубины воронки. Не выпуская конца
поводка, на котором держал паука, я лег на край воронки и стал смотреть.
Какое-то животное с челюстями - каждая загнута, как серп, - взрывало своим
широким телом борозду в песке. Вот почему из воронки слышался скрип.
Муравьиный лев! Это он сделал воронку - ловушку в пустыне: вначале
очертил один круг - первую борозду, а внутри круга стал вспахивать другую,
меньшую борозду, потом третью... И вот теперь, при мне, он заканчивал
работу: коническая яма готова.
Муравьиный лев зарылся в нее, только торчат из песка челюсти-серпы. Я
помедлил, посмотрел еще раз и хотел было уйти. Но что-то ударило в лицо,
засыпало глаза. Я закрыл их руками, выпустил поводок. Услышал грохот...
Паук! Мое вьючное животное катилось вниз вместе с дневником, лежащим
в коконе, катилось туда - на дно ловушки. Песчаным дождем муравьиный лев
засыпал мне глаза и сбил с ног паука. Я бегал по краю западни, не зная,
что делать. Паук медленно сползал к страшным серпам муравьиного льва. Я
достал из мешка самую длинную веревку, сделал большую петлю, набросил ее
на паука и стал тянуть. Паук карабкался наверх, пытался выбраться. Я ему
помогал. Вот он уже рядом со мной, и я резко дернул веревку. Но паутина,
которой был опутан кокон, видно, ослабла, и кокон с дневником сорвался и
покатился в ловушку, откуда только что выбрался паук. И в этот же миг он
рванулся и бросился вслед за коконом на дно воронки, где торчали два серпа
муравьиного льва. Я видел: паук догнал кокон, схватил челюстями, стал
взбираться, падал, скатывался. Изо всей силы я помогал - тянул веревку. И
вот он выбрался.
Паук издыхал. Я наклонился над ним. Переломанные ноги. Оборваны
спутанные нити, державшие так долго и крепко кокон. Глаза, переставшие
мерцать. Но в сжатых челюстях - кокон, тот кокон, в котором паук хранит
яйца (из них выводятся паучата) и куда я вместо них положил тяжелый
дневник.
Всю дорогу паук нес в коконе дневник, оберегал, тяжело передвигался с
ним, спас из губительной западни. Паук издыхал. Кто же убил его? Инстинкт
материнства...
Ученые ставили опыт: осторожно и незаметно прятали кокон. Тарантул
сразу же начинал беспокоиться, обыскивал нору, потом копал землю - нет ли
там кокона. Рыл, копал, но все напрасно. Потеряв последние силы, изнемог,
издох.
Паук, оставленный в банке со своими маленькими паучатами без еды,
дает себя съесть паучатам, но не тронет ни одного.
Все это я знал давно.
То живое существо, которое многие люди презирают, теперь издыхало на
моих глазах. И я его очень, очень жалел.
Я достал из кокона погибшего паука дневник, отнес в сторону. Взял из
мешка осколок острой раковины и стал копать землю. К вечеру я засыпал
мертвого паука песком.
Рано утром с мешком, в который я спрятал дневник, с тяжелым мешком я
пошел на северо-восток.
Одинокий странник бредет по бескрайной пустыне, по лесам и долам. То
и дело он останавливается: мешок с грузом слишком тяжел. Он то взваливает
его на плечи, то тащит в руках, то тянет по земле. Странник идет к Великой
Медленной реке. Он переправится через нее и придет к беседке, к людям,
чтобы передать им дневник открытий. Он несет его в непроницаемом шелковом
мешке.
Лїиїсїтї 12
Какое безмерное водное пространство, какой необычайный серый простор!
Великая Медленная река!
Все годы, прожив далеко от этих берегов, я и не представлял себе, в
какое необозримое водное препятствие превратился тот маленький, ленивый
ручей, через который я когда-то так легко переходил. Не думал и не
представлял себе, что эта река так широка. Как переправиться? Построить
плот - рубить деревья, тащить к берегу, связывать веревками? Я ходил по
зарослям у реки и ни одного дерева, годного для плота, не нашел. А чем
связывать плот? Хватит ли веревок?
