Жанр: Социология и антропология
Избр. труды по языкознанию и культурологии
... английский, наименее консервативный из индоевропейских
языков, имеет значительное количество общих структурных
черт с таким отдаленным по времени языком, как санскрит,
в противоположность, например, отсутствию таких сходств с баскским
или финским. Или: как бы ни различались айсорский, современный
арабский и семитские языки Абиссинии, они обнаруживают многочисленные
сходные черты в фонетике, лексике и в структуре, которые
резко отделяют их, например, от турецкого языка или африканских
языков в верховьях Нила.
238
1^Я
1 ^ ^e'^l"
й-.ч'-^ ^^а
Причины языковых изменений, включающие много чрезвычайно
сложных психологических и социологических процессов, еще не получили
удовлетворительного объяснения, однако существует некоторое
количество общих явлений, наличествующих достаточно явственно.
Исконные изменения могут, в практических целях, отделяться от
изменений, обусловленных контактами с другими языковыми общностями.
Вообще говоря, между этими двумя группами изменений может
и не существовать четкой демаркационной линии, так как язык
каждого индивида представляет собой особое психологическое единство,
вследствие чего все исконные изменения в конечном счете могут
рассматриваться как особенно далекие или утонченные формы изменений,
обусловленных контактами. Но это различие имеет, однако,
большое практическое значение, тем более что среди антропологов и
социологов существует тенденция обращаться со всеми языковыми
изменениями как с изменениями, возникшими под влиянием внешних
этнических и культурных воздействий. Огромное количество исследований
по истории конкретных языков и языковых групп очень
ясно показывает, что наиболее мощными дифференцирующими факторами
являются не внешние влияния, как они обычно понимаются,
а скорее очень медленные, но могущественные неосознаваемые изменения
в одном и том же направлении, которые заложены в фонематических
системах и морфологии самих языков. Эти "тенденции"
развития в значительной степени обусловлены неосознаваемым чувством
формы и становятся неизбежными из-за неспособности человеческих
существ реализовать идеальные модели раз и навсегда установленным
образом.
Языковые изменения подразделяются на фонетические изменения,
изменения формы и изменения в словаре. По-видимому, важнейший
и наименее доступный прямому наблюдению тип - это фонетические
изменения. Факторы, способствующие фонетическим изменениям, вероятно,
очень сложны и, несомненно, включают действие скрытых
символизмов, определяющих взаимоотношения разных возрастных
групп. Однако не все фонетические изменения могут быть объяснены
в терминах социального символизма. Представляется, что многие из
них связаны с действием бессознательных стремлений к экономии
усилий при произнесении звуков или звукосочетаний. Самая поразительная
черта внутренних фонетических изменений - это высокая
степень их регулярности. Именно эта регулярность, чем бы она ни
была вызвана в конечном счете, в большей мере, чем какой-либо
другой отдельный фактор, обеспечивает завидную степень точности,
достигнутую лингвистикой как исторической дисциплиной. Изменения
грамматической формы нередко следуют по пятам за разрушительными
фонетическими изменениями. Во многих случаях можно увидеть,
как нерегулярности, вызванные дезинтегрирующим воздействием
фонетических изменений, "разутюживаются" аналогическим распространением
более регулярных форм. Суммарный результат этих
корректировочных изменений ощутимо видоизменяет многие детали
языковой структуры - нередко даже ее основные характеристики.
Изменения в лексике вызываются весьма разнообразными причинами,
большинство которых носит культурный (а не чисто языковой) характер.
Например, слишком частое употребление слова может превратить
его в избитое общее место, так что возникает необходимость
заменить его новым словом. С другой стороны, изменение установки
может сделать некоторые слова со свойственными им традиционными
оттенками значения неприемлемыми для более молодого поколения,
так что они склонны устаревать. Возможно, важнейший источник
изменений словарного состава - создание новых слов по аналогии
с несколькими конкретными словами.
Из языковых изменений, связанных с более очевидными типами
контакта, наиболее важную роль в истории языка сыграло "заимствование"
слов через языковые границы. Это заимствование, естественно,
идет рука об руку с взаимопроникновением культур. Анализ
происхождения слов некоторого языка нередко представляет собой
убедительное свидетельство того, каково было направление культурного
влияния. Например, наша английская лексика весьма сильно
расслоена в культурном отношении. Различные пласты заимствований
из античной латыни, средневекового французского, латыни и греческого
гуманистов эпохи Возрождения и современного французского
служат довольно точным средством измерения времени, масштаба и
характера различных иностранных культурных влияний, которые
способствовали формированию английской цивилизации. Знаменателен
с исторической точки зрения факт отсутствия немецких заимствований
в английском языке вплоть до самого последнего времени
(при том, что в эпоху Возрождения и позднее было заимствовано
множество итальянских слов). Проникновение культурно значимых
слов, обозначающих понятия, относящиеся к искусству, литературе,
церкви, военному делу, спорту, бизнесу, содействовало росту межнациональной
лексики, призванной преодолеть эффект изоляции, вызванный
тем, что и сегодня в мире говорят на многих языках. Такие
заимствования были многосторонними, но число действительно важных
языков-источников удивительно невелико. Наиболее значительные
среди них - китайский, заимствованиями из которого пронизана
лексика корейского, японского и вьетнамского языков; санскрит, воздействие
которого на культурную лексику Центральной Азии, Индии
и Индокитая было огромно; арабский, греческий, латинский и французский.
Английский, испанский и итальянский также имели большое
значение как источники культурных заимствований, но их воздействие
на другие языки представляется не столь сильным. Культурное
воздействие языка не всегда прямо пропорционально его собственной
литературной значимости и месту, занимаемому в мировой культуре
его носителями. К примеру, древнееврейский, будучи языком, передающим
чрезвычайно значимую культурную традицию, не оказал
столь значительного влияния на другие языки Азии, как арамейский,
один из родственных ему семитских языков.
^ " r
Фонетическое влияние иностранного языка может быть весьма значительно,
и есть веские основания утверждать, что диалектные особенности
часто возникают как результат бессознательного переноса
фонетических навыков языка, воспринятого в детстве, на язык, выученный
позднее. Независимо от этих изменений, происходящих в
речи, можно отметить тот замечательный факт, что характерные фонетические
особенности имеют тенденцию к распространению на обширных
территориях, вне зависимости от лексики и строя языков,
вовлеченных в этот процесс. Один из самых поразительных примеров
подобного распространения можно обнаружить среди индейских языков
Тихоокеанского побережья Калифорнии, Орегона, Вашингтона,
Британской Колумбии и южной Аляски. Здесь имеется много языков,
принадлежащих, насколько мы можем судить, к генетически не родственным
группам, но имеющих много общих важных и характерных
фонетических особенностей. Сходным образом распределены одни и
те же фонетические особенности одновременно в славянских и не
родственных им угро-финских языках. Подобные процессы фонетической
диффузии возникают потому, что двуязычные носители бессознательно
способствуют переносу фонетических особенностей через
обширные территории. Человек на первобытной стадии развития существует
не замкнуто, и двуязычие, возможно, играет столь же важную
роль в общении различных групп на этом этапе, как и на более
развитых.
Существуют разные мнения относительно чисто морфологического
воздействия одного языка на другой в противоположность более
внешним фонетическому и лексическому влияниям. Несомненно, эти
влияния следует принимать во внимание, но нельзя преувеличивать
их значение. К примеру, несмотря на то, что семитские и индоевропейские
языки столетиями находились в контакте, мы не знаем ни
одного языка, в строении которого соединились бы черты этих языковых
групп. Точно так же и в японском, изобилующем лексическими
заимствованиями из китайского, нельзя найти никаких следов влияния
структуры китайского языка.