Сколько дней, сколько ночей я еще пробуду здесь?
И все чаще, выходя из зарослей на песчаную прибрежную косу и глядя на
бесконечную водную серую пелену, покрытую легкой рябью, я чувствовал: мне
никогда не перебраться через реку!
Лїиїсїтї 13
Было светлое утро. Я сидел на берегу. Воздух так прозрачен, что,
казалось, угадываешь очертания другого берега. Но до него никогда не
добраться! На душе было горько и обидно.
Неожиданно в зарослях мимо меня мелькнула чья-то тень. Опять паук! Но
какой красивый! Широкая оранжевая полоса окаймляла, очерчивала его
темно-шоколадное тело. Белые точки в два ряда протянулись по поверхности
брюшка. Розовые ноги быстро перебирали зеленую траву. Паук тащил большой
сухой лист. Куда?
Осторожно и тихо я стал пробираться сквозь заросли за пауком. Он
подтащил лист к воде и снова побежал в заросли. Я долго ждал у воды, и вот
паук снова появился. Он опять тащил сухой лист. Оставил и этот лист рядом
с первым, у воды. И снова - в заросли! Теперь я пошел за пауком. Он бежал
то в одну сторону, то в другую и словно что-то искал. Скоро я потерял его
из виду и вернулся на берег. Смотрю - у воды лежат уже три листа. Что
будет дальше? Зачем сухие листы пауку? Зачем он тащит их к воде?
Может быть, это тот паук, которого называют плотовым? Он преследует
добычу на воде - бегает по ее поверхности и не тонет, часто сооружает
плот, плывет на нем по течению. Прикрепив себя длинной паутиной к плоту,
он покидает его, бежит по воде, ловит добычу, возвращается с ней на плот,
съедает, отдыхает на нем. Потом снова охотится.
С какой быстротой я побежал за своим мешком! Было очень трудно
пробираться с грузом через заросли. Я спешил, боялся, что паук сделает
плот и уплывет без меня. Наконец увидел: сухие листы лежат на старом
месте, на берегу. Видно, плотовый паук так и не появлялся. Напрасно я
спешил. Спрятав мешок за кустом, я стал собирать провизию в дорогу -
цветочную пыльцу, семена, нектар. Но все время поглядывал, не появился ли
паук, не стал ли он вязать плот.
Пришел вечер, а паук все не возвращался. Может быть, он погиб, а
может, я его спугнул и он сооружает плот в другом месте. Я сидел на мешке
у реки, ждал, мечтал.
Вот если бы раздобыть не набухающие в воде надежные веревки и связать
плот!
Где-то у берегов Сицилии, Корсики, Южной Италии живут моллюски, у
которых раковина длиной больше полуметра. Эту огромную раковину моллюск
прикрепляет к скалам нитями. Как прочны должны быть эти нити! Странно,
почему разводят разных шелкопрядов, а не добывают раковинный шелк.
Моллюска, кажется, называют Pinna nobilis.
Настала ночь. В зарослях на берегу было сыро и зябко. Я сидел на
мешке, где лежал дневник, несложный скарб - много разных веревок, ниток, -
и мечтал об удивительных коричневых нитях моллюска, который где-то теперь
ночью под водой прикрепляет большую раковину к скале в Средиземном море,
вспоминал песни на плотах, переправах и паромах, гудки пароходов, на
которых люди легко пересекают реки.
Пришло утро. Паук не появлялся. Может быть, он не помнит, где оставил
листья? Но ведь помнит оса, где она прячет тарантула, которого
парализовала: она уходит от него и потом издалека возвращается, приносит
камешки, закрывает вход в щель. Может быть, плотовый паук погиб?
Надо достать веревки из мешка, попытаться связать плот из тростинок
или из плотных сухих листьев. Но чем их прошить, проколоть? Я отправился
на поиски тростинок, листьев и, отойдя несколько шагов от берега, почти
столкнулся с пауком. Он бежал туда, к своим сухим листьям на берегу.