Один из видов воздействия, не являющийся ни собственно лексическим,
ни формально-языковым в обычном смысле слова, до сих
пор привлекал к себе недостаточно внимания: это воздействие семантической
модели (meaning pattern). Для современной европейской
культуры примечательно, например, то, что конкретные выражения,
служащие для передачи определенных идей, могут чрезвычайно различаться
от языка к языку, но объемы их значений стремятся к
уподоблению, так что лексика одного языка во многом представляет
собой психологический и культурный перевод лексики другого. Простой
пример такого рода - перевод выражений типа Your Excellency
'Ваше превосходительство' эквивалентными, но этимологически не
родственными выражениями в русском языке. Другой пример подобного
рода - любопытный параллелизм терминов родства в английском,
французском и немецком языках. Такие термины родства, как
mother-in-law 'теща, свекровь', belle-mere 'теща, свекровь' и
Schwiegermutter 'теща, свекровь', не эквивалентны, строго говоря,
ни этимологически, ни по своему буквальному значению, но построены
они совершенно одинаковым образом. Так, mother-in-law 'теща,
свекровь' и father-in-law 'тесть, свекор' соответствуют в системе терминов
родства выражениям belle-mere 'теща, свекровь' и beau-pere
'тесть, свекор', а также Schwiegermutter 'теща, свекровь' и
Schwiegervater. Эти выражения ясно показывают диффузное распространение
лексической модели, которая, возможно, выражает, в свою
очередь, растущее ощущение равнозначности родства по крови и родства
по браку.
Важность языка в целом для определения, выражения и передачи
культуры не подлежит сомнению. Роль языковых элементов - их
формы и содержания - в более глубоком познании культуры также
ясна. Из этого, однако, не следует, что между формой языка и формой
обслуживаемой им культуры существует простое соответствие.
Тенденция рассматривать языковые категории как непосредственное
выражение внешних культурных черт, ставшая модной среди некоторых
социологов и антропологов, не подтверждается фактами. Не
существует никакой общей корреляции между культурным типом и
языковой структурой. Изолирующий, агглютинативный или флективный
строй языка возможен на любом уровне цивилизации. Точно так
же отсутствие или наличие в каком-либо языке, например, грамматического
рода не имеет никакого отношения к пониманию социальной
организации, религии или фольклора соответствующего народа.
Если бы такой параллелизм существовал, как это иногда полагают,
было бы невозможно понять быстроту, с которой распространяется
культура, несмотря на наличие глубоких языковых различий между
заимствующим и дающим народами.
Иными словами, культурное значение языковой формы лежит скорее
в подоснове, чем на поверхности определенных культурных стереотипов.
Как свидетельствуют факты, очень редко удается установить,
каким образом та или иная культурная черта оказала влияние
на базовую структуру языка. До известной степени такое отсутствие
соответствия может быть обусловлено тем обстоятельством, что языковые
изменения протекают иными темпами, чем большинство культурных
изменений, происходящих обычно с большей скоростью. Если
не говорить об отступлении перед другими языками, занимающими
его место, языковое образование, главным образом благодаря своему
бессознательному характеру, сохраняет независимое положение и не
позволяет своим основным формальным категориям поддаваться серьезным
влияниям со стороны меняющихся культурных потребностей.
Если бы формы культуры и языка даже и находились в полном
соответствии друг с другом, природа процессов, содействующих языковым
и культурным изменениям, быстро нарушила бы это соответствие.
Это фактически и имеет место. Логически необъяснимо, почему
мужской, женский и средний роды в немецком и русском языках
сохраняют свое существование в современном мире, но всякая намеренная
попытка уничтожить эти необязательные роды была бы бесплодной,
так как обычный носитель языка фактически и не ощущает
здесь каких-либо несуразностей, усматриваемых логиками.
Другое дело, если мы перейдем от общих форм к элементам содержания
языка. Лексика - очень чувствительный показатель культуры
народа, и изменение значений, утеря старых слов, создание
или заимствование новых - все это зависит от истории самой культуры.
Языки очень неоднородны по характеру своей лексики. Различия,
которые кажутся нам неизбежными, могут полностью игнорироваться
языками, отражающими совершенно иной тип культуры,
а эти последние в свою очередь могут проводить различия, непонятные
для нас.
Подобные лексические различия выходят далеко за пределы имен
культурных объектов, таких, как наконечник стрелы, кольчуга или
канонерка. Они в такой же степени характерны и для ментальной
области. В некоторых языках, например, очень трудно выразить разницу,
которую мы чувствуем между to kill 'убить'и to murder 'совершить
убийство', по той простой причине, что правовые нормы,
определяющие наше употребление этих слов, не представляются естественными
для всех обществ. Абстрактные термины, которые столь
необходимы для нашего мышления, редко встречаются в языках народов,
формулирующих нормы своего поведения более прагматически.
С другой стороны, наличие или отсутствие абстрактных имен
может быть связано с особенностями формальной организации языка.
Существует большое количество "примитивных" языков, структура
которых позволяет с легкостью создавать и использовать абстрактные
имена действия и качества.
Существуют и иные, более специальные, языковые стереотипы,
представляющие особый интерес для социологов. Один из них заключается
в наложении табу на определенные слова и имена собственные.
Например, очень широко распространенным обычаем среди
примитивных народов является табу, которое накладывается не только
на употребление имени недавно умершего человека, но и на любое
слово, которое ощущается говорящими как этимологически связанное
с этим именем. Это приводит к тому, что соответствующие понятия
выражаются описательно или же необходимые термины заимствуются
из соседних диалектов. Иногда определенные имена или слова являются
особо священными и поэтому могут произноситься только в
особых условиях, в соответствии с чем возникают чрезвычайно странные
модели поведения, направленные на то, чтобы воспрепятствовать
использованию таких запрещенных слов. Примером является обычай
евреев произносить имя бога не как Ягве или Иегова, но как Адонай
'мой господь'. Такие обычаи кажутся нам странными, но не менее
странным для многих примитивных народов может показаться наше
стремление всячески избегать произнесения "неприличных" слов в
нормальных социальных ситуациях.
Другим видом особых языковых явлений является употребление
эзотерических выражений, как, например, паролей или специальной
терминологии, используемой при различных церемониях. У эскимосов,
например, знахари употребляют особую лексику, непонятную
для тех, кто не является членом их "гильдии". Специальные диалектные
формы или иные особые языковые стереотипы широко применяются
примитивными народами в текстах их песен. В некоторых
случаях, как в Меланезии, на тексты песен оказывают влияние соседние
диалекты. Подобные явления представляют забавную аналогию
с нашим обычаем петь песни скорее по-итальянски, по-французски
или по-немецки, чем по-английски, и очень возможно, что исторические
процессы, приведшие к параллельным обычаям, обладают
схожей природой. Можно упомянуть еще и о воровских жаргонах и
детских тайных языках. Это приводит нас к специальным жестовым
языкам, многое из которых непосредственно основываются на звуковой
или письменной речи. Они, видимо, существуют на всех уровнях
культуры. Язык жестов равнинных индейцев Северной Америки возник
в результате потребности в средстве общения для племен, говорящих
на взаимно непонятных языках. В рамках христианской религии
можно отметить возникновение языка жестов у монахов, давших
обет молчания.
Не только язык или лексика, но даже и внешние формы его
письменной фиксации могут приобретать значение символов сентиментального
или социального различия. Так, хорватский и сербский
представляют в общем один и тот же язык, но они используют разные
письменные формы: первый употребляет латинские буквы, а второй -
кириллицу греческой православной церкви. Это внешнее различие,
связанное с религиозными различиями, обладает важной функцией
препятствовать народам, говорящим на близких языках или диалектах,
но в силу причин эмоционального характера не желающим образовать
более крупное единство, осознать, насколько они на самом
деле близки.