Я увидел, как он стал выпускать паутину и наматывать ее на листья. Я
подкатил свой мешок вплотную к листьям. Паук меня не заметил - он был
поглощен своей пряжей. Паутина стягивала края листьев; они чуть-чуть
загибались, образуя что-то вроде лодки с высоко загнутыми бортами. Вот он
потащил плот к воде.
Забыты все сомнения, исчезли неразрешимые вопросы. Совсем как у того
диккенсовского героя, который перебрасывал левой рукой через правое плечо
все затруднительные вопросы. Да, как зовут этого героя?..
Паук тащит плот к реке. Я изо всех сил, не отставая от него, тащу
свой дневник. Паук столкнул плот на воду. Я схватил мешок и прыгнул за
ним. Плот закачался.
Да мне, собственно, и незачем вспоминать имя диккенсовского героя...
И мы поплыли.
Лїиїсїтї 14
И мы поплыли. Помню свой испуг, помню, как застучало у меня сердце,
когда плот закачался на волнах. Из воды поднимались стройные, гибкие
стволы деревьев. Я поднял глаза - их вершины где-то очень высоко надо мной
купались и исчезали в синеве. Каждую минуту плот мог наскочить и удариться
о ствол. Я держал шест в руке и как мог направлял плот. Ветер чуть-чуть
курчавил воду. Отражения деревьев изгибались, ломались на поверхности
реки. Неожиданно все мрачнело, темнело вокруг - это плот входил в дрожащую
тень, и я тогда ощущал: подо мной бездна. Но плот выплывал на сверкающую
гладь реки, и я весело поглядывал на мохнатое чудовище - на своего нового
спутника.
Берег все удалялся и удалялся, и в душе появилась надежда: пожалуй,
плот переплывет эту реку, доберется до другого берега, где стоит беседка и
бывают люди. И рука моя касалась непромокаемого мешка, в котором лежал
дневник.
Отрывистое, резкое клокотание пронеслось над гладью реки. Течение
несло меня все быстрее, а звуки нарастали, усиливались. На одном из
поворотов реки из-за толстых деревьев, растущих на берегу, глядели на меня
большие, выпуклые глаза животного. Огромная раскрытая пасть жадно вдыхала
воздух. Кожа подбородка то вздувалась мешком, то опадала, а вместе с ней
замыкались и открывались носовые клапаны... Антракозавр? Земноводное
пермского периода?
Пермский период. Миллионы лет назад в мелких водоемах, речных заливах
и заболоченных низинах обитали зверообразные ящеры, гигантские земноводные
- огромные, неуклюжие, неповоротливые. Менялся климат, моря отступали и
наступали, менялась растительность, и все удивительные ящеры и гигантские
земноводные давно уже погибли от засухи или от холода, а вот одно из них
сохранилось, выжило и смотрит на меня огромными, выпуклыми глазами,
открывает и закрывает свой рот-коробку. Резкое клокотание разносится над
гладью реки, смолкает и опять начинается.
Мы проплыли мимо... лягушки!
Конечно, и в книгах по палеонтологии указывают, что лягушка сродни
антракозавру и что даже по виду она напоминает это гигантское земноводное,
остатки которого находят в отложениях пермского периода. Наверное, наша
лягушка и квакает совсем так, как антракозавр, только в сто - двести раз
тише.
Вдруг плот подскочил и ускорил свой ход. Плотовый паук, мой спутник,
прыгнул на воду и побежал по ней на высоких, длинных ногах ловить добычу.
За ним тянулась крепкая соединительная нить, которую паук прикрепил к
плоту. Эта нить помогала ему возвращаться на плот.
Лїиїсїтї 15
Мы плыли. Металлическим блеском отливали прозрачные крылья существ,
которые сидели на ветках прибрежных деревьев. Птицы? Нет, у каждой такой
птицы - две пары крыльев, очень длинных и узких. Глаза этих крылатых
существ (каждый глаз составлен из множества кусочков - мозаика!)
переливались разными цветами. Пугали меня. А их антенны-усики все время
дрожали, словно ловили движение воздуха. Эти длинные и тонкие "птицы"
неожиданно срывались с места и со страшной быстротой носились над водой.
Они перевертывались. Один миг лежали на спине, словно опираясь на воздух.