Отношение языка к национализму и интернационализму представляет
ряд интересных социологических проблем. Антропология проводит
строгое различие между этническими образованиями, основанными
на единстве расы, на единстве культуры и на единстве языка.
Выясняется, что они не обязательно должны совпадать, да они и
фактически редко совпадают. Всяческое подчеркивание национализма,
характерное для нашего времени, привело к тому, что вопрос о
символическом значении расы и языка приобрел новое значение, и
что бы ученые ни говорили, обычный человек склонен видеть в культуре,
языке и расе только различные аспекты единого социального
образования, отождествляемого обычно с такими политическими единицами,
как Англия, Франция, Германия и т.д. Указать, как это с
легкостью делают антропологи, что культурные единства и национальные
образования перекрывают группировку по языкам и расам,
еще не значит для социологов разрешить эту проблему, так как они
чувствуют, что понятие нации или национальности для человека, не
рассматривающего их аналитически, включает в себя - обоснованно
или необоснованно - понятие как расы, так и языка. С этой точки
зрения действительно представляется безразличным, подтверждают
ли история и антропология популярные представления о тождественности
национальности, языка и расы или нет. Важнее то обстоятельство,
что каждый конкретный язык стремится превратиться в надлежащее
выражение национального самосознания и что, невзирая на
все противодействие специалистов по физической антропологии, такая
группа будет создавать для себя самой некоторую расу, которой придется
приписать мистическую способность создания двуединства некоторого
языка и некоторой культуры, выражающего ее психические особенности.
Что же касается языка и расы, то в прошлом большинство человеческих
рас действительно отграничивалось друг от друга благодаря
значительным языковым различиям. Но этому обстоятельству, однако,
не следует придавать большого значения, так как языковая дифференциация
в пределах одной расы столь же значительна, как и
та, которая может быть обнаружена по разные стороны расовых границ,
хотя эти два вида дифференциации никоим образом не соответствуют
границам более дробных расовых единств. Даже важнейшие
расовые образования не всегда четко разделяются языками. Это, в
частности, имеет место в случае с малайо-полииезийскими языками,
на которых говорят народы, в расовом отношении столь же различные,
как малайцы, полинезийцы и темнокожие меланезийцы. Ни один
из великих языков современности не следует за расовыми делениями.
На французском, например, говорит чрезвычайно смешанное население,
куда входит северный тип на севере Франции, альпийский -
в центре и средиземноморский - на юге, причем все эти расовые
подгруппы свободно расселяются и в других частях Европы.
Хотя языковые различия всегда были важными символами различий
в культуре, однако лишь в последнее время, с его чрезмерным
развитием идеала суверенной нации и вытекающим отсюда стремлением
обнаруживать языковые символы, служащие этому идеалу суверенности,
языковые различия стали факторами, способствующими
антагонизму. В Древнем Риме и во всей средневековой Европе было
множество различий в культуре, параллельных языковым различиям.
Политический статус римского гражданина или факт принадлежности
к римско-католической церкви как символ места, занимаемого индивидом
в обществе, имел гораздо большее значение, чем тот язык или
диалект, на котором он говорил. Вероятно, столь же некорректно
было бы утверждать, что языковые различия виноваты в национальном
антагонизме. Представляется значительно более разумным предположить,
что политическая и государственная единица, будучи уже
единожды образована, использует господствующий язык как символ
своей идентичности, откуда постепенно и возникает специфически
современное ощущение, что всякий язык как таковой должен быть
выражением четко определенной национальной принадлежности.
В прежнее время, по-видимому, почти не делалось систематических
попыток навязать язык народа-победителя подчиненному народу,
хотя в результате процессов, связанных с распространением культуры,
нередко случалось, что такой язык завоевателя постепенно перенимался
порабощенным населением. Об этом свидетельствует распространение
романских языков и современных арабских диалектов.
С другой стороны, видимо, столь же часто группа завоевателей оказывалась
культурно и лингвистически поглощенной, а ее собственный
язык - исчезал, не угрожая непременно привилегированному положению
самой этой группы. Так, в Китае иностранные династии всегда
подчинялись более высокой культуре китайцев и перенимали их язык.
Таким же образом индийские мусульмане-могулы, оставаясь верными
своей религии, сделали один из индийских диалектов крупным литературным
языком мусульманской Индии - хиндустани. Однозначно
репрессивное отношение к языкам и диалектам подчиненных народов,
как кажется, характерно только для политического курса европейских
стран в относительно недавнее время. Попытка царской
России уничтожить польский язык, запретив его преподавание в школах,
и столь же репрессивная политика современной Италии, пытающейся
уничтожить немецкий язык на территории, недавно отторгнутой
у Австрии, - яркие примеры усиленного подчеркивания роли
языка как символа политической лояльности в современном мире,
Чтобы противостоять этим репрессивным мерам, национальные
меньшинства часто стремятся поднять свой язык до положения полностью
общепризнанного средства выражения культурных и художественных
ценностей. Многие из этих возрожденных или полуискусственных
языков вошли в употребление на волне сопротивления политической
или культурной враждебности. Таковы гаэльский язык в
Ирландии, литовский язык в недавно созданной республике, иврит
сионистов. Другие языки такого рода вошли в употребление более
мирно, вследствие живого интереса к местной культуре. Таковы современный
провансальский язык на юге Франции, нижненемецкий в
северной Германии, фризский язык и норвежский лансмол. Остается
весьма неясным, смогут ли в перспективе иметь успех эти постоянные
попытки создать настоящие культурные языки на базе местных диалектов,
которые уже давно потеряли былую литературную значимость.
Неспособность современного провансальского удерживать свои
позиции и весьма сомнительный успех гаэльского языка заставляют
полагать, что вслед за нынешней тенденцией воскрешать малые языки
придет новая нивелировка речи, более удобно выражающая постепенно
растущую интернационализацию.
Логическая необходимость в международном языке в наше время
приходит в странное противоречие с тем безразличием и даже враждебностью,
с которой большинство людей относится к самой возможности
его существования. Предпринимавшиеся попытки решения этой
проблемы, из которых практически наиболее успешным было, вероятно,
создание эсперанто, затронули лишь небольшой процент людей,
чей интерес к международным делам и запросы, возможно, и привели
к желанию иметь простое и стандартизованное средство международного
общения, по крайней мере, для определенных целей. В то же
время в малых европейских странах, таких, как Чехословакия, успех
эсперанто был умеренным, и ясно почему.
Сопротивление международному языку мало обосновано как с точки
зрения логики, так и с точки зрения психологии. Предполагаемая
искусственность такого языка, как эсперанто или любых других предлагавшихся
эквивалентных ему языков, нелепо раздута, ибо на самом
деле в этих языках нет практически ничего такого, что бы не было
взято из общего фонда слов и форм, развившихся в европейских
языках. Такой международный язык, конечно, может иметь лишь
статус вторичной формы речи, предназначенной для строго ограниченных
целей. С этой точки зрения изучение искусственного международного
языка представляет не более трудную психологическую
проблему, чем изучение любого другого языка, который усваивается
во взрослом состоянии по книгам с сознательным применением грамматических
правил. Отсутствие интереса к проблеме международного
языка, несмотря на настоятельную нужду в нем, - блестящий пример
того, сколь мало общего с усвоением языковых навыков имеет логическая
или интеллектуальная необходимость. Приобретение даже самого
поверхностного знания иностранного языка можно до некоторой
степени уподобить отождествлению с народом или культурой. Чисто
инструментальная ценность такого знания нередко равна нулю.
Недостаток любого сознательно конструируемого международного
языка состоит в том, что такой язык не ощущается как представитель
отдельного народа или культуры. Поэтому его изучение имеет крайне
невысокую символическую значимость для взрослого человека
...Закладка в соц.сетях