Еще миг - уносились вдаль. А на плот падали остатки их добычи.
Стрекозы!
Мимо плота проносились водяные конькобежцы. Широко раскинув ноги -
гигантские иглы, они едва касались поверхности реки и, отталкиваясь от
воды, то и дело прыгали через плот, опускались на воду и исчезали.
Если простую швейную иголку натереть жиром, она будет плавать на
воде. Так и ноги-иглы этих существ, смазанные жировым веществом, скользили
по воде. Это, конечно, водомерки.
Дул легкий ветер. Плот плыл по спокойному течению вдоль берега. Я
тревожно ждал - когда же ветер подгонит плот к противоположному берегу?
Напрасные ожидания! Ветер вовсе не дул в сторону беседки. Что делать? Уж
не заставить ли паука тянуть плот к другому берегу - припугнуть его
крылышками осы? И пусть он тянет плот на своем канате (соединительной
нити). Несколько раз пытался это сделать - не удавалось.
В заводях реки на подводных деревьях сидели животные; у каждого -
вытянутое тело, выпуклые глаза, а рот закрыт... маской.
Маски были разные: шлемовидные, лопатообразные и плоские.
Каждое животное, казалось, застыло, приросло к тому месту, на котором
сидело. Большие круглые глаза неотрывно глядели в одну точку. Неожиданно
то одно, то другое животное резко отбрасывало маску вперед, рычаг на
шарнире расправлялся, а острые когти маски хватали жертву и сразу же
подносили ко рту. Животное пожирало добычу, а маска на рычаге, совсем как
рука, поддерживала еду. Но неожиданно эти животные словно сорвались со
своих подводных деревьев и, прижав к телу ноги, пронеслись с отчаянной
быстротой мимо плота. Они вбирали воду и с огромной силой выпускали ее;
водяные выстрелы следовали с небольшими перерывами и толкали тело
животного вперед.
Да ведь это... личинки стрекоз - личинки, которые скоро превратятся в
стрекоз и будут грациозно и быстро летать над рекой.
Лїиїсїтї 16
Что там зазолотилось вдали? Мы подплывали к острову. Чьи-то огромные
лапы высунулись из воды и уцепились за край этого острова.
Из воды поднялось и стало взбираться на остров животное, на первый
взгляд чем-то по форме и очертаниям напоминавшее крокодила.
Зубчато-волнистый гребень тянулся по всей спине. Животное легло на бок, и
я увидел его оранжевое брюхо с темными пятнами. Золотисто-желтые глаза
следили за мной. Ужасный ящер!
Течение гнало плот прямо на остров.
Все более явственно и четко вырисовывался зубчатоволнистый гребень
ящера. Вот он спустился с острова. Гребенчатый хвост ударил по воде. Плот
сильно закачался. Ящер, рассекая воду, приближался к нему. Паук
подпрыгнул, в испуге заметался на плоту. Я и не заметил, как он оборвал
свою нить и исчез. Плот с привязанным на нем грузом - моим мешком -
закрутился, завертелся. Я упал, очутился в воде и увидел: где-то далеко
бежал по волнам плотовый паук и его преследовал зубчатый гребень - ящер!
Держась в воде и цепляясь за край плота, я пытался взобраться на
него, но меня отнесло. Мое суденышко уплывало все дальше и дальше вместе с
мешком, в котором был мой дневник. Выбиваясь из последних сил, я поплыл за
ним.
Вдали, на повороте реки, торчали из воды какие-то деревья. Они на
время задержали плот. Я успел доплыть, взобрался на него. Мешок с
дневником был цел. Оглянулся: ни острова, ни ящера, ни паука - хозяина
плота - не было видно.
Течение опять подхватило мой плот, и я поплыл.
Я стал думать: "Вот мне кажется, что верстами измеряется глубина воды
под плотом, а ведь на самом деле я плыву только по ручейку". Надо все
ставить на свои места: не надо лягушку принимать за антракозавра. И не
птицы с блестящими прозрачными крыльями летали над моим плотом, а
стрекозы, обыкновенные стрекозы. А странные существа с масками - личинки
стрекоз.
А
...Закладка в соц.сетях
